Возмездие, или Тайна мистера Ральфа Никльби

Сцена первая

РАЛЬФ. Сейчас половина первого, Ногс? (в своём кабинете)

НЬЮМЕН НОГС Всего только двадцать пять минут по… верному времени. (высокий пожилой человек с выпученными глазами.)

РАЛЬФ. Вы хотели сказать: «По трактирным часам». У меня часы остановились, – не знаю почему.

НЬЮМЕН НОГС. Не заведены.

РАЛЬФ. Нет, заведены.

НЬЮМЕН НОГС. Значит, перекручена пружина.

РАЛЬФ. Вряд ли это может быть.

НЬЮМЕН НОГС. Вряд ли.

РАЛЬФ. Ладно. (Прячет в карман часы.)

Ногс по-особому хрюкнул, и, погрузившись в мрачное молчание, начал медленно потирать руки, треща суставами и на все лады выкручивая пальцы.

РАЛЬФ. Я иду сегодня в «Лондонскую таверну».

НЬЮМЕН НОГС. Собрание?

РАЛЬФ Я жду письма от поверенного относительно закладной Редля. Если оно придёт, его доставят сюда с двухчасовой почтой. К этому времени я уйду из Сити и пойду по левой стороне улицы к Чаринг-Кроссу. Если будут какие-нибудь письма, захватите их с собой и идите мне навстречу. (кивнул головой).

Ногс кивнул. Хозяин оторвал взгляд от бумаг, однако, клерк не двинулся с места.

РАЛЬФ. Что ещё?

НЬЮМЕН НОГС. Вот это. Почтовый штемпель – Стрэнд, чёрный сургуч, чёрная кайма, женский почерк, в углу – К. Н. (Медленно вытаскивая из кармана запечатанное письмо).

РАЛЬФ. Чёрный сургуч? И почерк мне как будто знаком, Ньюмен, я не удивлюсь, если мой брат умер. (Взглянув на письмо.)

НЬЮМЕН НОГС. Не думаю, чтобы вы удивились.

РАЛЬФ. А почему, сэр?

НЬЮМЕН НОГС. Вы никогда не удивляетесь, – вот и всё.

Мистер Никльби вырвал письмо у своего помощника и, бросив на последнего холодный взгляд, распечатал письмо, прочёл его, сунул в карман.

РАЛЬФ. Именно то, что я предполагал. Он умер. Ах, Боже мой! Да, это неожиданность. Право же, мне это не приходило в голову.

НЬЮМЕН НОГС. Дети остались?

РАЛЬФ. В том-то и дело, – двое.

НЬЮМЕН НОГС. Двое!

РАЛЬФ. Да вдобавок ещё вдова. И все трое в Лондоне, будь они прокляты! Разумно, что и говорить! Очень разумно! Мой брат никогда ничего для меня не делал, и я никогда на него не рассчитывал, и вот, не успел он испустить дух, как обращаются ко мне, чтобы я оказал поддержку здоровой сильной женщине и взрослому сыну и дочери. Что они мне? Я их никогда и в глаза не видел. (Лицо Ньюмена исказилось, словно сведённое судорогой.) (Натягивая печатки.)

Сцена вторая

При входе мистера Ральфа Никльби леди в глубоком трауре привстала, но, по-видимому, не в силах была пойти ему навстречу и оперлась на руку худенькой, по очень красивой девушки лет семнадцати, сидевшей рядом с ней. Юноша, казавшийся года на два старше, выступил вперёд и приветствовал своего дядю Ральфа.

РАЛЬФ О, полагаю, вы Николас! (сердито насупившись).

НИКОЛАС. Да, сэр.

РАЛЬФ. Возьмите мою шляпу. Ну-с, как поживаете, сударыня? Вы должны побороть свою скорбь, сударыня. Я всегда так делаю. (Миссис Никльби.)

МИССИС НИКЛЬБИ Утрату мою не назовёшь обычной! (прикладывая к глазам носовой платок).

РАЛЬФ. Её не назовёшь необычной, сударыня. Мужья умирают каждый день, сударыня, равно как и жёны.

