- -
- 100%
- +
Вот именно!
Итак, Лизу смело можно вычеркивать из списка гипотетических климовских подружек. То есть он может сколько угодно на нее заглядываться, но его шансы ниже нуля. Эта серьга в правом ухе, серьга в виде двустороннего топорика… Вчера Женя ее просто не заметила, не то сразу отставила бы Лизину кандидатуру. Ведь это не простая серьга – это изображение лабирис, «подруги лабирис», двусторонней секиры амазонок. Вернейший атрибут лесби. Вот так номер!
Женя покачала головой, но тотчас приняла самый беззаботный вид. Не надо обижать Лизу придурковато-изумленным выражением лица. Она безошибочно оценила реакцию Жени на поглаживание руки, на эту серьгу. Каждому свое!
Сегодня было не так одуряюще жарко, как вчера, и народу в манеже все прибавлялось. С трибун наблюдали десятка два зрителей. А Климов все не появлялся. Балтимора, любителя лягаться, тоже не было видно: его, наверное, оставляют для постоянного клиента.
– Алиса, скажи там, чтобы ворота закрыли, – приказала Света, водившая на корде игривую кобылку. – Уже восьмой час, вряд ли кого-то сможем принять. Пока почистят, пока оседлают, времени покататься не останется.
– Я схожу, – предложила, легко спешившись, Маша. – Мне как раз позвонить нужно.
Женя задумчиво проводила ее взглядом. А если Маша побежала звонить Климову? Скажем, забеспокоилась, что его нет. Это никак не сочетается с результатами вчерашней слежки, однако мало ли что было вчера. Ведь Маша – единственная из тренеров, с кем у Климова что-то может быть.
Итак, не пойти ли незаметно за ней, не послушать ли, что за разговор произойдет? Тем более что оплаченное время уже истекло. А вдруг Климов прямо сейчас появится?
Внезапно раздался окрик:
– Лоток! Ваше время вышло. Будете доплачивать? – Суровая Света спохватилась!
Лоток, даже поименованный на «вы», такого желания не выразил. А Женя посмотрела на часы. До закрытия манежа полчаса, вряд ли Климов придет. И ворота заперты. Пожалуй, сейчас лучше все-таки добежать до каптерки и попытаться услышать, с кем будет беседовать Маша.
– Нет, на сегодня хватит, – ответила она, с интересом поглядывая на правое Светино ухо. Никаких серег. А все-таки Женя не может теперь избавиться от известной подозрительности. – Коня отвести в денник?
– Нет, я сама покатаюсь, – с удовольствием сказала Света. – Пусть Лоточек немного попрыгает, а то он второй вечер как неживой.
Это была рассчитанная плюха в адрес неуклюжей всадницы, но Евгения стерпела ее почти с удовольствием: женщины и должны не любить женщин, так задумано природой.
– Эй! – окликнула Света уже с седла. – А поощрить Лотка?
И правда! Женя растерянно оглядела барьер, ограждающий манеж, ища сумку. Там яблоко. Лотка обязательно нужно угостить – и в знак признательности, и закрепляя все те же положительные эмоции.
– Наверное, вы сумку около денника оставили, – подсказала догадливая Алиса. – Идите через боковую дверь, здесь до конюшни рукой подать.
Эх, жаль, каптерка совсем в другой стороне! Но делать нечего: если она не угостит Лотка, то упадет в глазах тренеров ниже низшего. А ее рейтинг здесь и так почти на нуле. Значит, в первую очередь – Лоток.
Она вбежала в конюшню и сразу услышала сердитое ржание. Один из коней, наверное, негодует, что его не вывели покататься. Может быть, Балтимор переживает, что Климов не пришел? Ого, как злобно ржет, чуть ли не рычит. У коней, оказывается, тоже бывает неважное настроение.
А вот и сумка – лежит себе под охапкой сена. Женя наклонилась – и чуть не упала от неожиданности, так загрохотали конские копыта по металлической стенке денника. Да это Балтимор неистовствует!
