А где-то рядом идёт война…

К забору, чуть повыше Михасика, плотным бугорком прилепился снежок. Дремавший возле скамейки Тобик настороженно приподнял ухо, глухо рыкнул. С противоположной стороны улицы, от группы местных мальчишек отделился розовощёкий крепыш с игрушечным автоматом в руках. Он, то и дело поправляя сползавшую на глаза солдатскую шапку-ушанку, окликнул Михасика:

– Слышь, пацан, давай к нам! Бойцов не хватает. Ты за кого – за них или за нас?

Мальчишка, не дождавшись ответа, подбежал ближе:

– Чего молчишь?! – С досадой махнул рукой – Да ну тебя… Малахольный какой-то!

Михасик вдруг выхватил из рук сверстника игрушку и принялся колотить автоматом об угол лавки.

– Ты что?!! Ополоумел совсем? – Мальчишка замахнулся на обидчика, но злобный рык собаки остановил его. Крепыш умчался к товарищам, занятым строительством снежной крепости. Размахивая руками, начал рассказывать им о случившимся. Назревала потасовка. Михасик, размазывая по лицу слёзы, повернул в сторону дома. Пёс затрусил рядом.

Во дворе дома в несколько рядов разноцветными флагами трепыхалось бельё. Михасик сдёрнул с верёвки зелёный в жёлтую клетку женский головной платок. Зарывшись в платок лицом, стал медленно оседать. Вокруг ребёнка с громким лаем бестолково кружил пёс. На шум из дома выскочил кряжистый мужчина, в овечьей выделки, безрукавке. Второпях, на ходу натягивая на ногу валенок, он зацепился за порог. Теряя равновесие, в последний момент ухватился свободной рукой за косяк двери. Наконец, справившись с валенком, подбежал к мальчику и поднял его на руки. Собака ревностно лая, бежала рядом.

– Ну, что ты, что ты, малец? Обидел кто? Так я ему, обидчику твоему так наподдам, мало не покажется! – Пытался успокоить малыша мужчина.

– Вот ведь баба какая! – Позже отчитывал он жену. – И чего тебе эта стирка далась?

На кухне просто, но добротно оставленного дома суетилась женщина с гладко зачёсанными, собранными на затылок седыми волосами. Она наспех вытерла о фартук, повязанный поверх домашнего цветастого халата, испачканные мукой руки и, оправдываясь, принялась раздевать малыша.

– Так платок был тряпка тряпкой, весь замусоленный, в грязи вываленный. Хотела в божеский вид привести. Всё ж память о матери как-никак.

Ласково приговаривая, осторожно, разжала ребёнку пальцы:

– Давай, миленький, платочек пока уберём. Я его вот сюда, над печкой повешу, пусть подсохнет. Потом пройдусь по нему утюжком. А то он мокренький, мятый. Давай сюда, ничего с ним не случится… – Забрала платок, встряхнула от снега.

– Хотела, хотела… Шалёнка-то мамкой пахла. Не забыл ещё, тоскует. А теперь стиральным порошком будет вонять. Эх, дурья твоя башка! Поди, теперь успокой его! – Беззлобно выругался хозяин дома. Подхватив малыша на руки, зашагал с ним по комнате. Покачивая, тонким голосом неумело затянул:

– Жили у бабуси, два весёлых гуся… Ничё, ничё, поплачь, полегчает… Один серый, другой белый… Сейчас братишка твой, Андрейка-воробейка, с учёбы вернётся. Тётя Тася стол накроет. Вон пирожки сладенькие затеяла, специально для тебя… Ииэх, два весёлых гуся! Покушаем, потом кораблик с тобой сядем мастерить. Весной его в дальнее плавание отправим, да? – Михасик закрыл глаза, затих.