НИКОЛАС. А также и братья, сэр.

РАЛЬФ. Да, сэр, и щенята и моськи Вы, сударыня, не упомянули в письме, чем страдал мой брат. . (Садясь в кресло.)

МИССИС НИКЛЬБИ. Доктора не могли назвать какой-либо определённый недуг. У нас слишком много оснований опасаться, что он умер от разбитого сердца.

РАЛЬФ. Ха! Такой штуки не бывает. Я понимаю, можно умереть, сломав себе шею, сломав руку, проломив голову, сломав ногу или проломив нос, но умереть от разбитого сердца… Чепуха! Это нынешние модные словечки! Если человек не может заплатить свои долги, он умирает от разбитого сердца, а его вдова – мученица.

НИКОЛАС. Мне кажется, у иных людей вообще нет сердца и нечему разбиться.

РАЛЬФ. Бог мой, да сколько же лет этому мальчику?

МИССИС НИКЛЬБИ. Николасу скоро исполнится девятнадцать.

РАЛЬФ. Девятнадцать? Э!.. А как вы намерены зарабатывать себе на хлеб, сэр?

НИКОЛАС. Я не намерен жить на средства матери.

РАЛЬФ. А если бы и намеревались, вам мало было бы на что жить.

НИКОЛАС. Сколько бы там ни было, к вам я не обращусь, чтобы получить больше.

МИССИС НИКЛЬБИ. Николас, дорогой мой, опомнись!

КЭТ. Прошу тебя, дорогой Николас.

РАЛЬФ. Придержите язык, сэр! Клянусь честью, это прекрасное начало, миссис Никльби, прекрасное начало! Мальчишка! Итак, сударыня, вы мне сообщили, что кредиторы удовлетворены, а у вас не осталось ничего? (С подчёркнутым презрением отвел глаза, прошептал.) (Повысив голос.)

МИСИС НИКЛЬБИ. Ничего.

РАЛЬФ. А то немногое, что у вас было, вы истратили на поездку в Лондон, желая узнать, что я могу для вас сделать?

МИССИС НИКЛЬБИ. Я надеялась, что у вас есть возможность сделать что-нибудь для детей вашего брата. Перед смертью он выразил желание, чтобы в их интересах я обратилась за помощью к нам.

РАЛЬФ. Не понимаю, почему это так случается, но всегда, когда человек умирает, не оставляя после себя никакого имущества, он как будто почитает себя вправе распоряжаться имуществом других людей. Для какой работы пригодна ваша дочь, сударыня?

МИССИС НИКЛЬБИ. Кэт получила хорошее образование. Дорогая моя, расскажи дяде, каковы твои успехи во французиком языке и в изящных искусствах.

РАЛЬФ Попробуем отдать вас куда-нибудь в ученье. Надеюсь, вы для этого не слишком изнежены? (безцеремонно).

КЭТ. О нет, дядя! Я готова делать всё, только бы иметь пристанище и кусок хлеба.

РАЛЬФ. Ладно, ладно. Вы должны попытаться, и, если жизнь слишком тяжела, быть может, шитьё или вышиванье на пяльцах покажутся легче. А вы когда-нибудь что-нибудь делали, сэр? (Племяннику.)

НИКОЛАС. Нет! (резко). 

РАЛЬФ. Нет? Я так и знал! Вот как воспитал своих детей мой брат, сударыня.

МИССИС НИКЛЬБИ. Николас не так давно закончил образование, какое мог дать ему его бедный отец, а он думал…

РАЛЬФ. …думал со временем что-нибудь из него сделать. Старая история: всегда думать и никогда не делать. Будь мой брат человеком энергическим и благоразумным, он оставил бы вас богатой женщиной, сударыня. А если бы он предоставил своему сыну пробивать самостоятельно дорогу в жизни, как поступил со мной мой отец, когда я был на полтора года моложе этого юнца, Николас имел бы возможность помогать вам, вместо того чтобы быть для вас бременем и усугублять нашу скорбь. Мой брат был легкомысленный, неосмотрительный человек, миссис Никльби, и я уверен, что у вас больше, чем у кого бы то ни было, оснований это чувствовать.