– Ты что, сдурел? – прикрикнула она строго и погрозила оскаленной морде, приткнувшейся к сетке.
С конем что-то неладно. С чего это он выкатывает налитые кровью глаза и хватает желтыми зубами сетку? И морда в пене. Не взбесился ли? А какую пыль копытищами поднял! Так и садит ногами – не дай бог сейчас оказаться позади него.
– Балтимор, Балтик, – сладким голосом запела Женя, пытаясь успокоить коня. – Чего ты так разоряешься?
Странно, что никто не идет на шум. Хотя в манеже ничего не слышно, а каптерка далеко. А уборщики, эти бомжи, о которых говорила Алиса? Правда что бомжи – их нет и следа.
– Балт, Балтик! – Женя вытащила из сумки яблоко. – Хочешь?
Бросила яблоко на пол и слегка нажала сверху подошвой, чтобы разломилось. Коням трудно жевать твердое и круглое, это она усвоила со вчерашнего дня. Тем более что у Лотка во рту трензеля. Ему достанется половина. А второй, может быть, удастся утихомирить Балтимора? Как бы чего-нибудь не повредил себе от злости!
Евгения опасливо протянула к сетке руку с расплющенным яблоком. Балтимор перестал ржать и раздул ноздри.
– Ах, молодец! – обрадовалась Женя – и замерла, услышав слабый стон, долетевший из денника.
Подскочила к дверце.
– О господи!
В углу, на полу, под самой стенкой, скорчилась человеческая фигура. Синяя рубашка, бриджи… Климов!
Лежит, прикрывая голову рукой. Неужели Балтимор достал-таки копытом?
– Климов! – крикнула Женя и рванула дверцу денника. Две мысли ударили враз: что это может быть опасно, если Балтимор вздумает перенести на нее свою ярость, и что дверца почему-то не открывается.
Дернула еще раз. Ох, да это ведь щеколда упала!
Женя с усилием подняла ее, и дверца сразу распахнулась. Балтимор ринулся к выходу. Да и черт с ним, пусть бежит. Куда он денется? Через забор не перескочит, а устанет, так успокоится. Не то наверняка забьет бесчувственного Климова до смерти, да и Жене перепадет. Беспомощность жертвы, говорят, пьянит не только хищников, а Балтимор далеко не овечка.
Женя отскочила под защиту дверцы и, подхватив валявшуюся на полу метлу, выставила ее вперед, будто вилы. Довольно хилое оружие!
К счастью, дуэль не состоялась: Балтимор вымахнул из денника и поскакал по длинному коридору конюшни, задрав хвост и яростно мотая головой.
«Господи, что же я натворила! – От ужаса Евгению даже шатнуло. – А вдруг он взбесился и на кого-нибудь нападет?»
Но сейчас главное – Климов.
Вбежала в стойло, приподняла обмякшее тело. Да, без сознания, но вполне жив. И даже приходит в себя. Попробовала протащить его по полу и охнула: какой тяжелый!
– Климов, да Климов же! – От волнения Женя забыла имя собственного клиента. – Вы можете встать? Очнитесь!
Климов с трудом приподнял веки.
– От… кройте… – слабо шевельнулись губы. – Выпустите…
– Все уже открыто! – Женя продолжала тянуть что было сил. – Вставайте скорее! Надо выйти из денника!
Она сама не понимала, почему так спешит. Наоборот, теперь, когда ошалелый конь удрал, в деннике было совершенно безопасно. И если запереться, то Балтимор, вздумай он, к примеру, вернуться, уже не зайдет. А тем временем и помощь подоспеет.
Все правильно, но Женя буквально кожей ощущала страх Климова. И, как ни странно, страх Балтимора. Запах этого страха все еще витал здесь. Конь чего-то напугался, до смерти напугался, вот и ошалел. Этот запах – как зараза, Женю вон тоже трясет. И лошади в соседних денниках начали беспокоиться. Нет, надо выбираться отсюда. К тому же Климову срочно нужен врач.