Гремя рукомойником тётка Тася посетовала:

– Сколько времени прошло, а всё никак не обвыкнется. Бедный, не повезло мальчонке. – Кивнула головой в сторону спальни, бросила мужу:

– Клади на кровать, заснул уже. Тот, направляясь к кровати, шикнул на супругу хозяин дома:

Да угомонись ты, наконец! Иди на стол накрывай, ужинать пора… – Одной рукой придерживая малыша, мужчина сдёрнул с кровати шерстяной плед. Разбросав сложенные пирамидкой подушки, опустил мальчика на кровать. Укрыв заботливо пледом, вышел из комнаты и задёрнул занавеску, которая отгораживала спальню.

Тёткины причитания прогнали навалившуюся на Михасика дрёму. Скрипнула кровать. Это Тобик пробрался под одеяло. Пристроился в ногах и мирно засопел. Михасику вспомнилась недавняя встреча с мальчишкой, его снежная перестрелка с приятелями. Если бы они знали, что такое настоящая война, ни за что в неё играть не стали. И это дурацкое: «а ты за кого?» Однажды, в самом начале войны, Михасик задал такой же вопрос старшему брату Андрейке. Тот укорил его:

– Нянькайся тут с тобой! Если бы не ты да мамка, удрал давно. Автомат раздобыл. Показал гадам, где раки зимуют!

– А где раки зимуют? – поинтересовался Михасик.

– Где надо, там и зимуют.– Отрезал Андрейка.

– А ты за кого бы воевать пошёл? – не унимался Михасик. Андрейка почему-то разозлился. Запустил в угол подвернувшуюся под руку чурку. – Ни за кого. Сам за себя… – помолчал, потом добавил. – За тебя вот, малого, неразумного. За мамку. За батю. За дом наш. За Тобика… Спи и не задавай глупых вопросов.

*****

Мама… Михасик никогда не забудет тот день. Их разбудил нарастающий гул. Дом содрогнулся от разорвавшегося неподалёку снаряда.

Мама откинула крышку подпола и торопливо принялась зашвыривать вещи:

– Живо вместе с одеялами вниз! Быстрее! Андрей, помоги Михасику… – спустила их в погреб.

– Сыночка, вон тот мешочек с сухарями переставь, чтобы не подмокли! Свечи, спички туда же. Михасик, держи своего зайца. Вот ещё одёжка…

Михасик разразился плачем, стал карабкаться наверх:

– А Тобик где? Тоби, Тоби!

– Сейчас, найду твоего Тобика, успокойся. Вот он, под кровать забился! Полезай обратно! Не бойся, солнышко, я рядом. На, держи мой платок. Вот молодец. Сейчас тоже спущусь. Сапожки только с курточками прихвачу и быстренько к вам. Я подпол прикрою, чтобы Тобик не выскочил… Вот так… не бойтесь, родные! Сейчас свечу зажжём. Сейчас, сейчас я тут… – Взрыв заглушил последние слова матери. Взрывной волной выбило оконные рамы. Рухнувшей крышей придавило крышку подпола… и маму. Она осталась лежать там, наверху. Прижав к груди Михаськины валенки и Андрейкину куртку.

*****

Сколько они просидели в погребе – Михасик не знает. Помнит лишь мерцающую во тьме свечу, пляшущие тени на стене и Андрейку. Он крепко прижимал Михасика к себе и всё говорил, говорил, говорил. Но Михасик его не слышал. Этот противный воющий гул в голове, который, как он ни силился, не мог перекричать…

Сначала на него навалились ужас, страх. А потом Михасику стало всё равно. Покачиваясь из стороны в сторону, он безостановочно повторял: а мама? а мама? а мама…

Андрейка напрасно пытался вытащить из его рук клетчатую материю. Михасик не подпускал к себе брата. Словно ёжик, свернулся клубком. Подтянув колени к подбородку, прятал лицо в мамин платок.

Тогда Андрейка стал кричать на Михасика, обзывал нытиком и трусом. Затем брат кинулся к полке, заставленной разными мамиными консервациями. Нашарил там сечку для капусты, принялся рубить крышку подпола. Но топорик отскакивал от просмоленного, задубевшего, словно сталь, дерева. Родной дом стал для них могилой. Андрейка швырнул сечку под лесенку и обессилено опустился на матрас. Слёз не было. Отчаяние и жуткая усталость забрали остатки сил. Это конец. Мысли путались, то и дело, выдёргивая из потухающего сознания картинки прошлого.

