Час игривых бесов

Долги наши, или История жизни Ивана Антоновича Саблина

Я уничтожил ту, которую любил. Я в бегах, как затравленный зверь. Я потерял все, что имел, я не получил того, что заслужил. Я преступник, о котором не подозревает правосудие. Я предал человека, которому обязан всем в жизни.

Я не виноват. Виноват он, этот человек. Все, что случилось со мной, произошло по вине Гнатюка, я обязан ему всем в моей жизни, самым счастливым – и самым горьким, невыносимым, и каждое утро, просыпаясь, каждый вечер, засыпая, каждый полдень, глядя на солнце, я посылаю проклятия этому извергу, этому исчадию ада, которое однажды возникло в моей жизни, пересоздало меня по образу своему и подобию, наполнило мою душу новым содержанием, мою жизнь – новым смыслом, но само же и разрушило меня, низвергло с высот моего удовлетворенного честолюбия в такие бездны гнусности, раскаяния, страха и ничтожества, что теперь я лежу на дне своей норы, точно умирающий зверь, и с ужасом жду, когда меня настигнет месть.

Справедливая месть!

Нет, умирающим зверем меня назвать нельзя. Я – подыхающая тварь. Других слов по отношению к себе я не заслуживаю. Потому что я уничтожил ту, которую любил. Предал человека, которому обязан всем, даже и самой жизнью.

Я буду счастлив, когда он найдет меня, когда возникнет передо мной и напомнит, что пришло время платить долги.

Кровавые долги.

Я вырос без отца.

Он умер, когда мне было три года. Был военным летчиком-испытателем, погиб при исполнении служебных обязанностей. Бабушки с дедушкой у меня тоже не имелось: родители матери утонули, когда меня еще на свете не было, ну а родители отца маму знать не хотели. Не нравилось, что их сын, талантливый летчик, решил жениться на девчонке без роду без племени, приехавшей во Владимир из глухого муромского села, на скромной библиотекарше… Поэтому они так и не разрешили отцу с мамой расписаться, ну, и те просто жили вместе, любили друг друга без памяти, строили планы на будущее, надеялись, что когда-нибудь встреча с внуком – со мной то есть – смягчит сердца папиных родителей…

Однако надеждам этим не суждено было исполниться, потому что молодой летчик погиб, его мать умерла от разрыва сердца, его отец вскоре тоже умер, не пережив двух смертей; и тогда моя одинокая мама уехала со мной из Владимира в Нижний Новгород к тетке, потому что хотела начать новую жизнь, хотела оказаться подальше от тяжелых воспоминаний…

Я дожил до семнадцати лет и только тогда узнал, что вся эта история была не более чем сказкой, выдуманной моей матерью. Военный летчик во Владимире! Там и гражданского-то аэродрома в помине нет, чтоб еще и военная авиация процветала, вдобавок военная испытательная авиация… Бог ты мой, как подумаешь, сколько их, этих военных летчиков (а также полярных!) дало жизнь несметному количеству незаконнорожденных ребятишек, сколько фуражек с голубым околышем послужили, так сказать, моральным фиговым листком для ошибок молодости хорошеньких и легкомысленных девчонок…

Что характерно, мама моя благодаря своей работе – книжек начитавшаяся сверх всякой меры, врала очень хорошо и правдоподобно, поэтому я верил ей безоговорочно, абсолютно, у меня даже мыслей никаких сомнительных никогда не возникало. Да и как это могло быть – не верить своей матери?! Я тоже с детства к книжкам был приучен, тоже врать умел, поэтому, соответственно, друзья мои ничего неладного или неправдоподобного в этой истории не видели. Может быть, их родители и наши учителя были более проницательны, однако из человеколюбия, а может статься, из сущего равнодушия и виду не подавали, что замечают те белые нити, которыми была шита вся эта история. И в таком вот счастливом неведении относительно своего истинного происхождения я пребывал до семнадцати лет – до того дня, когда в моей жизни появился Гном.

