Господин со шляпой

– Я люблю тебя, Писюн!

Так говорю я – девочка Ксюша, – крепко обнимая своего пса. Мне на тот момент семь лет, я – маленькая, худенькая, светлые волосы опускаются почти до поясницы, а личико… наверное, я была симпатичной девочкой. Как бы это ни звучало гордо, но я скорее всего принадлежу к тому виду девушек, которые с детства были красавицами и остались таковыми, повзрослев. А ведь бывает, что и наоборот: симпатичный ребёнок, а потом что-то уже не так: красивые детские черты не подходят ко взрослому лицу. Или ещё запутаннее: неказистая дурнушка вдруг внезапно превращается в принцессу.

А что касательно моей собаки, то тот как и родился красавцем, так до сих пор им и остаётся, пока память моя о нём жива. Писюн – дворняжка. Мне всегда по душе были дворняжки: они простые, не гордые. И к тому же я с радостью предпочту приютить беспородистых питомцев нежели потомков голубых кровей по причине того, что перед последними может скопиться очередь из желающих их заполучить, а вот за дворняжками, увы, нет. Шерсть у Писюна была длинная и лохматая так, что кисти рук пропадали из виду, когда я опускала их в разноцветно-каштановые оттенки волос, уши напоминали листики на деревце, правда, одно ухо почему-то держалось по стойке смирно полностью, а у второго верхний краешек исполнял команду «вольно». Язык у Писюна всегда свисал с улыбки – всегда! – словно Супермен повис на карнизе и вновь тщетно пытается на него взобраться. По крайней мере, я не помню Писюна, чтобы тот игриво не улыбался, как матадор, поддразнивая невидимого быка, а что касательно глаз, то можно заметить лишь одно – они были добрые-добрые!

Писюн был хорошим псом. Моим единственным. После того, как он пропал – мне тогда было десять лет, – я не завела ни одного питомца. Правда, родители один раз хотели мне подсунуть одного милого щеночка, но я наотрез сказала им, чтобы они нашли ему других хозяев. К тому же мама и папа радостно сказали тогда, преподнося мне щенка:

– Вот твой новый Писюн!

Терпеть не могу, когда хозяева навешивают на нового питомца кличку их предыдущего домашнего любимца. Писюн – один. И второго такого не будет. Пусть уж лучше новый питомец растёт с новым – своим – именем, дабы оградить его от несправедливых и совершенно неуместных сравнений с предшественником.

Ах, да, вы, наверное, немного удивились, что моего пса зовут Писюн. Кличка появилась случайно, в первый же день знакомства с Писюном. Папа тогда приехал на машине с работы и перед тем, как подойти ко мне и маме, ожидавших его у подъезда дома, он отворил переднюю пассажирскую дверь машины и сказал:

– Я вам нового друга привёз.

И перед моими глазами предстал лежащий на сиденье маленький комочек счастья. Мягкий ёжик. Я кинулась к нему, взяла в руки и запрыгала от радости. Щенок всё это время робко и боязливо прижимался к моей груди. Его сонные глазки слезились. Но когда я потянулась к нему, чтобы поцеловать, то тот вмиг ожил и принялся энергично облизывать моё лицо. В итоге я так понравилась малышу, что тот описался, пометив мои руки и майку. Мама с брезгливостью взяла у меня щенка и уложила его спиной на траву. Когда мама собиралась протереть его животик тряпкой, тогда-то я и заметила истекающую жидкостью штучку на лысоватом брюшке щеночка.

– Это писюн?!

Радостно выкрикнула я, указывая туда рукой. Родители засмеялись, услышав мои слова. Дело в том, что в то время я только-только узнала об этих анатомических особенностях девочек и мальчиков, что у первых – письки, а у вторых – писюны.

Вот так вот и приросла кличка Писюн. Слыша это слово, я уже не обнаруживаю в нём первоначально заложенного значения. Для меня Писюн – это только мой пёс и больше ничего другого. Я столько в жизни называла его по имени, что то навечно закрепилось за ним. У моих знакомых, например, собаку звали Колдун, так вот, когда незнакомцы слышали, как те именуют своего питомца, то немного удивлялись от этого, на что хозяева в первые секунды недоумевали. Лишь потом до них доходило, что для незнакомцев слово «колдун» – это ничего более, как злой волшебник, а для них самих – в первую очередь любимая собака.