– Ну, попробуйте встать, пожалуйста, я вас не подниму! – молила жалобно.
– Хо-ро-шо, – простонал Климов и неуклюже стал на четвереньки, но резко вскрикнул, когда Женя обхватила его обеими руками.
– Что?! – испугалась она.
– Похоже, ребро сломано. Ладно, плюньте, – тяжело выдохнул Климов. – Пошли.
«Пошли» – это громко сказано. Кое-как они проволоклись жалкие пять-шесть шагов до двери и вывалились в коридор. И тотчас Климов тихо вскрикнул и обмяк, выскользнул из Жениных рук на пол, потеряв сознание.
И было от чего!
Прямо за дверцей стоял неслышно подошедший Балтимор – молчаливый и неумолимый, будто карающий мститель.
– Ну… тварь, – прошептала Женя, опускаясь рядом с Климовым и бестолково шаря по полу в поисках какого-нибудь оружия. Эх, метлу зря бросила!
Рука попала во что-то мокрое, и Женя брезгливо передернулась. Оскаленная морда Балтимора нависла над ней, нетерпеливо стукнули желтые зубы.
«А лошади больно кусаются?» – успела подумать Женя и вдруг обнаружила, что длинные зубы тянутся вовсе не к ней, а к валявшемуся на полу раздавленному яблоку.
Ни жива ни мертва, Женя смотрела, как мягкие губы подбирают все до крошечки, потом нашаривают вторую половинку. «А Лотку не хватит», – мелькнула мысль.
– Эй! Что такое? Кто выпустил Балтимора?! – раздался возмущенный крик.
Маша! Бесстрашно подбежала, что есть силы хлестнула прутом по рыжему запылившемуся боку, закричала, как на собаку:
– А ну, на место!
Балтимор с виноватым видом заскочил в денник.
Женя смотрела на него широко раскрытыми глазами. Будто подменили коня! Если бы не Климов, распростертый на полу, она бы не поверила в то, что здесь происходило.
– Ух ты… – Маша потрясенно нагнулась. – Балтимор задел?! Вот видите, шпоры нацепил, а с конем обращаться ни черта не умеет! Погодите, не трогайте его, я сейчас за медсестрой…
Она пулей вылетела из конюшни.
«Да, – устало вздохнула Женя. – Кажется, Машу тоже можно вычеркивать».
* * *«На смерть, как на солнце, во все глаза не глянешь…»
Какая спокойная мудрость в этих словах. И сколько в них ужаса, от которого волосы начинают шевелиться! Да, отворотись, человек, не бахвалься бесстрашием и своей бессмертной душой, не пытай судьбу – склони покорно голову, прикрой глаза. Смирись, живи, что означает – стой на своем берегу и даже не подступай до срока к этим вечным водам, не заглядывай в них, ибо глубоки они, тяжелы они, как свинец, не выплыть из них никогда…»
Из дневника убийцы* * *Грушин отвернулся от Евгении и начал перебирать конверты. Конверты стояли в выдвижных ящичках, а ящички являлись как бы частью самой стены. Смотришь, стена да и стена, нет в ней ничего особенного, но вот попросит Грушин отвернуться на секунду, а там уже возникают стеллажи. Стенка была с тайничком, но Грушин клялся, что не строил его, а как бы в наследство получил от прежнего хозяина. Лет десять назад в этой комнате размещался партком крупного проектно-транспортного института. Со временем институт обнищал, потерял заказы и сотрудников, так что начальство жило теперь только на арендную плату. Судя по размерам здания и количеству арендаторов, жило припеваючи. Очень может быть, что, кроме бывшего владельца грушинского кабинета, никто и знать не знал о тайнике. Грушин уверял, что случайно обнаружил его во время ремонта, когда оклеивал стены обоями (хобби такое у него было). Секрет замка хранил свято, однако доподлинно было известно, что там лежат досье на всех бывших и потенциальных клиентов «Агаты Кристи», а также на ее сотрудников. И хотя сейчас Грушин надежно загораживал сейф, Евгения не сомневалась, что начальник открыл крафтовый конверт с ее фамилией и перебирает вложенные туда бумаги. Зачем он это делает и что там, собственно, написано, Евгения могла только гадать и потому чувствовала себя так, будто сидела на еще не остывших угольях.
Наконец Грушин закрыл сейф и обернулся с таким зловещим видом, что уголья немедленно затлели.
– Я давно хочу дать всем своим сотрудникам кодовые наименования, – буркнул он. – Как смотришь, если тебя назову Белой Дамой?
– А почему? – простодушно удивилась Женя, но тотчас до нее дошло, и уголья заполыхали вовсю.
Белая Дама… Призрак, классическое английское привидение, которое является людям перед смертью!
Кровь бросилась в лицо от незаслуженной обиды.
– Да, – Грушин был явно удовлетворен результатом, – но сейчас ты скорее похожа на Красную Даму.
Ах, он шутил.
– Между прочим, Климов жив, – с нескрываемой ненавистью сказала Евгения. – И, чтоб ты знал, жив благодаря мне. Кстати, в отличие от тебя он это весьма прочувствовал, осознал и был глубоко благодарен.
– Ты что, виделась с ним? – нахмурился Грушин.
– С чего бы это? Нет, в тот же вечер, когда медсестра привела его в чувство и побежала вызывать «Скорую», он вспомнил, как я его из денника вытаскивала. Конечно, бедняга здорово перепугался. Главное, понять не может, что вдруг с конем случилось. Говорит, они с Балтимором всегда были в наилучших отношениях, а тот набросился на него как бешеный. Ни с того ни с сего. Климов его чистил – и вдруг…
– Может быть, боль причинил?
– Может, и так, – согласилась Женя. – Только уж я не знаю, какая это должна быть боль. Кони все-таки не кошки. Нечаянно, скребницей и щеткой, им боль не причинишь.
– А если нарочно?
– Ну, это самоубийство, – уверенно возразила Евгения. – В запертом деннике нарочно разъярить коня?!
– Откуда же ему было знать, что денник заперт? – с невинным видом возразил Грушин. – Не хочешь же ты сказать, что он сам эту щеколду опустил?
– Да никто ее и не опускал. Мы с девочками потом прикинули, как это могло произойти. Двери металлические, довольно прочные, но, если молотить по ним так, как молотил Балтимор, они ходуном ходят. Щеколда и упала. Такое бывает. И бывало! Изнутри ее легко поддеть рукой, открыть, но Климов просто не мог до двери добраться. Он вообще помнит только первый удар – в живот. А потом без сознания был. Ему здорово досталось. – Она не сдержала дрожи в голосе.
– Правда, что ли, испугалась? – недоверчиво спросил Грушин.
– Не знаю, – честно призналась Женя. – Потом, уже в медпункте, меня немножко затрясло. А там – вряд ли. Если испугалась, то за Климова. К тому же Балтимор как увидел яблоко, так сразу присмирел.
– Может быть, он яблоко выпрашивал? – хмыкнул Грушин. – Климов не дал, ну, конь и разошелся.
– Черт его знает, с чего он разошелся, – дернула плечом Женя. – Девочки говорят, может быть, там ласка была, в деннике…
– Ласка?! – Грушин прищурился. – Хочешь сказать, Климов любовью там с кем-то занимался, на глазах у Балтимора, а тот взбесился, как полиция нравов? Интересный вариант! Кстати, вот и подтверждение анонимке. Кто из тренеров в это время отсутствовал?
Женя помолчала, переваривая директорский юмор. Вот уж правда – у кого что болит. Грушин стал настоящим сексуальным маньяком! Но ответила она вполне спокойно:
– Да, вариант и впрямь интересный. Но только ласка – не тренерша, это зверек такой. Говорят, в старину, когда кони у какого-то хозяина начинали болеть или с тела спадать, считалось, что их невзлюбил домовой или дворовой, а потому гоняет и мучает по ночам. Но дело было в ласке. Если она повадится на конюшню, пиши пропало. Лошади ее духа не переносят, бесятся диким образом.
– Высоково, конечно, на окраине города, но таежных массивов я там не видал, – перебил Грушин. – Откуда взяться ласке?
– Ниоткуда, – согласилась Женя. – Не исключено, что это была кошка. Некоторые лошади кошек видеть не могут: аллергия у них на шерсть, что ли? Есть даже старинная примета: не перевозить в седле кошку, потому как лошадь из-за этого хиреет.
Грушин даже головой покачал:
– Ну, скажу я тебе… Крепко же ты подковалась теоретически!
– Это меня на конюшне подковали, – хихикнула Женя. – Девчонки. Есть там такая Алиса – она жутко суеверная, напичкана всякими байками. Пока «Скорую» ждали, перекинулись парой слов. Кони также на запахи остро реагируют. Например, говорят, пришла в манеж тетка, которая на себя полфлакона цветочных духов вылила. Ни один конь ее к себе близко не подпустил. Больше она там не показывалась. Но Климов хоть и франт, однако не дурак. Употребляет самую легкую туалетную воду, к вечеру от нее и следа не остается.
– Проводила, значит, следственно-разыскные мероприятия? – насторожился Грушин. – Опять светилась, да?
– Почему сразу – светилась? – вспылила Женя. – Мне и проводить ничего не нужно было, девочки сами говорили. Они ужасно беспокоились, ведь техника безопасности нарушена. Конечно, Климова в стойле нельзя было одного оставлять, без тренера. Но он чуть ли не год в манеж ходит, стал своим человеком. А в тот раз, говорит, задержался на работе, пришел поздно, на конюшне никого. Он понял, что девочки все заняты, и решил оседлать коня сам, чтобы никого не беспокоить. До конца рабочего дня оставалось всего полчаса, не хотел время терять.
– А что теперь будет с этими тренершами и конем?
– Да ничего не будет. Климов считает, что был неосторожен, – значит, сам виноват, больше никто. Так и есть. Поэтому только справедливо, что он никакого дела затевать не хочет. Знаешь, я его даже зауважала, – смущенно призналась Евгения. – Сначала-то он мне жутко не понравился: такой англизированный джентльмен, корчит из себя героя Дика Фрэнсиса. А в этой истории держался классно. Он, оказывается, с детства мечтал стать жокеем. Сейчас у него, кстати, «Форд Мустанг» – дань той детской мечте. Но жил он на Дальнем Востоке, а там такой возможности не было. Единственное, в чем повезло, – играл роль жокея в каком-то студенческом театре. Причем жокея битого-перебитого, который под копыта падал, кости ломал – ну, словом, не раз уходил от смерти и все такое. И Климов сказал, что только теперь понял, как надо было эту роль играть. И смеялся при этом, хотя, если ребро сломано, даже смеяться больно. Нет, он молодец!
Тут Евгения приметила ревнивую вспышку в грушинских глазах и поубавила энтузиазма:
– А что касается моего задания… Конечно, я очень мало в манеже пробыла, но почти не сомневаюсь: никто из этих девочек Климову не нравится. Там он совершенно самозабвенно увлечен верховой ездой, это его, извини за каламбур, конек, больше ничего не интересует. А тренершам Климов с его дурацкими шпорами вообще был профессионально антипатичен. Раньше, конечно, – сейчас-то они все наилучшие приятели! Никакими романами там и не пахнет. Зря мадам Климова поверила анонимке и позвонила тебе.
Грушин глянул исподлобья.
– Зря, говоришь? – повторил задумчиво. – Ну что ж, возможно, и зря.
Грушин стремительно прошел через приемную, бросив секретарше:
– Предупреди Сталлоне, что я к нему с гостьей.
Женя оглянулась на непривычно угрюмую Эмму, но сейчас было не до разговоров: побежала чуть ли не вприскочку за начальством.
«Агата Кристи» занимала на длинном этаже всего шесть комнат. В пяти из них Евгения бывала довольно часто, а в шестой – ни разу. Беспрепятственно входить туда могли только двое: сам Грушин и заведующий экспертным отделом Миша Кисляков. Этот кудрявый брюнет атлетического сложения был поразительно похож на знаменитого голливудского актера. Его так и звали в агентстве: Миша Сталлоне.
В отличие от своего киношного двойника Миша качал мускулы только на тренажерах и только в целях поддержания своего сногсшибательного имиджа. Девушки висли на нем гроздьями, знай успевай стряхивать. При этом он был умнейшим парнем, который больше всего на свете любил мир звуков. И даже не музыкальных, а звуков человеческого голоса. В «Агате Кристи» Миша Сталлоне основал отдел фоноскопической экспертизы. То есть работал с отпечатками голосов так же, как дактилоскопист – с отпечатками пальцев.
Конечно, такие лаборатории существуют при экспертно-криминалистических отделах УВД. Но далеко не во всех городах. И туда никак не пробиться частным сыщикам, особенно если дело разрабатывается без привлечения милиции. К примеру, налицо телефонный шантаж, а клиент настаивает на секретности, зная, что рыльце у него в пушку. Словом, Грушин считал лабораторию Миши Сталлоне золотым фондом «Агаты Кристи».
В это святилище Миша не допускал никого без санкции Грушина и даже на Евгению покосился с некоторой долей подозрительности. Даром что они все трое учились когда-то на одном юрфаке, пусть и на разных курсах, даром что пытался клеиться к ней в свободное от работы время! Хотя кто к ней только не клеился, да все без толку.
– Она позвонила мне на другой день после того, как Климов попал в больницу, – торопливым шепотом объяснял Грушин, пока Миша Сталлоне проверял и готовил к экспертизе две магнитофонные кассеты. – Звонок был междугородный, но вызывала не телефонистка – по автоматике набирали. Сказала, что дозвонилась из Франкфурта. Якобы мать ей сообщила о несчастье, и она решила прекратить слежку за мужем.
– Ну да, – рассудительно кивнула Евгения. – Как ему теперь за тренершами бегать, когда ребро поломано? Он ведь еще в больнице. Или мадам решила за милосердными сестричками пошпионить?
– Климова, кстати, сегодня выписали, – уточнил Грушин. – Но в том-то и дело, что слежка должна быть совсем снята. Однако деньги заказчица отзывать не станет: за хлопоты, мол. Муж и так наказан, в манеж он теперь не скоро сунется. И самой стыдно стало, что анонимщику поверила. Мол, тогда вгорячах позвонила мне, а потом рассудила, что не стоит губить пятнадцатилетний брак из-за случайной оплошности, тем паче недоказанной. Надо уметь прощать и все такое прочее.
– Ну что же, в этом есть свой смысл, – согласилась Женя. – Чего же ты беспокоишься, не понимаю? И почему решил, что заказ делала не Климова?
– Миша, ты готов? – вместо ответа спросил Грушин, и Сталлоне кивнул. – Тогда включай.
Миша вдавил палец в клавишу магнитофона, и из динамика послышался взволнованный женский голос:
– Это «Агата Кристи»? Это сыскное агентство «Агата Кристи»? Я хочу, чтобы вы немедленно начали следить за моим мужем. Я получила информацию, что он… что он…
Содержание этой речи Евгении было уже знакомо: Валерия Климова заказывает слежку за Сергеем Климовым.
Приятный голос. Немножко торопливый, с характерным нижегородским аканьем и даже яканьем. Очевидно, Климова – коренная нижегородка. Эти ее «без десять шесть» вместо «без десяти» и «неужели!» вместо «да» или «конечно» очень характерны.
Запись кончилась, Миша Сталлоне запустил вторую пленку.
– «Агата Кристи»? Вы меня слышите? Алло, алло?
– Слушаю вас внимательно.
Голос Грушина. Такой спокойный, внушающий доверие, обнадеживающий.
– Это Валерия Климова говорит, если вы меня еще помните. Алло! Да что такое? Знаете, я из-за границы звоню, из Франкфурта, так что, если связь вдруг прервется, вы, пожалуйста, дождитесь, когда я снова перезвоню, хорошо?
– Разумеется, – солидно соглашается Грушин. – Ни о чем не беспокойтесь.
– Я хочу аннулировать свой заказ, – выпалила Климова.
Евгения невольно улыбнулась: терминология деловой женщины. И манеры – тоже. Сразу берет быка за рога. Привыкла самостоятельно принимать решения и делать неожиданные шаги. В голосе одновременно ощущается и мягкость, и властность. Пожалуй, в этой семье главенство мужа – вещь довольно сомнительная, особенно если вспомнить, как взволнованно ждал Климов телефонного звонка. Однако весьма часто мужья погуливают именно от властных жен. Находят себе милую девушку или молоденькую разведенку с покладистым нравом, мягкую, нетребовательную, и чувствуют себя с ней сильными повелителями. А Климов сублимируется в манеже. Между прочим, этим можно объяснить его высокомерное поведение, его вызывающую посадку. В первую очередь отрады истинного джентльмена, ну а женщины, как водится, потом! Конечно, только верховая езда влекла Климова в манеж, романом там и не пахло.
– И что тут такого особенного, почему ты решил, что это не ее голос? – спросила она, дослушав запись.
– Минуту, – загадочно усмехнулся Грушин и достал из кармана третью кассету. – Теперь послушаем вот это.
Кассета была крошечная – от карманного диктофона. И запись, похоже, велась на изрядном расстоянии от источника звука: женский голос звучал приглушенно, как бы смазанно:
– …Да плевать мне на все эти глупости, разве не понятно? Ну, съезжу через неделю туда, какое это имеет значение? Что я, лягушка холодная? Родной муж весь поломался – не могу я там сидеть! Мама не поверила: ты возвращаешься, что ли? А я: неужели?! Сережка, тебе очень больно будет, если я тебя обниму?
– Попробуй. Тебя же все равно не остановишь. Только извини, если я буду целоваться со стоном.
Голос Климова. Но совсем другой, чем помнит его Женя. Не через губу цедит, как обычно. Голос любящего человека. Счастливого.
– Ну, потом они начали целоваться, шептаться и все такое. – Грушин сделал знак выключить запись. – Там уже совсем не разбери-поймешь. И это в больнице… неймется людям. Хорошо хоть, что палата отдельная благодаря любящей теще, которая там трудится в нейрохирургии, что ли. А скажи, ты ничего не заметила странного в этом разговоре?
– Кроме самого Климова, ничего, – честно призналась Женя. – Он опять предстал совершенно другим.
– А как насчет голоса Валерии?
– Ну, лексика теперь другая, интонации тоже. Так ведь и настроение иное! Однако этот ее выговор, эти «без пять», «неужели» – очень характерные признаки.
– Ну да, – тихонько усмехнулся Миша Сталлоне, – она их очень усердно педалировала, не правда ли?
– Вы что, ребята, хотите сказать, будто с Климовым ворковала вовсе не его жена? То есть Грушин все-таки установил факт адюльтера?
– О нет! – Грушин с хитрым видом покачал головой. – В том-то и дело, что нет. С Климовым ворковала, как ты говоришь, его собственная родная жена, сломя голову примчавшаяся из Франкфурта, чтобы обнять обожаемого супруга, невзирая на его переломанные ребра. Я ее сам видел в больнице, и запись сделана мной.