Мы с мамой жили очень уединенно и замкнуто. То есть у меня-то было много друзей, а она держалась нелюдимо. И была очень религиозна. Конечно, в то время это не слишком-то афишировалось, но мама в церковь ходила часто. Пыталась и меня приохотить, но ничего не получилось, я остался к этому равнодушен. К счастью, у мамы хватило и ума, и любви, чтобы меня не ломать. Однако она становилась все более замкнутой, все глубже погружалась в свой мир, мы как-то отходили друг от друга, хотя внешне-то все вроде выглядело нормально. У меня вообще создавалось ощущение, будто мама только и ждет того дня, когда я достаточно повзрослею, чтобы она могла предоставить меня самому себе, а сама, к примеру, в монастырь уйти.

И вот вдруг все изменилось – ради моего дня рождения.

Мама очень захотела устроить вечеринку по этому случаю, моих школьных друзей позвать. Я обрадовался, конечно. Мама в нитку вытянулась, чтобы все происходило «как у людей». На дворе стоял год, когда было все по талонам – пустые прилавки магазинов, жуткие очереди за яйцами, за маслом… незабываемые впечатления моего детства и юности! Однако мама съездила в Москву и вернулась оттуда, вся обвешанная сетками с апельсинами, колбасой, конфетами, пепси-колой, воздушной сумочкой с тортом «Птичье молоко» и – заодно уж! – рулонами с туалетной бумагой. Там же, в Москве, в каком-то общественном туалете был мне куплен жутко дорогой и фантастически дефицитный подарок: джинсовая рубашка, и не какая-нибудь там индийская, а настоящая, плотная, голубая, фирмы «Леви Страус». Между прочим, хоть прошло с тех пор чуть не двадцать лет, рубашка эта у меня еще жива, она – единственное, что осталось у меня из того прошлого, почему-то именно ее я надел, когда бежал, спасая свою никчемную жизнь, бежал от Гнатюка, бежал от той, которую…

Ладно, об этом потом, потом. Позднее. Всему свое время.

Итак, намеченный праздник настал. Это было солнечным апрельским днем. Как сейчас помню ту раннюю весну: от снега и помину не осталось! До прихода гостей оставалось два часа, но у нас с мамой уже было практически все готово, стол накрыт, я резал колбасу для непременного салата оливье, а мама готовилась ставить в духовку пирог. Она была какая-то ужасно нервозная в тот день, глаза на мокром месте, все валилось из рук… Я подумал, что это, наверное, она стесняется, что стол у нас, несмотря на все ее мучения и старания, пустоват получается. Вино было совсем дешевое, а шампанского нам добыть так и не удалось. В конце концов она вдруг села, взявшись за сердце, и сказала, что у нее кончился валидол.

– Ванечка, можешь в аптеку сбегать?

Я, конечно, все бросил и помчался в аптеку. Помню, какое в тот день было солнце… какое солнце! Как оно ударило мне по глазам, когда я выскочил из подъезда! Как пахнули мне в лицо набухшие тополиные почки! Я мигом ослеп от солнца, начал чихать от этого запаха, и тут-то, после очередного чиха, кто-то приветливо сказал из-за моего левого плеча:

– Будь здоров, сынок.

Глуп я был в ту пору до невероятности, глуп и наивен, мне даже и в голову не пришло остеречься, а ведь именно из-за левого плеча звучал этот голос… Впрочем, где мне было остерегаться, я и знать не знал, что если за правым плечом человека стоит его ангел-хранитель, то за левым… за левым таится его бес-погубитель. Ну вот он и явился наконец-то ко мне.

Слишком сильно пахли тополиные почки, а не то я, может быть, учуял бы запах серы…

Да где мне, идиоту! Я бы и тогда ничего дурного не заподозрил!

Итак:

– Будь здоров, сынок.

– Спасибо, – прочихал вежливый мальчик (это я) и ринулся было дальше, к аптеке, но проворная лапа сцапала меня за рукав курточки и задержала.

Я обернулся, еще не чуя ничего дурного.

Первый мой взгляд был брошен на уровне глаз, однако там я не обнаружил человеческого лица, как это предполагалось бы. Будем справедливы: нечеловеческого лица я там тоже не обнаружил. Вообще никакого лица не было – но не по каким-то инфернальным причинам, а лишь потому, что человек, остановивший меня, был очень низкорослым, гораздо ниже моего плеча, и он был толстый, просто-таки круглый, лысый, одетый во все светлое и, это сразу понял даже я, мальчишка, в очень дорогое. Собственно, он был не совсем лысый: какой-то светленький легкомысленный пушок на его макушке имел место быть, и из-за него он имел необычайно добродушный вид. И хотя черты его лица добродушием не отличались – они были набрякшими, тяжелыми, небольшие глазки, запрятанные в складках кожи, придавали лицу вид хитрый и даже опасный, – широкая улыбка смягчала это впечатление. И довершал дело голос: глубокий, мягкий, какой-то даже уютный, этот голос был бы под стать изящному и благородному Атосу, а не какому-то… гному.

Странно, что именно это слово пришло мне в голову первым, когда я увидел того человека!

– Привет, Иван, – сказал он мне.

– Здрасьте, – пробормотал я, недоумевая, кто бы это мог быть. Папаша кого-то из нашего класса? Вроде не припоминаю такой родительской рожи… И хоть дом у нас большой, но среди наших соседей я этого чувака точно не видал.

– Ты не напрягайся, – сказал он этим своим приятным голосом. – Ты меня не знаешь, зато я тебя помню с тех самых пор, как ты родился. Сподобился повидать, когда твою мамашу из роддома выписали.

Неужели это товарищ моего отца?!

Я угадал, что характерно!.. Хотя, конечно, в роли отца своего я в те минуты видел все того же несуществующего летчика – красивого той выдуманной мужской и мужественной красотой, какой не бывает в природе, а встречается она только в мечтах или плохих киношках. Разумеется, истины я тогда не подозревал.

– Здрасте, – снова пробормотал я, и видок у меня был, конечно, преглупейший.

– Ты в аптеку торопишься, я знаю, – сказал он. – Смысла нет. Иди лучше домой, только вот это с собой возьми.

И он показал на две пребольшие коробки, которые стояли у его ног. Одна была простая белая картонная, обвязанная бечевкой, другая побольше, обернутая коричневой бумагой, какой оборачивают посылки на почте. Она называется «крафт-бумага», смешное название, я тогда его не знал.

– А что это? – спросил я, ничего, конечно, не понимая.

– Да так, подарки, – ответил он. – Хэппи бестдэй ту ю!

Я малость ошалел. Тогда, в 88-м, английским еще не щеголяли направо и налево, надо или не надо. Ну, молодежь-холостежь могла примерно представлять себе, что ж это такое – хэппи бестдэй ту ю, но старшее, мягко говоря, поколение… И только потом я удивился тому, чему следовало удивиться с самого начала: как он мог догадаться, что я спешу именно в аптеку?!

Я растерянно оглянулся на свой дом и увидел маму, которая стояла на балконе и смотрела на меня. Кажется, это был последний раз в моей жизни, когда я оглянулся на мать, ища у нее поддержки. Вот как бы до сей секунды я еще держался за ее подол, а тут раз – и отпустил. Но каким-то немыслимым образом я понял, что в аптеку мне и впрямь идти уже не надо. Что она меня нарочно выставила из дому именно в это время, чтобы я с этим гномом встретился.

И вот я стоял, весь такой растерянный, тополя пахли горько, одуряюще, может, я от этого поглупел, не знаю, только я кое-как собрался, поднял коробки – ох, какие тяжеленные они были, я даже удивился, что такое в них может оказаться, и, буркнув не то «спасибо», не то «до свиданья», потащился домой.

Как только я появился, моя мигом получшевшая маманя с необычайно деловитым видом принялась коробки распаковывать. Я потом понял, что таким образом она маскировала свою неловкость и растерянность. Однако содержимое коробок и в самом деле могло заинтересовать кого угодно. В белой были продукты, в том числе шампанское, аж две бутылки. Колбаса «Московская», полукопченая, и сервелат, и буженина, и сыр очень жирный и мягкий, сроду такого не ел, у нас же бывал в продаже в основном «некондиционный» восковой «Пошехонский», который в рот не вломишь, однако ничего, лопали его за милую душу, потому что он тоже был в дефиците, и еще что-то ужасно вкусное и ранее не виданное оказалось в коробке, я уже точно не помню… Да, еще зефир в шоколаде, любимейшее мое лакомство, я б за него душу черту продал… Ну вот я и думаю, а не продал ли я ее в самом деле за тот зефир в коробке с белыми розами производства фабрики «Рот-Фронт»?..