Что мы только не делали с Писюном! Играли, гуляли, спали вместе. К слову, мне всегда было жалко собак, содержащихся на привязи. Мне нравится, когда те сами могут решать, в какое время им гулять, а в какое нет. Например, как у моей бабушки. У ней в деревне была собачка: маленькая, рыжая, лохматая, с торчащим изо рта нижним клыком. Кстати, лишь совсем недавно и совершенно случайно я выяснила, что бабушкина собака была породой пекинес, поначалу я и вовсе представляла, что эта собака появилась на свет благодаря непредвиденной ошибки природы или даже сбежала из какой-либо секретной лаборатории, где пытались воссоздать химер, настолько она казалось мне необычной. Например, она постоянно норовила чихать, особенно когда её чешешь, в результате чего всё её слюни зачастую прилетали тебе прямо в лицо. Но она это не со зла. Если убрать с её головы свисающие лохмотьями уши, а на макушку нацепить третий глаз на небольшой антенне, то в таком случае её рожица очень походила бы на морду Нибблера – маленького инопланетного питомца Лилы из мультсериала «Футурама». И ходила она, мягко говоря, косолапо: переставляла задние лапы, словно ходунки, которыми пользуются пожилые люди. Моя бабушка была очень начитанной и поэтому назвала собаку Азазелло, как у Булгакова: маленькая, с торчащим изо рта клыком и при этом огненно-рыжая. Но папа, будучи зятем бабушки, а она собственно его тёщей, любил всегда идти ей наперекор и поэтому называл собаку просто – Алла Борисовна, что очень поначалу не нравилось бабушке, так как она являлась большой поклонницей Пугачёвой, но потом она привыкла и даже посмеивалась. Имя Алла Борисовна мне нравилось больше. Оно проникнуто своего рода уважением, но и не лишено иронии. На самом деле мой папа ещё тот шутник. Наверное, красотой я пошла в маму, а всем остальным в папу – такая же дура. В смысле, у меня как и у него довольно странное чувство юмора. Своеобразное. Всё, что папа не пошутит, мне смешно. Идея с кличкой Писюн принадлежит как раз таки ему, а я со смехом это поддержала.

Так вот, Алла Борисовна жила на улице – не на цепи – и у неё была своя будка, чьё имя – целая веранда. Жизнь в веранде протекала следующим образом: зимой, на ночь, бабушка запирала Аллу Борисовну внутри домашней пристройки, чтобы оградить собачку от морозов, а вот летом, напротив, громадная будка Аллы Борисовны всегда была нараспашку. Благодаря чему Алла Борисовна могла спокойно и когда ей угодно совершать ночные прогулки по территории дома и не только. В веранде Алла Борисовна в туалет не ходила. Это ведь и понятно: кто захочет справлять нужду, скажем так, прямо у себя в кровати. Поэтому в холодную пору она заранее совершала все эти дела, перед тем как её добровольно запрут в будке. Но а если зимой ей всё же приспичило в туалет, то тогда она жалобно скребла дверь дома и выла. Но бабушку это не сильно тяготило. Ведь все мы знаем, что пожилые люди не очень-то долго любят спать ночью. Но а вот если моей бабушке, как это обычно случалось, приспичило соснуть в обед, а Алла Борисовна в это время вдруг возжелала поднять крик из-за какой-нибудь чепухи, то в таком случае ей было несдобровать. Дневной сон для пожилого человека – святое. Наблюдая свободу Аллы Борисовны, я с печалью понимала, что у меня собаки – о которой я всегда так страстно мечтала – не будет. Ведь что ей делать в девятиэтажном многоквартирном доме, в маленькой двухкомнатной квартире? Ещё и соседи будут постоянно недовольны, заслышав собачьи звуки. Если только выгуливать её, но разве это свобода – проводить на улице какие-то час-два, когда, если взглянуть в окно, остальные собаки используют улицу 24/7? Но так уж к счастью вышло, что Писюн у меня появился внезапно и от радости я не вспомнила об этих печальных моментах собачьей свободы.

Всё своё время я проводила с Писюном. Можно сказать, это он меня выводил на прогулку, а не я его. Друзей у меня, собственно, не было. Да я и не нуждалась в них. Хотя всё же был один мальчик. Мы жили в одном доме, в соседних подъездах, но вот в школы ходили разные. Кстати, именно Писюн и свёл меня с Тимуром.

Стояло лето. Мы с Писюном резвились за домом, где у нас имелась не облагороженная территория, которую мы с Писюном сразу же облюбовали. Там как попало росли деревья, кусты и трава. Выходил своеобразный лесок, в который люди почти никогда не заглядывали, поскольку скамеек там не имелось, тропинок тоже, но зато там в немалом количестве обитали клещи, которых я после прогулки с азартом выискивала в шерсти моего пса. Любимым нашим развлечением с Писюном была погоня за палкой. Именно этим мы тогда и занимались: я бросала палку, а Писюн бегал за ней, но обратно с ней не прибегал. Это я спешила к нему, чтобы вырвать из его рычащих челюстей обгрызенную деревяшку. Меня всегда это забавляло. Так вот, когда настал черёд следующего из бросков, так уж вышло, что снаряд вместо того, чтобы свободно преодолеть свою траекторию и плюхнуться на землю, взял и угодил в ствол дерева, а от него рикошетом ещё куда-то – я за кустами не увидела. Но услышала вскрик. Поэтому я тут же кинулась туда вслед за Писюном. По прибытии я обнаружила сидящего на земле, у самого подножия дерева, маленького мальчика: он болезненно держался за локоть и боязливо поглядывал на Писюна, тормошащего рядом бедную палку.

– Прости. Я случайно.

Мальчик в ответ лишь раз молча взглянул на меня исподлобья и всё. Остальное время он то ли от обиды, то ли от стеснения искоса посматривал на Писюна. Чтобы как-то сгладить свою вину, я решила познакомить его со своим псом.

– Познакомься, это мой Писюн.

Радостно проговорила я, тормоша за шёрстку моего любимого пса, пока тот продолжать терзать палку. Мальчик озадаченно посмотрел на меня. После чего до меня дошло, откуда взялось его недоумение.

– А! – засмеялась я. – Это его так зовут – Писюн!

Мальчик широко раскрытыми глазами уставился на меня, потом на собаку – и загоготал. Про локоть Тимур тут же забыл. Вскоре я подвела к нему Писюна, и тот начал рьяно облизывать его лицо, я даже испугалась за Тимурины веснушки. Так мы и подружились. Как вы сами поняли, друзей у Тимура тоже не было, а то отчего он средь бела дня сидел за деревом и… скучал. Кажется, Тимур меня любил. Вспоминая сейчас тогдашнее время, я думаю именно так. Я ведь была его единственным другом, если не считать Писюна. А когда тот пропал, то мы оба остались одни-одинёшеньки. Тимур старался меня поддерживать. Мы вместе ходили на поиски, расклеивали объявления. Но вместо того, чтобы наконец встретить своего старого друга, мне суждено было потерять и нового, так как Тимур меня вскоре покинул: через полгода после исчезновения Писюна он с родителями переехал в другой город. На прощание он подарил мне красную розу, перевязанную жёлтой ленточкой, и медальон, в который была вставлена фотография: у того самого дерева, которое свело нас всех вместе, сидим мы – я, Писюн и Тимур. Все лица на снимке излучают счастливую улыбку. Да, то была действительно прекрасная пора. К сожалению, медальон со временем потерялся. Выяснилось это накануне моего переезда в Москву, где меня ожидала учёба в театральном институте: я собирала свои вещи, как вдруг неожиданно спохватилась медальона, и принялась его искать, но в конце концов так и не нашла. Выходит, не очень-то берегла, раз вспомнила о нём лишь спустя годы. А фотографий Писюна у меня и так было очень много: на моей прикроватной тумбочке стояли три рамки и на книжных полках штук пять, это если не считать снимков в фотоальбоме. Так что дорожить ещё одной маленькой безделушкой мне как-то на ум не приходило. Наверное, вы подумаете, что я не очень хорошая. Неблагодарная по отношению к Тимуру.

Тимур считал, что за похищением Писюна стоит один старик, обитавший в подвале соседнего дома. Эдакий сумасшедший учёный. Тимур говорил, что своими глазами видел сквозь грязное окошко, ведущее в подвал, что у этого старика там находится металлический стол, а также всякие колбы, склянки и трубки, с помощью которых он проводит всевозможные страшные опыты, и что по мнению Тимура мой бедный Писюн стал жертвой одного из них. Возможно, что и так. Потому что у меня сохранилось кое-какое воспоминание, наводящее на эту трактовку событий.

Был ясный тёплый денёк, мы с Писюном сидели на скамейке в нашем дворе, никого не трогали: я беззаботно общалась с моим пёсиком, рассказывала ему забавные истории, чесала его, поглаживала, как вдруг заметила возле нас чью-то потрёпанную пару ботинок. Я подняла голову и с испугом обнаружила того самого учёного-бродягу, пристально смотрящего на нас обоих. Боюсь даже представить, сколько времени он так стоял и собирался стоять, если бы я его не заметила. А заявился он к нам, как выяснилось совсем скоро, с целью познакомиться. Кое знакомство, замечу сразу, вышло для нас ужасным – для Писюна и вовсе травматичным. К слову, старик постоянно ходил в белом докторском халате, на лице – круглые очки, седые волосы доходили до плеч, а руки всегда были сложены за спиной.

– Какая милая собачка, – проговорил он со странной улыбкой, от которой мне стало не по себе, и потянулся рукой к Писюну, который – как это с ним редко бывает – в ответ боязливо сжал голову в плечи. С застывшим дыханием я наблюдала, как рука схватила полуторчащее ушко моего Писюна, чутка потрепало его, а в следующий миг – что я осознала лишь впоследствии – из-за спины выглянула вторая рука с заблестевшими в ней ножницами и отрезала у моего пёсика висящий краешек ушка. После этого старик, радостно подпрыгивая и гордо вскинув «трофей» над головой, убежал восвояси, в то время как я, сильно напуганная при виде струящейся крови, пыталась успокоить скулящего и лающего от боли Писюна.

Бедный Писюн.

Сейчас я – девушка, которая уже не понаслышке знакома с театральным искусством и кино, поминаю этого чудаковатого учёного не иначе как доктор Калигари. Только шляпы, наверное, не хватало. У меня кстати преподаватель по актёрскому мастерству был почти такой же, как этот сумасшедший. По крайней мере сумасбродством от него не отставал. Да и внешне был похож на злодея-персонажа из старого немого чёрно-белого фильма: жилетка, шляпа-цилиндр, круглые очки, вот только волос не хватало от силы совсем. Но об этом потом. Вернёмся к учёному Калигари. Я поведаю вам о второй – последней – встрече с ним. Случилось это, наверное, спустя полтора года после нашего знакомства. То было ужасное время, когда Писюн пропал.

Я сидела на той же самой скамеечке, вся печальная, страдая от одиночества, когда ко мне подошёл этот сумасшедший негодяй.

– А где твой милый щеночек? – спросил он, стоя передо мной со сложенными за спиной руками. – Что-то я его давно не вижу.

– Он уже давно не щеночек, – озлобленно произнесла я, вспомнив, что тот натворил с моим бедным Писюнчиком.

Старик в размышлении смотрел поверх моей головы и постукивал по земле носком ботинка.

– Печально… Да, печально, – сказал он и на секунду скорчил странную гримасу. – Хороший был щеночек… Н-да, – и цокнул языком.

Я испугалась и отчётливо вспомнила подозрения Тимура, а затем и про руки старика, который он прятал за спиной.

– Какие красивые ушки, – вдруг процедил он со склизкой улыбкой и вытащил в мою сторону руку.

Я тут же зажмурила глаза, закричала, а потом вскочила со скамейки и кинулась в сторону дома, учёный Калигари – как моё отражение в зеркале – повторил всё точь-в-точь за мной, но в противоположном направлении. Странно, наверное, всё это выглядело со стороны.

Заглянуть в лабораторию безумного учёного мне ни разу не довелось. Даже сквозь подвальное окошко, поскольку стёкла были уж слишком грязные. Ума не приложу, что Тимур там мог углядеть. Родители даже не пытались помочь мне в расследовании пропажи Писюна. Они, наоборот, постоянно твердили, чтобы я бросила выдумывать всякие небылицы для самоуспокоения и попыталась забыть моего пса. Я непрестанно ощущаю свою вину перед Писюном, поскольку предполагая тогда, что Писюн, живой и здоровый, вполне может находится в подвале старика, у меня всё равно не хватало смелости побороть страх и попытаться совершить вылазку в лабораторию. Тимур за последние отведённые ему со мной полгода не переставал кичиться, что вот-вот завтра он вломится к сумасшедшему учёному и вырвет из его кровожадных лап моего любимого друга. Но до дела так и не дошло. И я его не виню. Пропасть без вести в десять лет – не очень-то радостная деталь биографии, согласитесь. Мои предприятия по поиску Писюна сводились лишь к гореванию по другу, расклеиванию объявлений, каждодневному обращению к прохожим – «Здравствуйте, у меня пропал Писюн, вы случайно его не видели?» – после чего те отшатывались от меня как от прокажённой, и в довесок слабые попытки рассекретить детали биографии учёного Калигари. От родителей я услышала про него лишь одно, что это просто чокнутый алкоголик, к которому лучше не подходить. Но я не отбрасывала попыток докопаться до истины. За время слежки мне удалось лицезреть несколько странных ситуаций с учёным Калигари: