Помоги другим умереть

Злодейство есть несчастие.

Ничего нет противнее, чем ждать мужчину, который безнадежно опаздывает!..

Время шло к девяти. Самый вечер, а солнце как бы и не собиралось садиться: щедро било в глаза золотистыми лучами.

В направлении города нет-нет да и проносились автомобили, вздымая раскаленные вихри, отчего коротенькая Женина юбочка взвивалась еще выше. Из открытых окон до нее доносились поощрительные крики вперемежку с музыкальными воплями. Любой и каждый из пролетающих мимо (за исключением, понятное дело, тех, при ком уже была спутница) счел бы за счастье прихватить с собой одинокую девочку-летунью, столь щедро выставившую напоказ свою ладненькую фигурку и ошеломляющие ноги. Однако Евгения в ответ на недвусмысленные жесты легко улыбалась да делала только небрежные отмашки, всем своим видом являя нетерпеливое ожидание кого-то, кто вот-вот должен появиться со стороны города.

Остановишься рядом с такой девочкой – а тут ка-ак налетит ее дружок! И, не дай господь, не один, а с командой тупорылых качков: у каждого в кармане нож, а не нож, так револьвер, или кастет, или кулачище пудовый. Короче, никто не решился нарушить одиночество Жени. И наконец-то ее терпение было вознаграждено. Синее пятнышко, несущееся с пригорка, увеличилось в размерах настолько, что стало ясно: это тот самый «Мерседес», которого она заждалась.

Женя перевела дух. Ну слава богу. Она уж боялась, придется тут куковать до темноты. Еще какие-нибудь полчаса – и начнется самая комариная пора. А теперь по крайней мере ее ножки не пострадают от этих ненасытных пиявиц – на радость, надо полагать, приближающемуся господину Неборсину!

Она встряхнула длинными рыжими локонами, пронизанными солнцем, расправила плечи. Откуда, интересно знать, взялись дрожь в коленках и холодок, липнущий к коже?.. Да все пройдет нормально с этим Неборсиным! В конце концов, он у Евгении первый, что ли? Обыкновенный очередной бабник. Желает его супруга поймать мужа на месте преступления – пожалуйста, будет сделано. Через час, самое большее, Неборсин появится на даче с хорошенькой спутницей, так что мадам останется только возникнуть в условленную минуту. Техническая служба обеспечит аудио– и видеозапись волнующей сцены, которая, впрочем, не дойдет до логического завершения. Это уже за пределами профессиональных обязанностей Евгении. Провоцировать мужчину – пожалуйста, а остальное – на усмотрение супруги и судей в бракоразводном процессе. Но это потом. Сейчас же ее задача – остановить «мерс» и так завести клиента, чтобы опрометью ринулся нарушать супружеский долг! Ну что ж, такова суровая мужская доля. Вон даже в газетах пишут, что в генах каждого мужчины «записано» стремление сменить любимую женщину. А уж нелюбимую-то… Ведь, по всему судя, не любит Неборсин свою жену. Вот и меняет «ночных бабочек», как… Всякое сравнение покажется избитым, затертым и невыразительным. Меняет, словом, женщин, как перчатки. Не дожидаясь истечения очередных семи лет, когда девяноста восьми процентам мужчин предписано заводить романы на стороне. В оправдание сильного пола в той газетной статье говорилось, что такая информация якобы занесена на скрижали хромосом на уровне ДНК и РНК. Очень может быть, что об этом позаботились, для разнообразия, какие-нибудь космоустроители, создатели человечества, – или, как любит говорить Лев, святые небесные силы. Кстати, Неборсину как раз тридцать пять, а это возраст в числе нескольких, запрограммированных на измену!

Ну вот. Светофор! Забавно: за все время, пока Евгения тут торчит будто нанятая (а что, не так?), ни одна машина не останавливалась перед светофором. Кому-то везло с зеленым светом, кто-то проскакивал на красный, глубоко имея в виду милицейский пост, который дремал за полкилометра отсюда. А вот Неборсин оказался законопослушен и тормознул еще на желтый.

«Нет худа без добра, – подумала Евгения. – Пускай пока что на меня полюбуется. О таком выгодном освещении девушка может только мечтать!»

Да, она знала, что вся блестит сейчас, будто золотая статуэтка, в мягкой дымке угасающего дня. Ей стало неловко: не искушай малых сих, сказано в Писании, а что она собирается проделать с этим несчастным ловеласом? Ну что ж, судьба такая. Вот сейчас она поднимет руку, тряхнет сияющими локонами…

«О нет! – мысленно вскричала Женя в следующее мгновение. – Только не это!»

Высокий мужчина вышел из-за кустов и, приблизившись к «Мерседесу», знаком попросил водителя опустить стекло. А если этот дядька попросит Неборсина подвезти и тот согласится?! Евгения снова останется ни с чем, и теперь-то Грушин наверняка ей голову отъест.

Главное дело, ничего толком не разглядишь. Осветитель-солнце вдруг сделалось врагом: так било в глаза, что Евгения видела только силуэты.

Вот черный, как тень, Неборсин потянулся влево, приспустил стекло. Незнакомец склонился, оперся на дверцу, что-то сказал или спросил, а потом выпрямился, прощально махнул рукой и неторопливо скрылся в рощице, которой близкие сумерки придавали густоту дремучих зарослей. Слава богу, значит, это не спохватившийся гаишник и не попутчик-конкурент! Женя воспрянула духом.

Красный свет сменился зеленым, однако «Мерседес» не тронулся с места.

Интересно бы знать, чем озадачил незнакомец Неборсина, какой такой вопрос ему задал, если тот погрузился в столь глубокое раздумье? Или что-то случилось с управлением?

Мимо проскочил «Форд», спеша на зеленый свет. Миновал застывшую на перекрестке машину. И вдруг тормознул, резко сдал назад. Жене было видно, как водитель выскочил на шоссе, припал к стеклу «Мерседеса», схватился было за дверцу, но тотчас отдернул руки, будто его шибануло током, вскочил в свой «Форд» и взял с места такую скорость, что уже через мгновение растворился в золотистом закатном мареве.

Что же так напугало «фордиста»? Или Неборсин просто сказал ему пару теплых слов: не мешай, мол, думать о жизни, езжай, куда ехал.

Как-то слишком надолго он задумался: силуэт как привалился к правой дверце, так и не движется.

Внезапно Евгения поняла, что это значит. И пока, подворачивая на высоких каблуках ноги, стремглав летела по шоссе, знала, что увидит, когда заглянет в салон: Неборсина с простреленной головой. Мертвого.

Так оно и оказалось.

«В жизни нет ничего торжественнее смерти. Она всесильна, она усмиряет все страсти. Она неумолима. Если не взмахнула своей косой вчера, то взмахнет сегодня или завтра. Но до чего неожиданно приходит это «завтра»!»

– Эй, дитя мое! Пора бы и проснуться!

Тяжелая горячая рука рухнула на плечо Евгении.

Женя с усилием подняла взлохмаченную голову, поглядела слипающимися глазами:

– Отстань…

Ярко-розовая фигура качалась, подобно рассветному облаку, исторгая сочный хохоток:

– Вздремнула, что ль?

– Да так, немножко. – Женя помассировала затекшую шею. – Чего тебе?

– Мне? – Фигура ткнула себя пальцем в необъемную грудь. – Мне лично – только прибавку к зарплате. Но ради таких пустяков я бы не стала тебя дергать. Однако Грушин…

– Что, уже вызывает? – тоскливо зажмурилась Евгения. – Ну зачем ты меня выдала?! Не могла сказать, что я умерла?

– Ты забыла, где кинула свои костоньки? Как, скажи на милость, Грушин пройдет в кабинет, минуя собственную приемную? Разумеется, он тебя сразу увидел. Еще скажи спасибо, что на плечико тебе опустилась моя нежная, трепетная ручка, – Эмма все-таки хихикнула, – а не его карающая длань.

– Он совсем плохой, да? – умирающим голосом спросила Евгения.

– Да уж, нехороший. Тяжеленький такой, – весело кивнула Эмма, прославившаяся своим глубоким пофигизмом. – Я и то задрожала в коленочках. Отмажу, думаю, подружку – еще и мне влетит под горячую руку. Одно дело Левушке отовраться, когда с утра трезвонит, и совсем другое, знаешь…

– Левушке?! – вскинулась Женя. – Что, Лев звонил? И ты меня не позвала?!

– Сама же сказала: тебя нет ни для кого.

– Кроме Льва! – У Жени вырвалось невольное рыдание. – Я же тебе всегда говорю: ни для кого, кроме Льва!

– А сегодня не сказала, – упрямо отозвалась Эмма, но тотчас оборвала безэмоциональную дробь по клавишам компьютера и обернулась: – Да ты поплачь, поплачь, золотко. А еще лучше, пошли своего Левушку куда-нибудь… в Вавилон или где он там? Ветра ему попутного – на всю оставшуюся жизнь. Сколько можно?! В конце концов, чтобы понять, нужна ли ты мужчине и нужен ли мужчина тебе, вполне достаточно…

– Четырех месяцев, я знаю, – уныло кивнула Женя. – Ой, не будем, ладно? Пошла я. Ждет ведь, отец родной. Думаешь, будет в ковер закатывать?

– Боюсь, без этого не обойдется, – осторожно кинула Эмма, и Женя открыла дверь в кабинет с таким унылым выражением, которое способно было вышибить слезу у любого мало-мальски сердобольного человека.

Однако именно этим качеством никак не отличался широкоплечий мужчина, стоявший у окна тесноватого кабинетика. Даже спина его выражала столь живое порицание, что Евгения затопталась на пороге, размышляя, не лучше ли ей исчезнуть. Отсидится где-нибудь, а там, глядишь, и схлынет первый шквал начальнического гнева. Но было уже поздно. Мужчина обернулся, и на Евгению вприщур глянули мрачно-серые глаза:

– Явилась?

Она только вздохнула вместо ответа. А что отвечать? «Да» – как-то банально, «нет»… Начальство не любит, когда ему противоречат, вдобавок Женя старалась не врать без надобности. Поэтому она еще раз вздохнула и вовсе повесила голову.

– Я сейчас как раз спрашивал себя, не удержать ли из твоей зарплаты сумму всех тех взяток, которые мне пришлось раздать, чтобы вывести тебя из этого дела, – сказал шеф.

– Ну, тогда мне останется только на панель идти, – прошелестела Евгения, надеясь повеселить начальство, однако тут же получила прямо в солнечное сплетение:

– А какой с тебя там прок? То, что ты ледышка, я знаю лучше других. И вообще, таким дурам на панели нечего делать. Любая нормальная шлюшка на твоем месте мчалась бы от того клятого «мерса», как наскипидаренная, а ты что натворила?! Ладно – подошла, ладно – заглянула. Так еще вызвала, дуреха, милицию и «Скорую». Ты назвалась! Ты… – Он подавился простым крепким матом. – Ты дождалась их приезда и начала давать показания!

– Грушин! – не выдержав, возмущенно вскричала Евгения. – Ну не могла же я бросить этого бедолагу с простреленной головой на шоссе!

– Не могла, – резко кивнул шеф. – Но разве я тебе об том толкую? Ты обязательно должна была сообщить об убийстве. Но не кому попало, а только мне, мне. А уж я решил бы, что делать дальше. Но, боже мой, как идиотски, как бездарно ты все состряпала!