Вот он, Андрейка, чуть меньше Михасика, высоко взлетает в небо. Ему вовсе не страшно. Он знает: в крепких отцовских руках нечего бояться. Раскинув руки, словно птица крылья, просит подкинуть выше, ещё выше, к самому солнцу! Отец раскатисто смеётся и прижимается к Андрейке тёплой щетинистой щекой.

– Орлёнок ты мой! К солнцу нельзя, крылья спалишь. Лети домой, мамка, поди, заждалась. Завтра ещё полетаем.

– До самого, самого неба?

– До него, самого. А сейчас, брат, пора кушать и спать.

– А ты? А я в ночную смену.

Отец опускает Андрейку на землю и легонько подталкивает к дому. Машет рукой.

– Беги. Пока-пока! Завтра увидимся.

Но завтра для отца уже никогда не наступит.

Ночью Андрейку разбудил длинный, несмолкающий гудок. Со всех дворов выскакивали заспанные люди и бежали на зов гудка, к угольному карьеру. Андрейка, в ожидании мамы, долго бродил по пустому дому. Впервые здесь, в родных стенах, ему было одиноко и страшно. Он вернулся в кровать и накрылся с головой одеялом. Наконец, вой прекратился. Андрейка вновь погрузился в тревожный, беспокойный сон. Разбудила его без конца хлопающая входная дверь, приглушённые голоса взрослых.

Наверное, папка с работы вернулся. Андрейка затаился под одеялом в радостном предвкушении. Сейчас он как выскочит из-под одеяла, как кинется отцу на шею – ни за что не увернётся!

Но время шло. Отец так и не заглянул в комнату. Голоса взрослых за дверью звучали громче, началась непонятная суматоха. Половицы скрипели на разные лады под незнакомыми, грузными шагами. От обиды у Андрейки защипало в носу. Наверное, про него забыли. Раз так, останется под одеялом, в кровати, до конца своей жизни. Вот умрёт от голода, пусть знают! Чего родители должны знать, Андрейка придумать не успел. Кто-то вошёл в комнату и осторожно откинул уголок одеяла.

– Робятёнок мой дорогой, та ты чего это удумал под одеялом хорониться? Задохнешься, чай не зима во дворе! Ну-ка, вылазь, вылазь. Дай, полюбуюсь на племяшика родного.

Незнакомый дядька с наголо бритой головой, бесцеремонно вытащил Андрейку из-под одеяла и усадил к себе на колени. Затем пару раз подкинул вверх:

– Ехали, ехали, наконец, приехали, бумс! Ну, будем знакомы – дядько Иван. Смешно сдвинул седые кустистые брови, подкрутил с одной стороны кончик пушистых усов.

– Чего молчишь, неужели немой? Ну-ка, открой рот. Так, язык на месте. Оробел что ли? – Дядька потрепал Андрейку за щёку, принялся щекотать усами его голый живот. Андрейка зашёлся смехом. Дядька довольно покрутил головой. – Наконец, растормошился. Давай одевайся и дуй к столу. Потом на рыбалку с тобой пойдём. Покажешь, где тут речка у вас?

У стола, в мамином фартуке и косынке, суетилась немолодая, чуть полноватая женщина с грустным заплаканным лицом. Андрейка поискал глазами мать, затем вопросительно посмотрел на дядю. Тот успокаивающе улыбнулся:

– Мамы нет, она в город по делам уехала. Там, говорят, с раннего утра младенчиков в «Детский мир» завезли. Ты ведь заказывал мамке братца? Вот за ним и поехала. И папка с ней…

Женщина глухо вскрикнула, зажав рукой рот, выскочила из кухни. Дядя Иван горестно вздохнул, пододвинул Андрейке стул.