Но еда – это еще ничего, это мелочи. Главное же, что в другой коробке, которая крафт-бумагой была обернута, оказались еще две красоты невиданной: одна с небольшим телевизором «Sony» – самым настоящим, японским! – а вторая с видеомагнитофоном, тоже «Сонькой», маленькой, плоской, изящной, и набор кассет, несколько фильмов. Фильмы были – эротика, но не фигня позорная, даже не Тинто Брасс, к примеру, а шедевры: «Греческая смоковница», «Девять с половиной недель», «Калигула», «Мессалина» и все такое, полный джентльменский набор того времени. И еще один фильм, который меня наизнанку вывернул, хотя это была, строго говоря, не эротика, тем паче не порнуха, а просто великолепное кино – «Сердце ангела». Я сначала диву давался, почему среди траха-перетраха оказалась эта лента, а потом понял: потому что там отцом героя был дьявол! Ну а у меня почти так же вышло, только дьявол оказался не моим родным отцом, а приемным.

Прочитав электронный адрес, по которому надлежало отправить начало «заказного романа», Алена только головой покачала. Дважды ей приходилось с помощью компьютера и элементарной догадливости распутывать довольно сложные интриги [4], поэтому она втихомолку считала себя уже почти что хакершей со стажем. Однако этот электронный адрес не давал, увы, никакой зацепки, с помощью которой можно было бы подобраться к заказчику, потому что был зарегистрирован не у какого-нибудь городского провайдера, а непосредственно во всемирной паутине: в поисковой системе Rambler, которой часто пользовалась Алена и где у нее и самой имелся незамысловатый адресок: dmitrieva.a@rambler.ru. Просто в один прекрасный день ее обычный электронный адрес, зарегистрированный у одного из нижегородских провайдеров, начал глючить, почтовый ящик оставался пустым, общаться с издательством и друзьями приходилось исключительно по телефону, счета за междугородные переговоры непомерно выросли, ну вот Алена и кинулась за помощью к Rambler'у.

Завести там адрес оказалось просто, как ясный день: открываешь основную страницу, кликаешь на надпись: Получить адрес, а потом отвечаешь на вопросы анкеты, которая называется: «Регистрация нового пользователя».

Вопросы тоже просты до безобразия. Сначала придумываешь свой логин – имя, стало быть. Писательница Дмитриева записала себя как dmitrieva.a. Затем сочиняешь пароль из восьми знаков, причем там должны иметь место как цифры, так и буквы, и выглядеть членораздельно паролю совершенно не обязательно. У Алены пароль смотрелся сущей абракадаброй: nw3ijs5g. Разумеется, свой пароль нормальные люди никому не открывают: кому охота, чтобы в их почтовый ящик лазили все кому не лень? Алена тоже хранила его в таком строгом секрете, что постоянно боялась забыть. Впрочем, на сей случай у Rambler'а имелись особые примочки: секретный вопрос и ответ на него. Секретный вопрос и ответ используются для восстановления забытого пароля. Секретным вопросом для Алены было: «Имя вашего любимого человека?» Забыть ответ на этот вопрос она не боялась… Затем требовалось указать какой-нибудь реальный, существующий e-mail для связи, чтобы на него, в случае чего, мог быть выслан забытый пароль. Понятно, что этот самый e-mail можно было указать какой угодно: к примеру, открыть последнюю страницу любой газеты и перекатать ее электронный адрес. Сугубым враньем могли быть ответы на все прочие вопросы регистрационной анкеты: ваше реальное имя, ваша фамилия, ваш пол, ваш возраст, частота пользования Интернетом, образование, сфера деятельности, ваш социальный статус… Потом требовалось ввести число, указанное внизу анкеты – и дело сделано, у тебя есть адрес в Rambler'е, вычислить тебя по которому невозможно. Отследить получателя нереально в принципе! Ведь лазить в почтовый ящик можно не с собственного компьютера (Алена с большой натяжкой допускала, что какой-то конкретный компьютер, слишком часто общающийся с конкретным почтовым ящиком, пусть даже этот ящик зарегистрирован во всемирной паутине, вычислить все же возможно… хотя не факт!), а из одного из многочисленных Интернет-кафе, которых теперь несчитано развелось по всем мало-мальски приличным городам. Так что Алена постаралась не обращать внимания на детективный зуд, который не давал ей покоя, отказалась от попытки подобраться поближе к своему работодателю и всецело предалась работе.

Не стоит, между прочим, думать, что эта работа совсем уж сказать – не бей лежачего. Да, на дискете была изложена подробная история Саблина, но это же такая занудная скукота! Все в тексте выглядело унылым и обтекаемым. Понятно, почему Саблину потребовался литературный обработчик: эту тоскливую газетную «передовицу» никто и никогда не стал бы читать. Алена, как могла, расцветила, оживила и обогатила ее что словесно, что психологически, в этом можно признаться без ложной скромности. Результатами труда своего писательница осталась довольна, хотя, честно сказать, она не слишком-то перетрудилась: возилась с первой частью жизни Саблина всего лишь каких-то два часа и немедленно перекинула материал на загадочный адрес своего работодателя: galka.n.om@rambler.ru.

Galka.n?! Шо це таке? Galka, в смысле, галка – птица вороньей породы. Но она вряд ли имеет отношение к адресу. Galka.n? А может быть, воспринимать это как одно слово – galkan?

По своей привычке докапываться «до самой сути» Алена немедленно сунулась в словари, но ни в немецком, ни в английском, ни во французском, ни в итальянском, ни в испанском языке не нашла перевода. Других лексиконов у нее не имелось. Или слово выбрано случайно, или имеет какой-то смысл, однако его Алене вовек не разгадать.

Но господь с ним, с этим galka.n'ом. Это еще не самая большая странность. Точнее, это просто странность. А вот в самом обработанном тексте были не только странности, но и страшности, вернее сказать, вещи еще не пугающие, но очень сильно настораживающие. Неизвестно, конечно, что окажется в новом отрывке, который ей придется обрабатывать, однако сейчас отчего-то мерещится, будто писательница Дмитриева, желая подзаработать, ввязалась в нечто криминальное. А то и в сущую уголовщину.

Конечно, деньги не пахнут, однако… Однако пахнет кровь. А уж как пахнут трупы!..

Ладно, ладно, зачем подпускать такие страсти-мордасти? Рассчитывай на худшее, но надейся на лучшее – вот в чем величайшая мудрость жизни. Поэтому надейся, писательница, что твой скорбный труд не пропадет, что тебе удастся не только невинность соблюсти, но и капитал приобрести, слупить с работодателей все обещанные семь тысяч евро, остаться при том при всем живехонькой-здоровехонькой, а затем, по установившейся традиции, написать об этом для любимого издательства запутанный и кровавый детектив, который можно назвать именно что «Заказной роман»! Ни в коем случае нельзя пренебрегать дарами судьбы, однако Алена забыла некую прописную истину, гласящую: «Timeo Danaos et dona ferentes!», что означает: бойся данайцев, дары приносящих. В роли этих самых данайцев выступала в данном случае именно судьба, а Алена уже не раз могла убедиться, что от этой щедрой на дары подружки всякого можно ждать…

Итак, короче говоря, она закончила обработку первой части будущего романа еще до полуночи. Перечитав текст, отправила его galka.n'у и пошла спать. Вообще-то, конечно, следовало и свою работу поработать, ведь сроки сдачи очередного романчика в издательство, как всегда, поджимали, однако две тысячи евро наличными, внезапно образовавшиеся в бюджете, невольно подвигли писательницу к небольшой расслабухе. Ничего смертельного не произойдет, если она сегодня ляжет спать в нормальное человеческое время, пусть даже пресловутое количество знаков останется не отщелканным. Нет, дело даже не в этих развращающих, расслабляющих, случайных, шальных деньгах, а в том, что Алена сегодня перенесла такие жуткие стрессы! Из-за них она даже Игорю позвонить забыла – сразу кинулась смотреть дискету, потом отрабатывать содержимое конверта. Все-таки от себя, от работоголика ненормального, не убежишь. Что же касается Игоря… Какой смысл ему звонить, если завтра вечером он будет сторожить «Барбарис» – тут-то влюбленная писательница и навестит его, тут-то и возьмет, как принято выражаться, тепленьким…

Лелея эту надежду, она и отправилась спать, ну и видела во сне, конечно, любимого мальчишку. И себя с ним. Они стояли обнявшись, и Алена утыкалась в это его чудное, обожаемое, горячее местечко между шеей и плечом, перечеркнутое тонкой цепочкой крестика, и пощипывала эту цепочку губами, и шептала:

– Игорь, Игорь, Игорь, я вас люблю… – Вот так, почему-то на «вы», как раньше, когда они еще только обменивались взглядами, исполненными затаенного желания, а больше ни на что не отваживались, потому что смертельно боялись друг друга.

Эта мимолетная мысль об их забавном, обоюдном, так до конца и не преодоленном страхе друг перед другом почему-то оказалась некоей, с позволения сказать, нитью Ариадны, которая привела в сон Алены воспоминание о страхе совсем другого свойства: о темноте, о промельке неонового света, источаемого дисплеем, о широкой костистой руке с фалангами, густо поросшими волосками. Алена рванулась во сне к Игорю, но его уже не было рядом, и ничьи руки ее не обнимали, и некому было ее обнять, а потом вдруг возникло его лицо: бледное, напряженное, злое, и сквозь длинные спутанные пряди, упавшие на лоб, Алена видела его глаза, один из которых был прекрасен, как всегда (черные солнца, называла их она, черные туманы!), а второй залит краснотой, заплыл кровавым пятном… Совершенно понятно, что влюбленная барышня зарыдала и проснулась в слезах, потом еще пометалась в постели, поняла, что уснуть не сможет, с облегчением обнаружила, что на часах не три утра, к примеру, а шесть, то есть налицо законные основания восстать с постели и сесть за компьютер, что она и сделала в скором времени, после некоторых необходимых косметических манипуляций.

Хотелось позвонить Игорю, хотелось, хотелось! Но звонить в седьмом часу утра любимому мужчине, который привык просыпаться к полудню, это… это нечто, определение чего просто не укладывается ни в какие слова и не лезет ни в какие ворота.

Поэтому Алена потащилась к письменному столу, хотя глаза были на мокром месте.

Первым делом она всегда проверяла электронную почту, и стоило ей открыть Outlook Express и включить модем, как в нижнем углу экрана выскочило изображение конвертика, что означало: мыло прилетело!

Или, говоря по-русски, читайте письма.

Писем оказалось два, причем первое было ответным с адреса galka.n.om@rambler.ru и гласило: «Отлично, Елена Дмитриевна! Вот это оперативность! Ну что ж, продолжим наше сотрудничество! Сегодня в вашем почтовом ящике вы найдете конверт с соответствующим содержимым. Новый файл для обработки прилагается к этому письму. Надеюсь, вас заинтересовал материал? Судя по вашей оперативности – да, чему я весьма рад. Желаю удачи, Саблин».

Несколько минут Алена сидела, снова и снова перечитывая письмо. Потом открыла прилагаемый файл.

Интересно… Судя по легкому, свободному стилю письма, Саблин не испытывает затруднений с подбором слов и умеет излагать свои мысли в эпистолярном жанре. Тон письма вполне светский! Одно только слово «весьма», которое употреблено вместо «очень», способно много сказать внимательному читателю. Однако кондовая стилистика текста, который прилагался для обработки, а также простонародный лексикон, звучавший в квартире Алены минувшим вечером, все эти «ладно-ка», «больно надо», «сплю и вижу»…

Не стыкуется!

«Речевые характеристики персонажей» – так называлась курсовая работа по стилистике, которую студентка Лена Володина – как в незапамятном прошлом звали Елену Ярушкину, Алену Дмитриеву тож, – писала на каком-то курсе своего филфака. Речевые характеристики персонажа по имени Иван Саблин оказались весьма загадочными. Такое ощущение, что он был един в двух лицах.