– Это же только один раз, – пролепетала Женя. – Один-единственный! Все-таки был труп, а ты сам говорил, что труп многое извиняет.

– Многое, – согласился Грушин, и его серые глаза еще больше помрачнели. – Но не все. К тому же труп такой добрый, поскольку ему вообще уже все до лампочки. А мне – нет. И если сотрудник моего агентства светится, как эта самая лампочка, то… – Он передернул плечами с видом безграничного отвращения. – Знаешь, какова одна из версий следствия? Супруга Неборсина кого-то наняла, чтобы избавиться от гуляки-мужа. Удивлюсь, если ты не пройдешь как соучастница.

– Ой, не могу больше! – прошелестела Евгения. – Сесть можно или ты хочешь, чтобы я умерла стоя?

Грушин зло оскалился, что означало: шутки здесь неуместны, а потом удостоил ее стулом, будто правительственной наградой.

– Только надолго не устраивайся. Хватит хныкать в приемной и слоняться без дела. Давай собирайся. Поработаешь в манеже. Знаешь, в Высокове?

«Работа! Наконец-то! Меня не выгоняют!»

Сердце подпрыгнуло от радости, но вид на всякий случай Евгения по-прежнему сохраняла самый печальный.

– На конюшню ссылаете, барин? Ладно, наше дело холопье. А там что?

Грушин протянул ей конверт.

– Там дело, которое даже ты, крошка, не запорешь. Вот, взгляни. Запись телефонного разговора с мадам, точная формулировка задания и все такое. Деньги. Час в манеже стоит тридцатку: здесь на первые десять часов. Может, управишься и быстрее, хотя…

Он с сомнением оглядел Женю, и она сочла за лучшее проглотить обидный намек:

– Хорошо.

– Ну, хорошо – так иди. – Грушин сел за стол, заваленный почтой. – Видишь, сколько у меня тут всего? По твоей милости всю первую половину дня псу под хвост сунул.

«Ну и пила же ты, Грушин, – со всей возможной любезностью сказала Женя, разумеется, мысленно. – Электропила «Дружба»!»

– Кстати, я хотела спросить… – Она сделала робкий шажок к столу, но наткнулась на каменный взор и шарахнулась на два шага назад.

– Насчет вычетов из зарплаты, что ли? Не волнуйся, не будет никаких вычетов. Работу в манеже оплатили вперед! Пока половину суммы, но сказано было, что за ценой не постоят. Твое счастье.

– Да я не про деньги, – наконец обрела дар речи Женя. – Как все-таки насчет милиции? Ведь я, строго говоря, единственный человек, видевший убийцу. Хотя бы издали.

– Успокойся, не единственный, – потряс какой-то бумажкой Грушин. – Мне удалось снять копию с показаний некоего Гулякова, бомжа по месту жительства и образу действия. Говорящая фамилия, да? Этот Гуляков чуть ли не весь день дрых на обочине, в траве, но уже продрыхся к тому времени, как Неборсин затормозил на светофоре. Он побольше твоего успел увидеть! Довольно приметливый оказался бомж! И излагал все довольно связно. Правда, поначалу, поняв, что случилось, этот Гуляков махнул подальше от неприятностей. Поэтому тебя не приметил. И это опять-таки твое счастье! Твои показания не будут подшиты к делу.

– А вызов?

– А вызов параллельно с тобой сделал хозяин «Форда». Его данные в милиции есть. Твои положены под сукно. Конечно, если бы от тебя в ходе следствия что-то зависело, я бы не стал идти на всякие такие противозаконные деяния, но поскольку имеется этот глазастый Гуляков…

– Ты же говорил, что он удрал, – напомнила Женя.

– Сначала удрал, а потом в нем пробудился гражданский долг. Увидел, что приехала милиция, и вылез на свет божий, надеясь получить бесплатную кормежку и ночлег в бомжатнике. И получил! Очень удачно все сложилось, не так ли?

Евгения задумчиво кивнула. Ее так и подмывало с невинным видом ляпнуть, что гражданского долга в этом бомже-биче оказалось побольше, чем в самом Грушине, который ради блага и процветания агентства «отмазал» засветившуюся сотрудницу от дачи показаний, даром что та оказалась свидетельницей убийства. Главное дело, было бы хоть настоящее детективное бюро, типа «Арсенала» или «Суперагента», где работают профессионалы, мощная конкуренция органам. Но ведь при громком названии специализация у «Агаты Кристи» не бог весть какая: адюльтеры, шантаж, телефонное хулиганство, мелкие махинации на бытовом уровне… Грушин же так трясется над этой анонимностью, словно они охраняют интимные тайны президентской родни! Однако у Евгении хватило ума промолчать, не брякнуть всего этого в лицо шефу. Грушин и так еле сдерживается, а уж если даст волю гневу… Нет. Это не для слабонервных. Кроме того, ей просто-напросто нравилась работа.

– Можно идти? – робко спросила Женя.

– Я думал, ты уже в манеже, – буркнул Грушин, утыкаясь в бумаги.

Да, обстановка стала сурово-рабочей. Телефонный звонок, донесшийся из приемной, показался совершенно неуместным.

«Междугородка, – подумала Евгения. – А вдруг?..»

Она сделала шаг к двери, но та распахнулась, и на пороге возникла Эмма.

– Грушин, изволь кофе. – Она протопала к столу, заслоняя Женю и делая ей за спиной какие-то знаки свободной рукой. – А мы в приемной попьем, чтоб тебе не мешать. – И снова эти знаки…

И вдруг до Жени дошло! От догадки даже дыхание перехватило. Но ее мгновенно преобразившееся лицо не ускользнуло от внимания Грушина, который очень некстати вскинул голову.

– Лев объявился, что ли? – спросил угрюмо. – Я так и подумал, когда услышал звонок. Ну идите, чего стали тут?

Женя поймала брошенный исподлобья угрюмый взгляд, а потом Эмма выволокла ее в приемную, поплотнее прикрыв начальственную дверь и бормоча:

– Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!

Строго говоря, Грушин старался не принимать заданий по телефону. Гарантируя клиентам полную сохранность их личных тайн, он настаивал на непременном визите в фирму. Соглашался встречаться и на нейтральной территории. Он говорил, что непременно должен поглядеть заказчику в глаза, чтобы увериться: частное сыскное агентство «Агата Кристи» не окажется замешанным в грязное или сомнительное дело, а то и прямое преступление, замаскированное обыкновенной бытовухой.

Однако семейная история Климовых оказалась нетипичной. Валерия Климова узнала о неверности супруга буквально по пути в аэропорт, отправляясь в зарубежную командировку. Уже в машине она спешно вскрывала скопившуюся за несколько дней служебную корреспонденцию. Среди вороха рекламных проспектов и прочей чепухи оказалась анонимка.

Каково бы ни было общепринятое отношение к анонимкам и анонимщикам, Грушин по опыту знал: на этот вид информации люди реагируют не менее болезненно, чем на письма или звонки конкретных авторов. А то и более! Кто-то неведомый, невидимый посвящен в самые сокровенные, а порой и постыдные тайны твои и твоих близких. Знать об этом мучительно! К тому же очень многие анонимки несут в себе достоверную информацию. А уж какие чувства движут «писателем» – вопрос десятый.

Валерии Климовой информация анонимщика показалась не просто достоверной, а очень достоверной. Было приведено слишком много деталей, чтобы усомниться. Причем не отвратительных деталей адюльтера (в этом смысле неведомый «доброжелатель» оказался на диво тактичен), а именно деталей климовской натуры. Этот надменный молчун, ее муж, как живой представал на страницах письма. Валерии, а потом и Грушину, когда ему зачитали текст анонимки, даже показалось, что соблазнительница сама донесла на своего приятеля. Бывало и такое, ни одной версии нельзя отметать при расследовании, справедливо рассудил Грушин. Но это потом. А сначала он все-таки принял заказ по телефону, уступая не слезам и отчаянию (Валерия Климова не плакала и вела себя достойно, хотя в голосе ее звучала истинная боль), а необычайной убедительности ее тона. Самым же весомым доводом оказалась сумма гонорара и готовность сделать половинную предоплату. Что и произошло часа через два: посыльный (назвавшийся шофером Климовой) привез в конверте деньги.

Дело представлялось Грушину не слишком замысловатым. И хотя такие элементарные слежки проводили обычно стажеры, а Евгения Кручинина считалась достаточно квалифицированным агентом, Грушин не мог отказать себе в удовольствии поставить ее «в угол». Тому были свои причины, и промах с Неборсиным имел к ним самое отдаленное отношение.

Эмма, впрочем, определила эти причины абсолютно точно!

– Вы что, в этом собираетесь кататься?!

«Этим» были шорты – отличные, цвета морской волны. Девочка-берейтор Алиса смотрела на них с отвращением:

– Вы себе все ноги о седло сотрете. Знаете, как сильно нужно сжимать коня коленями? Иначе он вас слушаться не будет. А седло – оно ведь очень грубое. Нет, это не пойдет. Нужно что-то вроде лосин. А лучше бриджи специальные, для верховой езды.

– Ну вот, здрасьте, – огорчилась Евгения. – А я так хотела сегодня прокатиться. Где же я сейчас бриджи возьму?

– И в кроссовках – не лучший вариант, – продолжала неумолимая Алиса, которая, похоже, задалась целью во что бы то ни стало помешать Жене приступить сегодня к выполнению задания. – Они не мобильные, они бесчувственные, в них вы не будете как надо ощущать стремя. К тому же при падении можете зацепиться за стремя язычком, и это для вас очень плохо кончится!

Женя представила, как валится с коня и цепляется за стремя… Она поклялась себе держать язык за зубами и даже сейчас на всякий случай покрепче стиснула рот.

– Да я про язычок кроссовок говорю, – с презрением глянула Алиса. – Ну ладно, для начала их можно оставить, только на будущее все равно придется позаботиться о сапогах для верховой езды. А вот шорты придется снять.

– Но у меня там только трусики, – стыдливо шепнула Женя, вспоминая кружевной треугольничек, для которого даже уменьшительно-ласкательный суффикс был великоват. И сегодня она, разумеется, пришла без парика. Вот если бы на ней были те же рыже-золотые локоны, что и в деле с Неборсиным, она могла бы прикрыться ими, подобно какой-нибудь леди Годиве, и обойтись без бриджей.

Воспоминание о Неборсине повергло Евгению в уныние, и, очевидно, это отразилось на ее лице, потому что суровое Алисино сердце вдруг смягчилось.

– Да не надо так огорчаться, – сказала она добродушно. – Что-нибудь придумаем. Например, наденете мои штаны. А я – шорты, тут чьи-то валяются. Я все равно не ездить буду, а вас на корде водить, а потом, когда уйдете, переоденусь.

Непонятный и страшноватый корд, на котором ее предстояло водить, Евгения оставила на потом. Так же, как огорчение от слова «водить». А как же верховая езда?! Она-то представляла, как летит по манежу, вздымая пыль и пригибаясь к шее норовистого скакуна, а клиент с восхищением таращит на нее глаза. Нет. Сегодня это совершенно не нужно. Сегодня она должна выглядеть как можно неприметнее, и, если для этого придется напялить на себя чужие бриджи, Евгения готова на все. Хотя в Алисе полтора метра росточку и не более тридцати килограммов весу. Это же эльф!

После пяти минут стонов, охов, вздохов и подтягиваний Женя наконец поняла, что даны ей были не простые штаны, а сшитые из шагреневой кожи. Мало того что она влезла в эту крохотную одежку, та оказалась ей даже великовата, словно сама Женя непостижимым образом уменьшилась в размерах. Вполне возможно, окажись здесь Эмма, Алисины «ползунки» пришлись бы впору и ей.

Чувствуя себя необычайно лихо, Евгения взвалила на плечо седло с надписью «Лоток» и вслед за Алисой отправилась в конюшню, где ожидал своей очереди зарабатывать для манежа деньги этот самый Лоток.

– Первым делом запомните, – поучала на ходу Алиса, – никогда не приближайтесь к коню сзади. Может лягнуть и даже насмерть зашибить, совершенно не желая этого.

Вдруг она прижалась к металлической стенке, сделав Жене знак:

– Осторожно, пропустите!

Ведя в поводу длинноногого рыжего коня, из денника с надписью «Балтимор» вышел надменный мужчина в идеально сидящих бриджах, синей ковбойке, кокетливом шейном платочке и кепи. На его ладных сверкающих сапогах, облегающих ноги, как перчатка, нежно позванивали маленькие шпоры.

– Пижон, – проворчала вслед Алиса. – Терпеть не могу таких вот, со шпорами.

Вдруг рыжий конь малость замедлил свое важное шествие, задрал хвост и свалил на бетонный пол сочащуюся паром кучку.

Алиса хихикнула, сморщив нос.

– Надо бы убрать, – сказала она, нерешительно оглянувшись, и двинулась было к лопате и метле, прислоненным к стенке, но тут дверца ближнего, пустого денника отворилась. Возникла сутулая фигура в замызганном трико и громоздком брезентовом фартуке, с двумя совками в руках. Терпеливо склонив кудлатую голову, фигура подобрала дар Балтимора и проследовала с ним во двор.

– Спасибо, дядя Вася, – с облегчением сказала Алиса. – Или это Ваныч? А, все равно спасибо. Хотя убирать следует тому, кто в данную минуту выводит лошадь. – Она проводила неприязненным взглядом надменную фигуру в кепи. – Пижон, «новый русский». Что вы так на него уставились? Ничего особенного, форс да шпоры.

Женя задумчиво кивнула. Ну, вот она и увидела своего клиента. Интересный мужчина, чем-то похож на покойного Неборсина. Такой же знающий себе цену. Правда, форсу много! И ему тоже тридцать пять. Критический возраст супружеских измен! По счастью, его не надо провоцировать на проверку супружеской верности. Судя по информации, адюльтер здесь в разгаре. В данном случае Евгении предстоит только слежка. В сочетании с полезным и приятным времяпрепровождением – верховой ездой.

Оказывается, корда – это длинный ремень, на котором тренер водит по кругу лошадь с неопытным всадником, следя за его посадкой. Неопытным всадником была Женя, ну а тренером – крошка Алиса. Своими маленькими ручками, обладавшими железной хваткой, она без труда контролировала натяжение корды и вовсю «оттягивалась», громогласно поучая Женю:

– В седле не заваливаться! Зад подберите! Не натягивайте повод, вы хотите, чтобы у вас лошадь бегала, или просто сидеть хотите? Не теряйте стремя! Работайте ногами, зачем вам вообще ноги даны? – И все в таком духе.

Как выяснила Женя, главная часть ее ног – от колена до пятки. Называется это – шенкель, и дарован он судьбой вовсе не для того, чтобы любоваться стройностью его очертаний, подчеркнутых туфелькой на высоком каблучке. Шенкелями следует изо всех сил сжимать лошадиные бока, заставляя животину двигаться. По определению Алисы, у Евгении оказались не шенкеля, а кисель. И она терпеливо снесла обиду. Все-таки последние два дня ее только и делали, что критиковали все, кому не лень, было время привыкнуть.