- -
- 100%
- +
У Димки во рту стало еще противней. «Беретту» ему раздобыл Вадик Мельников. Бывший одноклассник из Дзержинска, друг, можно сказать, жизни. Неужели Вадик сдал его Моське, а значит, Гному?!
Да что ж, он и в самом деле везде, этот Гном? Все знает, все им прикормлены, даже задушевные друзья? И нет от него спасенья?
– Короче, так, дитя мое, – до тошноты нежно изрекла Моська. – Выбирай, который из этих ребяток тебе больше нравится, вернее, не нравится, – и… работай! Ладно, так и быть, разрешаю не убивать его до смерти. Только если он тебя увидит и останется риск, что сможет узнать… Этого нам не надо, ты сам понимаешь. Ни нам, ни тебе. Если засветишься…
– Не пугай меня, – перебил ее Димка.
Он от души надеялся, что голос его звучит дерзко и гордо, но на самом-то деле знал: какая там дерзость, какая гордость! Голосишко дрожит, и это никакое не требование, а робкая мольба: мол, пожалей меня, медведь, не пугай, я ведь помру со страху-то, а живой останусь – может, тебе еще пригожусь.
Конечно, Моська все это моментально просекла.
– Не пугай, мы и так пуганые? – тихонечко усмехнулась она. – Да ладно, брось. Всегда кто-то делает это в первый раз, я тоже… не помню, правда, когда и кого, но был же этот первый раз, не всегда ж я жмуриков десятками исчисляла. Поэтому прими добрый совет: если тебя эта штука не влечет – видеть, как у человека в последний раз останавливаются глаза, – лучше стреляй в него сзади. И нет проблем. Ну а потом сам решишь: бежать в неизвестном направлении с криком ужаса – или контрольный выстрел делать. Как говорится, другой альтернативы нет! Поэтому, как специалист, я тебе советую: зайти в кабак, чтобы тебя сторож не увидел, пульнуть ему в спину, сделать дело – и уйти тихо и незаметно. Там такой содом и гоморру развели, в том кабаке, что твоих следов никто и никогда не найдет, понял? Беспокоиться вообще не о чем. Созданы наилучшие условия для работы. Теперь все зависит только от тебя, поэтому я умоляю, деточка, ты не тяни, не тяни! Договорились?
Димка кивнул.
А что ему еще оставалось?
У Моськи были тяжелые, набрякшие веки, глаза между которыми даже не виднелись, а так себе – темно мелькали, словно вдруг дырки какие-то открывались, и когда она вот так, мельком, взглядывала, Димку передергивало уже не от страха, а от отвращения. Удивительно, ну что в этой бабе такого отвратительного? Конечно, она не шибко молодая, далеко за сороковник, наверное: вон как щеки обвисли, под темными, мрачными глазами мешки, веки эти морщинистые… Ну и что, видел он дамочек не первой молодости, на которых не просто приятно посмотреть, но даже приятно представить их в своей постели. А эта…
В самом деле, у нее что-то собачье в лице есть. Правда что – моська. Нет, прозвище ей не слишком подходит, моська – собачка хоть и скандальная, но не злая, а это не женщина, это бульдог с тяжелыми, хваткими челюстями.
Вот только собаки лают, а Моська всегда говорит тихо-тихо, почти шепчет. Словно змея шипит.
А еще чудится, от нее смрад исходит какой-то, хотя пахнет хорошими духами. Слишком сладкие они, тяжелые, как будто металлические, но, чувствуется, дорогие. И все-таки к этому запаху словно что-то такое примешивается… ужасное, пугающее, омерзительное.
Или это мерещится Димке потому, что он знает: Моська – ближайшая помощница Гнома? Доверенное лицо, так сказать! Слава Гнома – страшная слава. Ну и на Моське как бы тень его лежит. Хотя она и сама по себе та еще тварь! Страшное дело… Кто-то говорил Димке, что Гном сам никого не убивает, потому что у него есть Моська. Да ведь она и сама не скрывает, что руки у нее по локоть в крови.
– Не слышу ответа! – требовательно прошипела Моська, и Димка послушно повторил:
– Договорились, конечно, ну что ты, Моська? Я все сделаю, как надо.
Моська улыбнулась, и Димка ощутил, как от этой улыбки у него по спине проползла ледяная струйка пота.
Ох, ну и рожа у нее! Ну и страшила она!