– Не обращай внимания на тётю Тасю. Это она после дальней дороги ещё никак не отойдёт. Растрясло маленько на ухабах. Шутка ли сотни километров за полночи на машине отмахать. Давай, налегай на блинцы, пока не подостыли. С чем любишь, со сметаной, вареньем? Тётя Тася у нас кухарка знатная, только успевай за обе щеки закладывать…

Андрейка не заметил, как прошёл день, другой. С дядей Иваном было очень интересно. Он знал много разных историй. Оказывается, когда-то тот был капитаном большого трёхпалубного корабля и даже побывал в разных странах.

Андрейка заворожено наблюдал за тем, как деревянная чурочка под дядиной стамеской превращается в маленький корабль, с кормой и трубами. Он торопил дядю, спрашивал, успеет ли закончить до папиного приезда. Дядя Иван почему-то хмурился и отмалчивался. А у тёти Таси глаза всё время были на мокром месте. Она постоянно вздыхала и гладила Андрейку по голове, как маленького. Это очень злило, но он не подавал вида, боялся обидеть. Дядина жена была хорошей, доброй. Наверное, это у неё от усталости, от постоянных хлопот и забот по дому. Вот зачем-то зеркало простынёй занавесила, велела дяде из большой комнаты лишнюю мебель вынести. В последнее время в доме побывало много людей. Некоторых Андрейка хорошо знал, других видел впервые. Они с дядей о чём-то тихо переговаривались, предлагали свою помощь. Одна тётенька сунув Андрейке в руки липкий петушок, спросила:

– Как же ты теперь один, без папки будешь? Сиротинушка…

Дядя Иван вытолкал тётеньку из комнаты, зло хлопнул дверью.

– Не слушай, Андрей, никого. Какой ты сирота? У тебя мамка есть, братик народился, мы с тётей Тасей рядом. Ничего, выдюжим, прорвёмся! Собирайся, поедем с братом твоим знакомиться. Имя придумал ему?

Андрейка кивнул головой. Они с папой загадали: если народится брат, то будет зваться как дедушка, папин папа – Михасем. Дядя Иван удивился:

– А девчонку что, не ждали?

– Нет. Папа сказал: «Быть Михасику и точка!» Мама тогда поддразнивала его: «Ага, конечно быть. С голубыми глазками и двумя косичками».

Дядя Иван хмыкнул в усы. Да, Андрейка, мамка у тебя та ещё своевольница. С детства упрямая. Послушает и сделает по-своему. А здесь не посмела отца твоего ослушаться, исполнила его последнюю волю. Ну, что ж, Михась, так Михась. Имя хорошее, казацкое.

*****

Андрейка тогда здорово расстроился. Дядя Иван, оказывается, шутил, когда говорил, что младенцев в «Детском мире» выдают по специальному талону. На самом деле Михасика им показали в обыкновенной больнице. Андрейке в больнице не понравилось и пахло там чем-то неприятным. Михасику тоже было не по себе. Он морщил нос и, покраснев от натуги, громко плакал, извивался всем телом, крутил головой, жмурил глаза. Дядя Иван подмигнул Андрейке.

– Брат у тебя, похоже, родился с характером. Рвётся из тугих пелёнок, свободы хочет. В нашу породу. Настоящим казаком будет!

Андрейка так не думал, но спорить с дядей не стал. Настоящие казаки не ревут в два ручья, как бы им плохо не было. Ни при каких обстоятельствах. Так папа говорит. Плохо тебе, стисни зубы и вперёд. Вот Андрейка – настоящий казак. Он никогда не плачет. Даже, когда его соседская собака в прошлом году за ногу покусала, и кровь в разные стороны хлестала, Андрейка терпел. И когда доктор сорок уколов в живот делал, рану зашивал большой иглой – Андрейка тоже не плакал. Зато мама за них двоих отдувалась. Доктор даже ей укол успокаивающий сделал. И сейчас она плачет. Качает на руках Михасика и ревёт громче его, как маленькая. Хорошо, что их разделяет стеклянная перегородка. Она приглушала совместный ор мамы с братиком. Так ведь оглохнуть недолго! Андрейка поморщился. Как и папа, он не переносил женских слёз. Это проявление слабости…

Андрейка осмотрелся, выглянул за дверь в коридор, затем дёрнул дядю за руку:

– А папка где, в другой комнате? Можно, я его поищу?

Дядя Иван покачал головой, потянул к больничному диванчику.

– Давай, брат, присядем, поговорим…

В тот день закончилось Андрейкино безоблачное детство. Скоро оно, это детство, вместе с коротенькой жизнью закончится и у Михасика. Ему не повезло больше, чем Андрейке. Родился без отца, рано остался без матери. И вот теперь, в мучениях и страданиях, должен умереть здесь, в разрушенном доме.

Хоть мамке не пришлось долго мучиться, сразу убило. Андрейка, стиснув зубы, глухо застонал.

Боялся ли Андрейка смерти? А разве есть на свете такой человек, который спокойно может встретить и принять смерть? Впервые Андрейка узнал о её существовании в больнице, когда дядя повез знакомиться с новорождённым братом.

Там, в больнице, прежде, чем открыть Андрейке страшную правду об отце, дядя Иван долго и путано говорил.

– Как всё, однако, в жизни непонятно и сложно устроено. Судьба-злодейка испытание за испытанием нам шлёт. Я ведь, Андрейка, не обманул тебя, когда сказал, что папка тоже здесь, в больнице. Только сейчас к нему нельзя. Ты его позже увидишь и попрощаешься с ним…

– А куда папа уезжает, можно с ним? – Андрейка нетерпеливо заёрзал на неудобном жестком диване. Дядя обнял его за плечи, вздохнул.

– Нет, сынок. Эта дорога в один конец, в вечность. Нам, живым, путь туда пока заказан. Каждому – своё время.

Андрейка не понимал дядиных слов. Нет!!! Всё, что он говорил – неправда! Папка не мог так с ним поступить: бросить и навсегда уехать! А как же он, мама, маленький братик?! Андрейка потянул дядю к двери:

– Не ври! Я к папе хочу! Где папа, быстро отвечай!!

– Андрейка, держи себя в руках. Мы с тобой мужики, ты понял? – Дядя Иван сжал детскую ручонку. – Я же тебе объяснил: отец здесь, в больнице. Только в противоположном крыле здания, в морге. И сейчас ты не сможешь с ним повидаться. Умер твой папка. Не смогли его спасти. Покинул свет в тот момент, когда Михасик закричал, сделал свой первый вздох.

Андрейка вырвался из дядиных рук и с криком бросился в конец длинного извилистого коридора:

– Папка! Папкааа…

*****

Под боком завозился Тобик. Андрейка засунул его под одеяло, развернул поперёк. Так они с Михасиком согревались: упираясь ногами в тёплый живот щенка, тесно прижимаясь друг к другу. Заканчивались сухари. Догорала последняя свеча. Было очень холодно и хотелось пить.

Наверху больше не стреляли. А потом начался сильный ливень. Сквозь щель тонкой грязной струйкой потекла вода. Андрейка не разрешал Михасику сразу пить. Подставлял банку и ждал, когда она наполнится, грязь осядет на дно и вода станет чище.

Нашли их не скоро. Если бы не Тобик, вряд ли нашли живыми.

В тот день щенок начал вести себя беспокойно: вначале поскуливал, потом перешёл на лай. Лаял яростно и долго. До тех пор, пока не осип. Сверху послышался приглушённый шум, скрип половиц. Крышка приподнялась, в щель просунулась чья-то рука с фонарём. Жёлтый кругляшек света заскользил по стенам, выхватил из темноты груду тряпья в углу погреба, сипящего, обессиленного Тобика.

– Ребята, ну-ка поднажмите, здесь кто-то есть!

Под приподнятую крышку просунулось бревно. Оно дёргалось до тех пор, пока крышка не сорвалась с петель. В погреб спрыгнул солдат в камуфляжной форме. Потрепал за ухом Тобика, откинул угол одеяла, затем крикнул кому-то:

– Скиньте плащ-палатку, тут дети… Не знаю, сейчас проверю… Тёплые! Кажись, живые! Накройте там чем-нибудь женщину! Наверное, мамка ихняя. Незачем им видеть…

*****

– Ну, что, сынок, как ты? Получше?