МИССИС НИКЛЬБИ . О да, разумеется, я никогда не знала, куда уходят деньги. А теперь, я могу только посетовать на то, что дорогой усопший никогда не следовал моим советам. И в результате разорился. (всхлипывая)

РАЛЬФ. Намерены вы работать, сэр?

НИКОЛАС. Конечно, намерен.

РАЛЬФ. В таком случае, взгляните, сэр, вот что привлекло моё внимание сегодня утром, и за это будьте благодарны своей звезде. «Образование. В Академии мистера Уэкфорда Сквирса, Дотбойс-Холл, в очаровательной деревне Дотбойс, близ Грета-Бридж в Йоркшире, мальчиков принимают на пансион, обеспечивают одеждой, книгами, карманными деньгами, снабжают всем необходимым, обучают всем языкам, живым и мертвым, математике, орфографии, геометрии, астрономии, тригонометрии, обращению с глобусом, алгебре, фехтованью (по желанию), письму, арифметике, фортификации и всем другим отраслям классической литературы. Условия – двадцать гиней в год. Никакого дополнительного вознаграждения, никаких вакаций и питание, не имеющее себе равного. Мистер Сквирс находится в Лондоне и принимает ежедневно от часу до четырех в „Голове Сарацина“, Сноу-Хилл. Требуется способный помощник-преподаватель. Жалованье пять фунтов в год. Предпочтение будет отдано магистру искусств». Вот! Пусть он поступит на это место, и его карьера обеспечена. (Достав из кармана газету, читает.) (Складывая газету.)

МИССИС НИКЛЬБИ. Но он не магистр искусств.

РАЛЬФ. Я думаю, это можно уладить.

КЭТ. Но жалованье такое маленькое, и, это так далеко отсюда, дядя.

МИССИС НИКЛЬБИ. Тише, Кэт, дорогая моя. Твой дядя лучше знает, что делать.

РАЛЬФ. Я повторяю, пусть он поступит на это место, и его карьера обеспечена! Если ему это не по вкусу, пусть он сам себе её делает. Не имея ни друзей, ни денег, ни рекомендаций, ни малейшего понятия о каких бы то ни было делах, пусть он получит порядочное место в Лондоне, чтобы заработать себе хотя бы на башмаки, и я ему дам тысячу фунтов. Во всяком случае, я бы её дал, если бы она у меня была.

КЭТ. Ах, дядя, неужели мы должны так скоро разлучиться?

НИКОЛАС. Боль разлуки ничто по сравнению с радостью свидания. Кэт вырастет красавицей. Как я буду гордиться, слыша это, и как счастлива будет моя мать, снова соединившись с нами, и эти печальные времена будут забыты, и… (Потрясенный, слабо улыбнулся и зарыдал.)

Сцена третья

СКВИРС. Вам холодно, Никльби? (владелец школы)

НИКОЛАС. Признаюсь, довольно холодно, сэр.

СКВИРС. Что ж, я не спорю. Путешествие длинное для такой погоды.

НИКОЛАС. Это и есть Дотбойс-Холла, сэр?

СКВИРС. Здесь вам незачем называть его холлом. Дело в том, что это не холл.

НИКОЛАС. Вот как!

СКВИРС. Да. Там, в Лондоне, мы его называем холлом, потому что так лучше звучит, но в здешних краях его под этим названием не знают. Холл – помещичий дом. Человек может, если пожелает, назвать свой дом даже островом. Полагаю, это не запрещено никаким парламентским актом?

НИКОЛАС. Полагаю, что так, сэр!

Николас окинул взглядом мрачный дом, и тёмные окна, и пустынную местность вокруг, погребённую в снегу.

СКВИРС. Это ты, Смайк?

СМАЙК Да, сэр. (высокий тощий мальчик с фонарем в руке).

СКВИРС. Так почему же, чёрт подери, ты не вышел раньше?

СМАЙК. Простите, сэр, я заснул у огня.

СКВИРС. У огня? У какого огня? Где развели огонь?

СМАЙК. Только в кухне, сэр. Хозяйка сказала, что я могу побыть в тепле, раз мне нельзя ложиться спать.

СКВИРС. Твоя хазяйка – дура! Готов поручиться, что тебе, чёрт подери, меньше хотелось бы спать на холоду.

Николас вздохнул и поспешил войти в маленькую гостиную с жалкой обстановкой, состоявшей из нескольких стульев, жёлтой географической карты на стене и двух столов. В комнату ворвалась особа женского пола и, обхватив мистера Сквирса за шею, влепила ему два звонких поцелуя.

МИССИС СКВИРС Ну, как, Сквирс? (рослая, костлявая и очень хриплым голосом.)

СКВИРС. Прекрасно, моя милочка. А как коровы?

МИССИС СКВИРС. Все до единой здоровы.

СКВИРС. А свиньи?

МИССИС СКВИРС. Не хуже, чем когда ты уехал.

СКВИРС. Вот, это отрадно! И мальчишки, полагаю, тоже в порядке?

МИССИС СКВИРС. Здоровехоньки! У Питчера была лихорадка.

СКВИРС. Да что ты! Чёрт побери этого мальчишку! Всегда с ним что-нибудь случается.

МИССИС СКВИРС. Я убеждена, что второго такого мальчишки никогда не бывало на свете. И чем бы он ни болел, это всегда заразительно. По-моему, это упрямство, и никто меня не разубедит. Я это из него выколочу, я тебе говорила ещё полгода назад.

СКВИРС. Говорила, милочка. Попробуем что-нибудь сделать.

Николас неуклюже стоял посреди комнаты, хорошенько не зная, следует ли ему выйти в коридор, или остаться здесь.

СКВИРС. Это новый молодой человек, дорогая моя.

МИССИС СКВИРС. О! Сегодня вечером он поужинает с нами, а утром пойдётк мальчишкам. (Холодно разглядывая его с головы до пят.)

СКВИРС. Ты можешь принести ему сюда соломенный тюфяк на ночь?

МИССИС СКВИРС. Уж придётся что-нибудь придумать. Полагаю, сэр, вам всё равно, на чём вы будете спать?

НИКОЛАС. Да, конечно. Я не привередлив.

МИССИС СКВИРС. Вот это счастье!

Молоденькая служанка принесла йоркширский пирог и кусок холодной говядины, каковые были поданы на стол, а мальчик Смайк появился с кувшином эля. Мистер Сквирс освобождал карманы пальто от писем.

МИССИС СКВИРС. Что ты тут вертишься, Смайк? Оставь эти вещи в покое, слышишь?

СКВИРС. Что? А, это ты? (Поднимая голову.)

СМАЙК. Да, сэр! Есть ли… (Сжимая руки, словно для того, чтобы силою удержать дергающиеся от волнения пальцы.)

СКВИРС. Ну!

СМАЙК. Нет ли у вас… кто-нибудь… обо мне никто не спрашивал?

СКВИРС. Черта с два!

Мальчик отвёл глаза и, поднеся руку к лицу, пошёл к двери.

СКВИРС. Никто! И никто не спросит. Нечего сказать, хорошенькое дело: оставили тебя здесь на столько лет и после первых шести – никаких денег не платят, вестей о себе не подают и неведомо, чей же ты. Хорошенькое дело! Я должен кормить такого здорового парня, и нет никакой надежды получить за это хоть пенни!

Мальчик прижал руку ко лбу, как будто делал усилие что-то вспомнить, а затем, тупо посмотрев на говорившего, медленно растянул лицо в улыбку и, прихрамывая, вышел.

МИССИС СКВИРС. Вот что я тебе скажу, Сквирс, я думаю, этот мальчишка сталовится слабоумным.

СКВИРС. Надеюсь, что нет. Он ловкий малый для работы во дворе и во всяком случае стоит того, что съест и выпьет. Да если бы и так, я полагаю, что для нас он и в таком виде годен. Но давайте-ка ужинать, я проголодался, устал и хочу спать.

Сцена четвёртая

Смайк стоит на коленях перед печкой, подбирая выпавшие угольки и бросая их в огонь. Он замешкался, чтобы украдкой взглянуть на Николаса, а когда заметил, что за ним следят, отпрянул, съежившись, словно в ожидании удара.

НИКОЛАС. Меня не нужно бояться. Вам холодно?

СМАЙК. Н-н-нет.

НИКОЛАС. Вы дрожите.

СМАЙК. Мне не холодно. Я привык.

НИКОЛАС. Бедняга!

СМАЙК Ах, Боже мой, Боже мой! Сердце у меня разорвётся… Да,разорвётся! (расплакался). (Закрывая лицо руками.)

НИКОЛАС. Тише. Будьте мужчиной. Ведь по годам вы уже почти взрослый мужчина. (Положив руку ему на плечо.)

СМАЙК. По годам! О Боже, Боже, сколько их прошло! Сколько их прошло с тех пор, как я был ребёнком – моложе любого из тех, кто сей час здесь! Где они все?

НИКОЛАС. О ком вы говорите? Скажите мне.

СМАЙК. Мои друзья, я сам… мои… О! Как я страдал!

НИКОЛАС. Всегда остаётся надежда.

СМАЙК. Нет! Нет! Для меня – никакой. Помните того мальчика, который умер здесь?

НИКОЛАС. Вы знаете, меня здесь не было. Но что вы хотите сказать о нём?

САМЙК. Да как же! Я был ночью около него, и, когда все стихло, он перестал кричать, чтобы его друзья пришли и посидели с ним, но ему стали мерещиться лица вокруг его постели, явившиеся из родного дома. Он говорил – они улыбаются и беседуют с ним, и он умер, когда приподнимал голову, чтобы поцеловать их. Вы слышите?

НИКОЛАС. Да, да!

СМАЙК. Какие лица улыбнутся мне, когда я буду умирать? Кто будет говорить со мной в эти долгие ночи? Они не могут прийти из родного дома. Они испугали бы меня, если бы пришли, потому что я не знаю, что такое родной дом, и не узнал бы их. Как больно и страшно! Никакой надежды, никакой надежды!

Зазвонил колокол. Мальчик при этом звуке ускользнул, словно боялся, что его кто-то заметит.

Сцена пятая

Кэт сидит в очень вылинявшем кресле, воздвигнутом на очень пыльном пьедестале, в комнате мисс Ла-Криви.

МИСС ЛА-КРИВИ. Кажется, я его сейчас уловила! Тот самый оттенок! Конечно, это будет самый прелестный портрет, какой мне приходилось писать.

КЭТ Если это верно, то я убеждена, что таким сделает его ваш талант. (позируя).

МИСС ЛА-КРИВИ. Нет, с этим я не соглашусь, дорогая моя. Модель очень мила, право же, модель очень мила, хотя, конечно, кое-что зависит от манеры изображения.

КЭТ. И зависит немало.

МИСС ЛА-КРИВИ. Да, дорогая моя, в этом вы правы. В основном вы правы, хотя в данном случае я не согласна, что это имеет такое большое значение. Ах, дорогая моя! Велики трудности, связанные с искусством!

КЭТ. Не сомневаюсь, что это так.

МИСС ЛА-КРИВИ. Они так велики, что вы даже не можете составить об этом ни малейшего представления. Изо всех сил выставлять на вид глаза, по мере сил не выставлять напоказ нос, увеличивать голову и совсем убирать зубы! Вам и не вообразить, сколько хлопот с одной крошечной миниатюрой.

КЭТ. Вряд ли оплата вознаграждает вас за труды.

МИСС ЛА-КРИВИ. Не вознаграждает, сущая правда. Да к тому же люди так привередливы и неразумны, что в девяти случаях из десяти нет никакого удовольствия их писать. Иной раз они говорят: «Ох, каким вы меня сделали серьезным, мисс Ла-Криви!», а другой раз: «Ах, какой я вышел смешливый!» – когда самая суть хорошего портрета в том, что он должен быть либо серьезным, либо смешливым, иначе это будет вовсе не портрет.

КЭТ . Вот как? (смеясь)

За ширмой, стоявшей между нею и дверью, послышался шорох, и кто-то постучал в деревянную обшивку.

МИСС ЛА-КРИВИ. Кто там? Войдите!

РАЛЬФ . Приветствую вас, леди. Вы так громко беседовали, что я не мог достучаться. (войдя)

Обе они почувствовали уверенность, что если не весь их недавний разговор, то часть его была подслушана.

РАЛЬФ. Я зашёл сюда по дороге наверх, почти не сомневаясь, что застану вас здесь. Это портрет моей племянницы, сударыня? (Бросая презрительный взгляд на портрет.)

МИСС ЛА-КРИВИ. Да, мистер Никльби, и, говоря между нами и в четырёх стенах, портрет выйдет премиленький, хотя это и говорю я, его написавшая!

РАЛЬФ. Не трудитесь показывать мне его, сударыня! Я в портретах ничего не смыслю. Он почти закончен?

МИСС ЛА-КРИВИ. Да, пожалуй. Ещё два сеанса, и… (Держа конец кисти во рту.)

РАЛЬФ. Пусть они состоятся немедленно, сударыня, послезавтра ей некогда будет заниматься пустяками. Работа, сударыня, работа, все мы должны работать! Вы уже сдали вашу квартиру, сударыня?

МИСС ЛА-КРИВИ. Я ещё не вывесила объявления, сэр.

РАЛЬФ. Вывесьте его немедленно, сударыня. На будущей неделе комнаты им не понадобятся, а если и понадобятся, им нечем будет за них платить. А теперь, моя милая, если вы готовы, не будем больше терять время.

Мистер Ральф Никльби жестом предложил молодой леди идти вперёд и, важно поклонившись мисс Ла-Криви, закрыл дверь и поднялся наверх, где миссис Никльби приняла его со всевозможными знаками внимания.

РАЛЬФ Я нашёл место для вашей дочери, сударыня. (с притворной ласковостью).

МИССИС НИКЛЬБИ. Что ж! Должна сказать, что меньшего я от вас и не ждала…

РАЛЬФ. Дайте мне договорить, сударыня, прошу вас. Отсутствие деловых навыков в этом семействе приводит, по-видимому, к слишком большой трате слов, прежде чем дойдут до дела, если о нём вообще когда-нибудь думают.

МИССИС НИКЛЬБИ. Боюсь, что это действительно так. Ваш бедный брат…

РАЛЬФ. Мой бедный брат, сударыня, понятия не имел о том, что такое дело. Он был незнаком, я твёрдо верю, с самым значением этого слова.

МИССИС НИКЛЬБИ. Боюсь, что да. Не будь меня, не знаю, что бы с ним сталось. (Поднося платок к глазам.)

РАЛЬФ. Сетовать бесполезно, сударыня. Из всех бесплодных занятий плакать о вчерашнем дне – самое бесплодное.

МИССИС НИКЛЬБИ. Это верно. Это верно.

РАЛЬФ. Место, которое я постарался ей обеспечить, сударыня, это… короче – это место у модистки и портнихи.

МИССИС НИКЛЬБИ. У модистки?!

РАЛЬФ. У модистки и портнихи, сударыня! Мне незачем напоминать вам, сударыня, что в Лондоне модистки, столь хорошо знакомые с требованиями повседневной жизни, зарабатывают большие деньги, имеют свой выезд и становятся особами очень богатыми.

МИССИС НИКЛЬБИ Весьма справедливо! Кэт, дорогая моя, то, что говорит твой дядя, весьма справедливо. Когда твой бедный папа и я приехали после свадьбы в город, я, знаешь ли, припоминаю, что одна молодая леди доставила мне на дом капор из соломки с белой и зелёной отделкой и на зелёной персидской подкладке, подъехав к двери галопом в собственном экипаже. Правда, я не совсем уверена, собственный это был экипаж или наёмный, но я очень хорошо помню, что, поворачивая назад, лошадь пала, а бедный папа сказал, что она недели две не получала овса. (кивнув головой).

РАЛЬФ. Эту леди зовут Манталини, мадам Манталини. Я её знаю. Она живёт около Кэвендит-сквера. Если ваша дочь согласна занять это место, я немедленно отведу её туда.

МИССИС НИКЛЬБИ. Разве тебе нечего сказать твоему дяде, милочка?

КЭТ. Очень много, но не сейчас. Я бы хотела поговорить с ним, когда мы будем одни.

С этими словами Кэт поспешила выйти, чтобы скрыть следы волнения, вызвавшего у неё слезы.

Сцена шестая

Мисс Фанни Сквирс и Тильда – обе разряжены, во всём параде, в длинных перчатках, совсем готовые к приёму гостей.

ФАННИ. Тильда, где же Джон?

ТИЛЬДА. Он пошёл домой переодеться. Будет здесь к чаю.

ФАННИ. Я вся трепещу.

ТИЛЬДА. Ах, я понимаю!

ФАННИ. Знаешь, Тильда, я к этому не привикла. (Прикладывая руку к поясу с левой стороны.)

ТИЛЬДА. Ты скоро с этим справишься, дорогая.

Голодная служанка подала чайный прибор, а вскоре после этого кто-то постучал в дверь.

ФАННИ. Это он! О Тильда!

ТИЛЬДА. Тише! Гм! Скажи: «Войдите».

ФАННИ Войдите. (пролепетала).

НИКОЛАС Добрый вечер. Я узнал от мистера Сквирса, что… (войдя).

ФАННИ. О да! Совершенно верно! Отец не будет пить чай с нами. Но вы, я думаю, ничего не имеете против его отсутствия. (С лукавством.)

Николас невольно вздохнул.

ТИЛЬДА. Если причина вашей грусти – моё присутствие, не обращайте на меня ни малейшего внимания, потому что и мне не легче, чем вам. Можете держать себя точь-в-точь так, как если бы меня здесь не было.

ФАННИ.Тильда, мне стыдно за тебя.

Обе подруги принялись хихикать на все лады и время от времени поглядывали поверх носовых платков на Николаса, который от неподдельного изумления постепенно перешёл к неудержимому смеху. А в это время явился Джон Брауди, с волосами, ещё совсем влажными от недавнего мытья, и в чистой рубашке.

ТИЛЬДА. Ну, Джон.

ДЖОН.  Ну! (ухмыляясь).

ФАННИ. Простите. МистерНикльби – мистер Джон Брауди. (Спеша познакомить гостей.)

ДЖОН. Ваш покорный слуга, сэр.

НИКОЛАС. К вашим услугам, сэр. (Энергически опустошая тарелки с бутербродами.)

ДЖОН. Старуха уехала? Экий вы, вероятно, вам не каждый вечер приходится есть хлеб с маслом! (ухмыльнулся и приступил к еде). (Мисс Сквирс кивнула головой.)

Николас прикусил губу и покраснел, но притворился, будто не слышит этого замечания.

ДЖОН. Ей-богу, не очень-то дают им жрать! Если вы здесь подольше поживёте, от вас останутся кожа да кости. Хо-хо-хо! (Хохоча во всё горло.)

НИКОЛАС Вы шутник, сэр! (презрительно).

ДЖОН. Да ну? А вот от прежнего учителя остались кожа да кости, потому что он был учёный.

НИКОЛАС. Не знаю, хватит ли у вас ума, мистер Брауди, понять, что ваши слова оскорбительны, но если хватит, то будьте так добры…

ТИЛЬДА. Если вы скажете ещё хоть слово, Джон, ещё хоть полсловечка, то я вас никогда не прощу и разговаривать с вами не буду!

ДЖОН. Ну, ладно, моя девочка, что мне за дело! Пусть всё идет по-прежнему, пусть всё идёт по-прежнему! (Влепив звонкий поцелуй мисс Матильде.)

Николас и Джон Брауди очень торжественно подали друг другу руку через стол, и столь внушительной была эта церемония, что мисс Сквирс взволновалась и пролила слёзы.