* * *Едва выскочив из трамвая, Алена позвонила по мобильному на пульт охраны:
– Здрасьте, это Ярушкина. Скажите, у меня все в порядке?
– Сейчас да, – ответила дежурная.
– Сейчас? – обморочно повторила Алена. – А что было?! Взлом?!
– Ничего особенного, просто небольшая авария на линии около вашего дома. Отключение электроэнергии, а значит, отключение сигнализации. Да минут пятнадцать всего и прошло. Туда немедленно отправилась тревожная группа. Дежурят в вашей квартире, ждут, когда вы придете или свет дадут.
– А почему мне не позвонили на мобильный?
– Как не позвонили? Позвонили мы вам! – обиделась дежурная. – Но у вас аппарат то ли выключен, то ли находится вне зоны действия сети.
Вот черт бы побрал эту Рождественскую улицу, а? Там почему-то ужасная связь, наверное, из-за того, что с одной стороны Дятловы горы, с другой – высокие дома, отгораживающие Рождественку от Волги. По жизни в «Барбарисе» сотовая связь была омерзительной, тем более если снег шел или дождь.
– Вы возвращаетесь, что ли? – спросила дежурная. – Ну, как вернетесь домой, отпустите нашу бригаду и позвоните на пульт.
– Да, конечно, хорошо.
Ой, слава богу! Даже если Саблин, который не Саблин, а неизвестно кто, и задумал таким гнусным и коварным образом удалить Алену из квартиры и проникнуть туда, ему это не удалось! Наша милиция, честь и хвала ей, нас бережет. Видимо, несмотря на то, что Алена порядком достала-таки отдел охраны своими ложными вызовами, они не держат на нее зла и свято исполняют свой долг.
Беспокойство немного отпустило, но она все равно летела со всех ног, чтобы поскорей увидеть своих ангелов-хранителей.
Вышеназванные обнаружились не в квартире Алены, а на улице: они сидели в дежурной «Волге», приткнувшейся к крылечку, и упоенно разгадывали кроссворд из «Комсомолки».
– Вернулись, Елена Дмитриевна? – спросил знакомый Алене круглолицый белобрысый охранник (Славик его звали, если она не путала), глядя затуманенными от интеллектуального напряжения глазами. – Тогда мы поехали. Тут у вас была авария какая-то с электричеством. А вы не знаете, что за слово на букву «ф» – биологически активные вещества, имеющие сигнальное значение и выделяемые специальными железами животных в окружающую среду в очень малых количествах?
– Что-что? – не поняла Алена.
– Биологически активные вещества, имеющие сигнальное значение и выделяемые специальными железами животных в окружающую среду в очень малых количествах, – с выражением прочитал Славик. – На букву «ф».
– Фитонциды? – навскидку выпалила Алена и, с опаской косясь на темные окна дома, спросила: – А какая авария-то?
– Да бес его знает, что-то со светом, на кабельных сетях ничего не знают еще, – пожал плечами охранник, не отрываясь от газеты. – Нет, не фитонциды, слово короче, из восьми букв должно быть. И тут «р» в середине получается, потому что праздничное военизированное мероприятие – это парад.
– Да, наверное, парад, – протянула задумчиво Алена, и тут же они со Славиком в один голос изумленно воскликнули:
– О! Ну надо же! Вот чудеса!
И впрямь – это было похоже на чудо: над крыльцом вспыхнул фонарь, засветились окна подъезда и кое-каких квартир.
– Да будет свет, сказал монтер и перерезал провода, – заулыбался дежурный, сворачивая измятую «Комсомолку» с неразгаданными биологически активными веществами на букву «ф». – Служба окончена. Тогда поехали, что ли?
– Мерси, что покараулили, ребята, – задушевно проговорила Алена. – Большое человеческое спасибо! Штраф будем сегодня выписывать?
– Сегодня нет, – с видимым сожалением покачал головой старший наряда. – А что-то давно мы его не выписывали, да, Славик?
– Пора, пора бы нарушить, Елена Дмитриевна! – кивнул тот. – Давненько мы к вам не врывались!
– Ну, если вы так просите, я нарушу буквально на днях, – заиграла глазами Алена, которой, в принципе, было без разницы, где, с кем и когда кокетничать.
– Договорились!
«Волга» принялась разворачиваться, неуклюже переваливаясь в пышных сугробах, а Алена, помахав дежурным на прощание, вошла в подъезд, как всегда, чуть не сломав пальцы на кнопках кодового замка.
Кнопки эти, как и ручка замка, и впрямь были ужасно тугими, неудобными. Сколько раз Игорь приходил к Алене, шутливо постанывая и жалобно выставляя скрюченные пальцы, которые якобы переломал, открывая замок, даже пуговицы расстегнуть не может! Ну, она расстегивала пуговицы – сначала на его куртке, потом на рубашке, потом – «молнию» на джинсах, потом…
Игорь, Игорь, Игорь!
Как всегда, при одном только воспоминании о запахе любимого тела, о жаркой впадинке между шеей и плечом, о прохладной, шелково-мраморной груди, о железных тисках неутомимых ног, о неразборчивом, исступленном шепоте в самые горячие минуты, Алена теряла голову, начинала задыхаться – и слабо соображала, что делает. Рывками поворачивая ключи, открыла замки, задвинула щеколду и выхватила из-под шубки мобильный телефон, чтобы, забыв о гордости и осторожности, сейчас же, немедленно позвонить Игорю и в стотысячный раз сообщить ему то, что он и так давно и, увы, слишком хорошо знал.
Знать-то он, конечно, знал, но…
Алену остановило назойливое тиканье. Ах, господи ты боже мой, это сигнализация включилась! Кажется, сейчас она исполнит свое обещание, данное стражам порядка, и снова нарвется на штраф! Надо быстро позвонить на пульт.
Дошла до аппарата, который стоял на кухне, набрала номер:
– Это Ярушкина. Снимите охрану, пожалуйста.
– Хорошо.
Звонкий щелчок, означающий, что охрана на пульте отключена.
Алена попила воды, повесила шубку в шкаф, сбросила сапоги, надела тапочки и пошла было в комнату, на ходу вызывая на мобильнике номер Игоря, как вдруг свет в коридоре погас.
В следующее мгновение из темноты протянулось что-то, показавшееся подвижным сгустком этой темноты, вцепилось в мобильный телефон, по-прежнему висевший на шее Алены, и выключило его. Но в последних всплесках света, исходящих от дисплея, она успела увидеть, что это мужская рука: крупная, с длинными костлявыми пальцами рука с кустиками волосков на фалангах!.. Потом дисплей погас.
– Тихо, – раздался негромкий, мягкий, словно ночная темнота, голос. – Тихо, Елена Дмитриевна. Не бойтесь, это я, Саблин.
Алена прижала руки ко рту. Она не крик давила – она перепугалась так, что желудок к горлу подкатил. Сейчас как вырвет… Что за унижение перед этой мягко говорящей тьмой, у которой такие длинные, цепкие пальцы… эти волоски… Чудилось, ничего ужасней она в жизни не видела!
Она закашлялась, коротко, судорожно сглатывая.
– Да ладно, не дергайтесь, – с легкой усмешкой сказала тьма. – Ну чего вы так перепугались, а?
И тьма сделала попытку взять Алену под руку, но это заставило ее взвизгнуть и ринуться в комнату. Больно ударилась о кресло, споткнулась, ковер скользнул под ногой, Алена рухнула на диван, вцепилась в подушку, прижала ее к животу, как щит…
Если заорать, услышит сосед из другого подъезда, Сан Саныч: стенки в доме никакие, даром что «сталинка». Весной Сан Саныч имел случай убедиться, что у его соседки в квартире чего только не происходит! Покушались то на хозяйку, то на ее гостей… [3] Поэтому сосед сочтет вопли о помощи продолжением прошлого детектива и, безусловно, придет на помощь.
Если он дома, конечно… Но даже если дома, пока-а он еще прибежит. К тому же деликатный Сан Саныч отнюдь не вышибет дверь одним ударом – сначала он будет ломиться в дверь, стучать, суетливо вопрошать:
– Алена, что с вами?
Потом, не дождавшись ответа, Сан Саныч примется звонить пренеприятнейшему человеку – Льву Муравьеву, своему закадычному приятелю и бывшему однокласснику, начальнику следственного отдела городского УВД, тоже одному из активнейших участников майского детектива. Этот Лев Муравьев, к слову сказать, Алену Дмитриеву терпеть не может. Чувства эти взаимны. Муравьев наверняка скажет, что писательница с ее закидонами ему жутко надоела, так что пусть сама разбирается со своими проблемами. Конечно, Сан Саныч в конце концов убедит его проявить милосердие и прийти на помощь, но неизвестно, что к тому времени успеет сделать с горемычной писательницей агрессивная тьма…
Стоп. Алена была, разумеется, еще та паникерша, однако все же невозможно сделать своей профессией сочинение детективов и не обладать при этом хоть толикой логики. Вот таку-усенькой толикой, однако в данном случае хватило и ее.
Если бы этот человек с костлявыми волосатыми пальцами хотел «сделать неизвестно что», он бы уже сделал это. Однако он не накидывается на Алену, а ведет себя довольно-таки корректно. Даже сделал попытку ее под ручку подхватить, и не его вина, что она начала шарахаться из стороны в сторону, коленку вон зашибла, а коленку эту надо бы беречь, она и так многажды травмирована, на этой правой коленке у Алены даже случился бурсит три года назад… Гадость ужасная, и, если бурсит вернется, придется сделать перерыв и в шейпинге, и в танцах… Ой, нет!
Так. Если пошли воспоминания о шейпинге и танцах, значит, пациент скорее жив, чем мертв! Эти мысли словно бы протоптали в мозгу Алены тропку для здравого смысла.
И заодно по этой тропке до нее доехало одно слово, которое, конечно, было произнесено для того, чтобы успокоить ее, но сначала потонуло в пучине паники. Это слово было – Саблин.
Саблин! Ее, так сказать, гипотетический работодатель! А, черт бы тебя подрал…
– Вы – Саблин? – выдохнула она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал жалобно и предательски, а звучал ну как минимум с возмущением. – Что все это значит? Что вы делаете в моей квартире? Почему темно? Как вы сюда попали? Почему не пришли на встречу?
– Угадайте с трех раз, – хмыкнул Саблин. – Больно надо, чтоб вы меня видели! Сами не доезжаете? Мне ваша работа нужна, а не наш задушевный треп. Нижний наш – всего лишь большая деревня, а то вы сами этого не знаете. Мало ли где жизнь нас сведет. Сплю и вижу, чтоб вы ко мне на шею с поцелуями кидались!
Саблин, похоже, был столь доволен своим остроумием, что даже хихикнул и издал какое-то странное, удовлетворенное сипение.
Ну а Алена от возмущения на какие-то мгновения потеряла дар речи. Нервно отбросила подушку, но тотчас пожалела об этом, потому что очень захотелось швырнуть ею в Саблина. Зашарила по дивану, но подушка, оказывается, улетела на пол, а вместо нее рука наткнулась на что-то прохладное, небольшое, продолговатое.
Здрасте, да это забытый диктофон! Он сполз с подлокотника под плед. Очень удачно лежит… Палец почти рефлекторно нажал на пуск, и Алена испугалась, что Саблин услышит деликатный щелчок. Однако повезло: именно в это мгновение незваный гость заговорил, причем уже не с теми наглыми, как прежде, а совсем с другими, примирительными интонациями:
– Ладно, ладно, не пыхтите. Я пошутил. Но это только ради вас, честное слово, только ради вашего спокойствия. Слышали небось такую пословицу: меньше знаешь – лучше спишь. Вы все поймете, когда я вам свою жизнь расскажу.
Алена нахмурилась в темноте. Что-то было не то в этом голосе, в словах, которые он произносил…
Нет, непонятно, что ее зацепило.
– Да я и так уже, кажется, все поняла, – пробурчала Алена. – Все эти игры с отключением света и сигнализации – ваших рук дело, да? И меня вы нарочно отправили на эту мифическую встречу – еще и самой предложили выбрать место нашего свидания, ну надо же, как предусмотрительно! Если бы я не поговорила с Жанной, я бы могла подумать, что и ремонт в «Барбарисе» вы подстроили!
Саблин помолчал, как если бы пытался понять, о чем это бухтит возмущенная писательница. А она уже не могла остановиться:
– Не понимаю, почему я должна соглашаться на ваше предложение после того, что вы тут учудили!
Молчание, нарушенное тем же сиплым вздохом.
– Да ладно, Елена Дмитриевна, – наконец-то произнес примирительно Саблин. Похоже, слово «ладно» принадлежало к числу его любимых. – Что такого-то? Каждый как может, так и живет. Если я неудобство причинил, напугал вас, то готов помочь материально. То есть это… ущерб возместить. Сколько вы хотите сверху? Ну, кроме тех пяти тысяч, о которых был уговор? Скажем, две я накину. Согласны, что ли? За ваши хлопоты.
Что? Ей послышалось, что ли? Он предлагает за написание романа не пять, а семь тысяч евро?
Интересное кино!
Конечно, первым побуждением строптивой и гонористой писательницы было чрезвычайно вежливо спросить: «А не пойти ли вам на?..» Однако она промолчала. Две тысячи евро были для нее суммой немаленькой. И вообще, хоть она считала деньги всего лишь средством, а не целью, относилась к ним чрезвычайно легко, тратила запросто (честно говоря, была невероятной транжирой), однако доставались-то они Алене весьма тяжело. Зарабатывала она их, без преувеличения, каторжным трудом. Само собой, этот труд доставлял ей огромное удовольствие, помогал испытать интеллектуальный кайф, не измеримый никаким всемирным эквивалентом, однако… однако, напомним, она была Дева, то есть, при всей своей романтичности с налетом безумия, всегда ощущала под ногами землю-матушку. Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать. Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя, а в обществе, основанном на власти денег, не может быть свободы реальной и действительной… Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания!
Насчет проданной рукописи – это Александр Сергеевич Пушкин. Насчет зависимости от денежного мешка – это Владимир Ильич Ленин. Если Алена охотно и ежемесячно продается «денежным мешкам», осуществляющим руководство издательством «Глобус», то следует быть до конца последовательной и хотя бы на время продаться очередному «денежному мешку», который за работу, строго говоря, совершенно никакую предлагает ей эквивалент несоизмеримо больший! А что до унижения и страха, которое тебе привелось испытать по милости этого самого Саблина… Призови на помощь свою пресловутую Девью практичность и постарайся в будущем использовать эту совершенно детективную ситуацию в каком-нибудь романчике. Таким образом, как справедливо выразился господин Саблин (или как его там) в их телефонном разговоре, и овцы будут сыты, и волки целы!
При воспоминании об этом телефонном разговоре снова что-то такое мелькнуло в Алениной голове, какая-то мысль… но она вот именно что мелькнула, тотчас пропав бесследно, не найдя, за что зацепиться, и Алена лишь помахала ей вслед рукой, а потом буркнула самым что ни на есть неприязненным, независимым тоном:
– Хорошо. Договорились. Семь тысяч евро. Но когда мы приступим к работе? Кстати, в таких случаях принято выплачивать аванс…
– Вот возьмите, – раздался голос Саблина совсем рядом, и Алена почувствовала, как на колени ей упало что-то довольно весомое.
Забавно: этот Саблин никтолоп, что ли? В комнате тьма кромешная, однако он не промахнулся. А Алена видит только смутное шевеление этой самой тьмы, некое ее перемещение, причем настолько неясное, бесформенное, как если бы в комнате находился не один человек, а два или три… Саблин же ориентируется безошибочно. Такое впечатление, что он, пока ждал здесь хозяйку, столь хитроумно проникнув в ее жилище и обведя вокруг пальца бдительных охранников, досконально изучил квартиру и теперь чувствует себя здесь как дома.
– Здесь ваш аванс – две тысячи евро, – сказал Саблин. – И дискета. Я, как мог, рассказал про свою жизнь. Не все, конечно, рассказал: пока что только третью часть истории. Вы это опишите быстренько, ну, к примеру, к завтрашнему вечеру, и перекиньте по электронной почте по адресу, который там на бумажке написан. А я статеечку вашу, то есть это, готовый романчик, в газетку отошлю. Вы же получите по электронной почте новую порцию текста для литературной обработки. Излагайте его как хотите. Только события моей жизни и описания героев сохраняйте в неприкосновенности. И, к примеру, если я напишу, что кого-то любил или ненавидел, вы это так в точности и излагайте, ничего не путая. Ладненько? Это самое главное мое условие: насчет сюжета и насчет чувств. Может, конечно, оказаться, что… – Он запнулся, вздохнул тихо и сипло, потом снова заговорил: – …что, этот, как его, читательский резонанс быстро последует. Тогда мы на этом и остановимся. Больше писать не станем. Если ж резонанса не последует, тогда я вам новую часть текста по компьютеру передам и новые денежки. Сговорились?
Алена оставалась недвижимой и безгласной.
– Тогда до свиданья, Елена Дмитриевна, – очень любезным тоном произнес Саблин, приняв ее молчание за знак согласия, и правильно, между прочим, сделав. – Вы пока на диванчике посидите, ладненько? Нас… меня, значит, не провожайте, я сам уйду. А минуток через пяток дверь входную за мной заприте, она ж у вас не захлопывается сама, да?
Некое шевеление во тьме, потом скрипнула, закрываясь, дверь, отделяющая комнату от коридора. Громыхнула антикварная щеколда, на которую Алена запирала квартиру изнутри.
Так, они ушли. Вот именно – они. Саблин оговорился, но Алена и так почувствовала, что тьма была какая-то уж очень… объемная. Конечно, заказчик явился не один, а с каким-нибудь громилой-телохранителем.
Итак, гипотетические семь тысяч обернулись реальными двумя… И еще не факт, что там, в конверте, настоящие деньги. Может быть, какая-нибудь резаная бумага. И это все, что останется Алене в возмещение ущерба морального… а также и материального. Квартира, конечно, обчищена дочиста. Любимые серьги с бриллиантами, которые она так небрежно бросила на комоде, разумеется, исчезли. И содержимое двух заветных шкатулочек, и захованные в укромном местечке денежки… Недавно Алена приобрела DVD-плейер – можно не сомневаться, что и его уже нет. Компьютер у нее старый, ноутбук тоже не принадлежит к числу образчиков нового поколения, их, может быть, и не тронули, а вот касаемо одежды… Она недавно купила в любимом магазине итальянского трикотажа «Гленфилд» кофтенку дивной красоты и два аналогичных свитера. С ними, стало быть, можно проститься. Сотовый телефон у нее на шее, на шнуре… ну и на том спасибо, что хоть он у Алены останется, хотя телефон-то как раз очень простенький, вся ценность в его памяти, там все номера нужные сохранены…
Внезапно Алена сорвалась с места и подскочила к окну. Оно выходило во двор, и, если встать коленками на подоконник и хитро изогнуться, можно увидеть подъезд, и крыльцо, и тех, кто на это крыльцо из ее подъезда сейчас выйдет. Совершенно точно: Саблин и его охранник не успели еще спуститься с третьего этажа на первый!
Алена прилипла носом к холодному стеклу. Подоконник леденил коленки. Для ее заслуженного бурсита сие не полезно… Но она резонно рассудила, что бурситу гораздо хуже приходится, когда его обладательница бегает по морозу в коротенькой юбочке и тонких колготках (такое с Аленой частенько случалось!), а потому продолжала мучиться на подоконнике. И только когда колени и нос окончательно заледенели, до нее дошло, что Саблин и его телохранитель должны были выйти во двор как минимум пять минут тому назад. Что это получается, они до сих пор топчутся под дверью, ожидая, пока Алена ее за ними замкнет? Ох, и сознательный, ох, и душевный нынче вор и разбойник пошел! Нет, это вряд ли… Куда более правдоподобно допущение, что Саблин и его кореш убрались другим путем. Этих пути два – на выбор. Первый: через чердак перебраться в соседний подъезд и выйти оттуда; второй – исчезнуть из Алениного подъезда через парадную дверь, выходящую не во двор, а на улицу Ижорскую. Правда, та дверь заколочена… Однако во время майских приключений один плохой-нехороший человек ее нарочно расколотил. И хоть статус-кво был потом восстановлен, хоть дверь забили снова, но ведь то, что один человек наладил, другой завсегда разломать может…
Впрочем, каким бы путем, через чердак или через парадное, Саблин и его напарник ни ушли, свидетельствует это лишь о том, что они очень от Алены берегутся. Неужели и впрямь их пути могут случайно пересечься в дневной, так сказать, жизни? Но голос Саблина не вызвал у Алены совершенно никаких ассоциаций, а у нее на голоса (и, кстати, на запахи) очень хорошая память, не то что на лица. А вот что касается голосов…
Алена нахмурилась, кое-что припомнив. Ладно, сейчас это не суть важно. Пора уже включить свет и взглянуть в глаза реальности…
Ее собственные глаза за это время уже успели попривыкнуть к темноте, так что на свету Алена сначала крепко зажмурилась, а потом осмотрелась.
Ну что тут можно сказать? Глаза реальности оказались не насмешливыми, не издевательскими, не злобными, а такими же вытаращенными от изумления, как у самой Алены. Вытаращились они, когда в конверте обнаружились две тысячи евро сотенными купюрами и компьютерная дискета марки «Verbatim». Шкатулочки и тайничок оказались не тронуты, серьги так и лежали на комоде, свитерки, кофточки и вообще все имущество Алены находилось на месте. В том числе новый DVD-плейер и старый видеомагнитофон, а также компьютер с ноутбуком. Короче, Саблин и его приятель ничего не тронули!