Михасик открыл глаза. Напротив кровати сидел человек в пятнистой форме. Давно не бритое, усталое лицо, глубокие складки в уголках рта, россыпь мелких морщинок вокруг смеющихся серых глаз. Папка?!

Казалось, солдат понял немой вопрос мальчугана. Покачал головой. Погладил лежащую поверх одеяла исхудалую ручонку. Затем нагнулся и приподнял с пола Тобика. Тот, поджав лапки, суетливо замахал хвостом.

– Пёс – настоящий герой! Держи своего спасителя…

Оказавшись рядом, Тобик, радостно взвизгнул и лизнул Михасика в щёку. Солдат шутливо щёлкнул Тобика по носу: не балуй!

– Отдыхай, малец. Теперь всё будет хорошо.

Михасик отвернулся к стенке, закрыл глаза. Хорошо теперь никогда не будет. НИКОГДА! Лучше бы их с Андрейкой сразу, вместе с мамой убило. Были бы сейчас они там все вместе, на небушке. Разыскали, наконец-то папку…

Михасик не помнил отца. Знал только, что тот был шахтёром. И хорошим человеком. Он погиб перед самым Михаськиным появлением на свет. Как-то раз мама сказала, что это горе заставило Михасика поторопиться с рождением. Эх, надо было ещё раньше родиться! Тогда бы успел с папкой своим свидеться.

Все говорят, что он с ним – одно лицо. Но разве может такое быть, чтобы на двоих одно лицо? Михасик приставал к маме, чтобы разъяснила. Но мама только смеялась и говорила: «Чудак-человек!» А старший брат поддразнивал, называл его: «Михась двуликий».

Михасик решил: когда станет взрослым, будет как папа, работать в шахте, добывать для страны уголь. Но мама почему-то расплакалась и сказала:

– Ни-ког-да! Второй потери я не переживу.

Михасик покосился в сторону Андрейки. Думал, тот снова начнёт над ним смеяться. Но брат положил руку ему на плечо и тихо прошептал: «Не расстраивай маму». А вслух предложил:

– Я вот кораблестроителем стать хочу. Давай, ты будешь капитаном? Знаешь, какая у него форма красивая!

Михасик обрадовался.

– А можно, я буду капитаном самых дальних-предальних стран?

Мама притянула к себе сыновей, обняла, поочерёдно расцеловала.

– Конечно, можно, даже нужно. Один инженер, другой капитан далёких стран… Какое счастье!

Михасик сразу заважничал:

– А форму ты мне капитанскую сошьёшь?

– Непременно. Ты будешь самым красивым капитаном на свете…

– Самых дальних-предальних стран! – не удержался, ввернул Андрейка.

*****

Вообще-то Михасик с Андрейкой между собой жили дружно. Дрались редко, всё больше в шутку. Разногласия разрешались мирными переговорами. Правда, иногда, на правах старшего брата, Андрей задирал нос. Но так, самую малость: подковырнёт, как сейчас, или же поучать примется. Это он любит…

Михасику вспомнилось, как незадолго до войны они ходили с Андрейкой рыбачить на Лугань. Брат насаживал на крючок мякиш хлеба. Плевал на него, закидывал удочку в реку. Рыбалка в тот день была удачная. В ведёрке плескалось несколько плотвичек, пара карасей. Заскучав, Михасик попросил у брата удочку. Тот, как всегда, принялся подтрунивать:

– Не дам, даже и не проси. Мал ещё! Вдруг рыба крупная словится? Утащит тебя, заморыша такого, вместе с удочкой под воду. Потом отвечай. И вообще: будешь мешать – домой отправлю!

Михасик с обидой топнул ногой: «Врун! Ты мне что обещал, забыл? Если буду сидеть тихо, дашь порыбачить. Я уже сто тысяч часов и минут тихо сижу!»

– Про секунды ещё забыл – сто тысяч часов, минут и секунд….Ты, Михасик, должен меня во всём слушаться и беспрекословно подчиняться, понял?

– Это почему? – удивился Михасик.

– Потому, что я старше тебя на целую жизнь. Нет, даже на три твоих жизни с хвостиком. Значит, я умнее тебя. – Андрейка хитро улыбнулся. Воткнув удочку в песок, сел рядом. – Вот скажи, сколько тебе лет?

Михасик сосредоточенно хмуря белёсые брови, безвучно зашевелил губами. Затем с важностью раскрыл ладошку:

– Вот сколько!

Андрейка засмеялся:

– Палец один загни полностью, а другой наполовину, счетовод! Три с половиной года тебе. А мне вот сколько… – Выставил вперёд раскрытые ладони, с ехидцей в голосе поторопил с ответом. – Ну, соображай быстрее, сколько это будет?

Михасик насупился: «Много!»

– Вот именно! – Андрейка самодовольно щёлкнул брата по носу. – Целых десять лет. Это три раза по три года твоей жизни и ещё половинка года. Теперь понял? – Михасик понял только одно: со старшим братом спорить – себе дороже. Поэтому молча кивнул головой.

– Раз понял, тогда займёмся делом. Нечего неучем бегать, буду тебя счёту обучать. Вот смотри… – Брат вытащил из кармана конфетины в яркой шуршащей обёртке. Шоколадные, с вафельной прослойкой, Михаськины любимые. – Мама дала мне конфеты, сколько их?

Михасик обидчиво поджал губы:

– А мне почему не дала?

– Ответишь правильно, получишь свою конфету. – Успокоил старший брат. – Так сколько их у меня, сосчитай?

Михасик вскочил на ноги, сжал кулаки: – Отдай! Я всё маме расскажу!

– Не дам. Сначала ответь мне. – Начал выходить из себя брат. – Вот смотри. У меня в руке две конфеты. Одну я сейчас съем, сколько останется? – Андрейка зашуршал обёрткой.

От обиды защекотало в носу. Не в силах терпеть жуткую несправедливость, Михасик с плачем умчался домой…

Но это было так давно. Ещё до войны. Сейчас Михасику уже пять лет. И считать он научился не хуже самого Андрейки. Теперь запросто, на слух, он может угадать, сколько залпов произведено, из какого орудия. Война Михасика многому научила. Приучила попусту не хныкать, не лить слёзы. Не задавать лишних вопросов. В минуты обстрелов избегать открытого пространства. Хорошо прятаться. Внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не подорваться на мине. Мама тогда его хвалила за бдительность и расторопность. Говорила, что в свои неполные пять лет он прошёл настоящую школу жизни.

Ещё бы, у Андрейки не забалуешь! Не хуже заправского командира разборки устраивал. Мог и тумака хорошего отвесить, если ослушаешься. Поначалу Михасик обижался, жаловался маме, но та только головой качала.

– СЫночка, видишь, какое сейчас тяжёлое, неспокойное время? Беда с горем подружками закадычными под руку ходят, в каждый дом заглядывают. В любой момент и к нам нагрянуть могут. Надо быть предельно собранным и готовым ко всему. Есть такая поговорка: предупреждён, значит, вооружён. Андрейка старше тебя, а значит мудрее и опытнее. Ему лучше знать. Слушайся брата во всём.

Тогда слова матери разозлили Михасика. Подумаешь, мудрее, опытнее! Андрейке просто повезло родиться раньше, вот поэтому и руки распускает, командиром себя считает. Пользовался тем, что Михасик слабее, меньше ростом. Не такой уж он глупый. Сам прекрасно понимает, что к чему, не маленький! Но другие, видимо, так не считали.

Как-то раз Михасик с приятелем Павликом без спроса решили погонять мяч на школьном стадионе. Но ребята постарше их прогнали. Сказали, нечего всякой мелюзге под ногами путаться. А тот, который в воротах стоял, Андрейкин одноклассник, даже кулаком погрозил и пообещал рассказать брату, что Михасик по городу безнадзорный бегает. Тогда они с Павликом решили на речку пойти. Потом начался обстрел, и они так долго прятались под старой баржой, что не заметили, как уснули. Андрейка нашёл их поздним вечером. Выволок сонных наружу и давай с ором трясти: