Русская лилия

© Арсеньева Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Встал в хоровод – придется танцевать.

…У Ольги Константиновны, русской королевы эллинов, было много детей. Георгий, Александра, Николай, Мария, Ольга, Андрей, Христофор… А самого старшего сына звали Константином. Все были убеждены, что королева назвала его именем отца и любимого брата. И только она знала, в честь кого назвала сына именно так. Когда дитя было еще совсем мало и ничего не понимало, Ольга тихонько, чтобы никто не слышал, называла его Васили. Время шло, ребенок подрастал, и, чтобы он не задавал ненужных вопросов, мать постепенно перестала его так называть, но все же это имя вечно жило в самой потаенной глубине ее сердца.

Пролог

Море… Море синее, атласное, а пена от колес парохода – белоснежный каскад. Как может синева оборачиваться белизной? Как может небесная лазурь сменяться темнотой? Чудеса… День постепенно уплывает, как пенный след, и настает ночь. Ах, что за ночь! Небосвод в лунном серебре, но звезды поодаль от луны горят так ярко, словно за каждой стоит ангел и раздувает ее светлый пламень. Вода отливает фосфорическим блеском, и колесный след, белый днем, теперь кажется огненным. Совершенно как у божественной Сафо: «Близ луны прекрасной тускнеют звезды, покрывалом лик лучезарный кроют, чтоб она одна всей земле светила полною славой».

Воздух пронизан теплой влажностью. Ольга сидит и сидит на палубе, каждую минуту ожидая, что появится Эдит и начнет ворчать: мол, она слишком задерживается здесь, а ведь ночью может похолодать. И в самом деле холодает, причем с каждой минутой все сильнее. Ольга уже почти с нетерпением ждет, когда придет Эдит и прикажет идти в каюту. Но она почему-то не приходит. Ольга хочет подняться сама, но чувствует, что тело оцепенело и налилось странной тяжестью. Она не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Опускаются ресницы, которые тоже чудятся каменно-тяжелыми, и Ольга вдруг ощущает, что постепенно превращается в камень. Точно в такую же белую мраморную нимфу, которая стоит в ее саду среди апельсинных деревьев. О, она прекрасна, но она неподвижна! У нее закрыты глаза. Она ничего не видит. Она спит вечным сном… Может быть, это девушка, заколдованная волшебником? И Ольга вдруг осознает, что если она сейчас, сию минуту, не откроет глаза, то обратится в статую, которую тоже поставят в каком-нибудь саду.

Но она не хочет! Не хочет!

Она напрягает силы и открывает глаза, но с изумлением обнаруживает, что больше не сидит на палубе в шезлонге, а лежит на чем-то твердом и холодном. Над ней сомкнулись неровные каменные своды… Медленно возвращается память и осознание того, что она не в прекрасном море – она в пещере. В той самой пещере! И она здесь не одна…

– Ну что, эта гинэкэ[1] уже очнулась?

Внезапно раздавшийся голос показался Ольге оглушительным. Под сводами раскатилось эхо. Все они, несчастные узники, проведшие здесь почти сутки, уже привыкли говорить только шепотом. Они натерпелись страха, всех неотступно донимали мысли о безнадежности их участи и скором приходе неминуемой мученической смерти, поэтому громкое, пугающе громкое эхо заставляло мужчин вздрагивать, а женщин заливаться истерическими слезами. А этот человек, который спрашивает, очнулась ли Ольга, ничего не боится, раскаты эха ему нипочем. Голос у него грубый, нет в нем ни капли сочувствия. Конечно, это один из их похитителей и стражей, один из убийц несчастного Маккинли.

– Что вам нужно? О чем вы спрашиваете? – послышался дрожащий женский голос.

Это бедняжка Эдит Дженкинс, бывшая гувернантка Ольги… Ну да, она же не понимает по-гречески! Когда Ольга посвящала все свободное время на пароходе изучению языка своей новой родины, Эдит только ужасалась, изредка заглядывая в учебник и пытаясь прочесть греческие слова: эстиа – очаг, дакри – слеза, дэндро – дерево, дилина – сумерки, кала нэа – хорошие новости, агапи – любовь… Родным языком Эдит был английский, также она превосходно говорила по-французски и по-немецки, но греческий почему-то пугал ее. Наверное, думала Ольга, мисс Дженкинс уже не раз пожалела, что согласилась сопровождать свою воспитанницу в эту далекую, странную, обильно политую кровью, измученную, полунищую страну с легендарным, волшебным прошлым.

– Я спрашиваю, эта женщина уже очнулась? – повторил человек по-немецки.

Ольгу, помнится, с первой минуты на греческой земле поразило, как много ее жителей говорят по-немецки. Ну, это понятно, ведь прежний король и королева были немцы. А теперешний – датчанин. Что же, теперь все греки станут датский учить? Или русский – родной язык их королевы? Хотя очень может быть, что русской королевы они лишатся с минуты на минуту… И королевы, и наследника престола… Ольга вздрогнула от этой ужасной мысли и беспомощно повела глазами.

Вокруг, как и прежде, царил полумрак. От входа сквозил вечерний полусвет, но и его заслоняла фигура высокого, осанистого мужчины. Лица его было не разглядеть, но Ольге, лежавшей на земле, он показался почти великаном.

– Ах, – радостно воскликнула Эдит, хватая Ольгу за руку. – Моя дорогая девочка! Я уже испугалась, что вы умираете!

– Женщины живучи как кошки, – холодно проговорил незнакомец – на сей раз по-английски. Он оказался не таким уж диким горцем, как можно было подумать, слушая его грубый голос или глядя на его меховой плащ.

– Когда вы нас отпустите? – Ольга попыталась сесть (лежать перед этим мужчиной было унизительно и страшно… у него в глазах мелькнуло такое выражение… похоть или ненависть, она не поняла, но и то и другое было одинаково пугающим).

– Я уже говорил вам. Разве вы не помните? Об этом мы и вели речь, когда вы лишились чувств. Я отпущу вас, когда ваш муж придет забрать свою жену, не раньше. Вы мне не нужны. Мне нужен ваш муж. И пока он не явится за вами, я буду убивать ваших спутников, отправляя ему их головы. Одна уже переброшена через ограду его сада с письмом в зубах. Завтра он получит другую… Я, правда, еще не решил, будет это снова мужская или на сей раз женская голова. Здесь, кроме вас, три женщины и двое мужчин. У вас в запасе пять дней жизни. У ваших спутников – гораздо меньше. Но до завтра доживете все, обещаю.

Ольга заледенела от этой чудовищной речи, произнесенной с циничным безразличием. Тишина стояла в пещере невероятная, слышались только тяжелое дыхание Эдит и всхлипывания в том углу, где сидели англичане.

– Что за нелепость… Если вам нужен этот мужчина, чего ради вы похитили его жену, а вместе с ней ни в чем не повинных посторонних людей? Почему не схватить его самого? Зачем вы разыгрываете этот чудовищный спектакль? – Ольга узнала голос рыжего англичанина по фамилии Брикстер.

Массивная фигура с непостижимым проворством метнулась на голос. Мощная ручища схватила беднягу за горло:

– Помалкивай, англос[2]. Еще одно слово о тэатро[3] – и я не стану ждать утра, клянусь Агиагеоргисом[4]! Я знаю, что англосы необычайно умны. Но ты… О, какой ты глупец! Неужели ты до сих пор не знаешь, чью жену мы увезли вместе со всеми вами?!

– Н-нет… – прохрипел Брикстер, тщетно пытаясь разнять пальцы, сжимавшие его горло. – Отпустите… Вы меня задушите!

– И верно… – Горец ослабил хватку. – Душить я тебя не стану. Нет никакого удовольствия рубить голову мертвецу.

Брикстер заплакал навзрыд; его стенания подхватили другие пленники.

Слезы Эдит падали на руки Ольги. Она снова закрыла глаза, отчаянно жалея, что очнулась, и мечтая скрыться под покрывалом беспамятства. Увидеть бы снова море… Хотя бы во сне…

– Вы меня и моих соратников считаете убийцами и злодеями, – сказал горец. – Нам не привыкать. Турки нас считали такими же, потом Каподистрия[5], продавшийся с потрохами русским, потом германцы, которые пришли с королем Оттоном[6]… Где они теперь? Турки изгнаны, Каподистрия давно убит, Оттон бежал. А мы, маниаты, сулиоты, клефты, акриты[7], – мы остались. Это наша страна, и не какому-то навязанному нам датскому мальчишке указывать нам, как жить. Он нам не нужен! Он должен умереть. Конечно, я был бы счастлив встретиться с ним лицом к лицу и сначала воткнуть ему в живот кинжал, а потом разнести пулей череп, как поступили с Каподистрией мои родственники, заплатившие за это жизнью. Но я еще необходим своей стране, я еще послужу ей во благо, а посмертная слава мне не нужна. Поэтому я подожду, пока Георг сам придет за женой.

– Георг? – сквозь всхлипывания выговорил Брикстер. – Датский мальчишка? Но ведь Георгом зовут вашего короля, и он родом из Дании… Помилуй меня Бог, о ком вы говорите? Не о короле, надеюсь?!

– О нем самом, – усмехнулся горец.

– Неужели эта леди…

– Да, его русская жена.

– Королева Ольга? – раздался общий изумленный крик, и Ольга, открыв глаза, поймала печальный взгляд Эдит.

– Погодите, сэр, да нет, не может быть… – быстро заговорил Брикстер. – Я живу на свете сорок лет, а ни разу не видел нашу британскую королеву Викторию. Она обитает в своих дворцах. Я не могу представить, чтобы королева на ночь глядя отправилась на прогулку по Лондону в компании случайных знакомых! А эта леди именно так и поступила – пошла гулять по Афинам. Бросьте, это опять спекта… Простите, я не хотел! Я просто изумлен, как и мои спутники. Мы помним, как познакомились с этой леди на улице в Стамбуле, в Чукурджуме, как сговорились встретиться в Акрополе и погулять по нему на закате солнца… Но кто бы мог подумать!

– Двадцать греческих женщин не так болтливы, как ты один, англос, – презрительно прервал его горец. – Замолчи и дай отдохнуть госпоже. Берегите себя, Ваше Величество. Еды и воды будет вволю. Мне нужно, чтобы вы были живы и здоровы к тому времени, когда ваш супруг придет отдать свою жизнь в обмен на вашу. Или к тому времени, когда я пошлю ему голову, срубленную с вашего еще трепещущего тела. Вы меня поняли? О дьявол, она опять лишилась сознания!

Эти слова донеслись до Ольги сквозь блаженную, спасительную тьму беспамятства, в которое она вновь погрузилась почти с наслаждением.

За несколько лет до описываемых событий

Принц вошел во дворец первым. Тишина стояла полная, и только эхо шагов разнеслось по комнатам, как если бы оттуда кто-то ринулся его встречать. Например, придворные, заждавшиеся нового повелителя. Или прежний король со своей королевой и всем двором…

Но этого быть не могло. Король Оттон, обиженный на страну, которой он отдал лучшие годы жизни, отсиживается сейчас в Баварии. Королева Амалия, проклинаемая народом за то, что не подарила королю наследника и осталась чужой своим подданным, разделяет его изгнание. Их придворные разбежались по домам, опасаясь гонений от нового монарха за преданность прежнему, но в то же время надеясь, что он не сможет без них обойтись и рано или поздно призовет на службу.

Возможно, и призовет. Принц вполне отдавал себе отчет, что больше не сможет видеть вокруг знакомые по отцовскому дворцу и прежней жизни лица: светлоглазые, белокожие, обрамленные светлыми волосами. Теперь его станут окружать другие люди: смуглые, черноволосые, их темные глаза будут смотреть недоверчиво, недоброжелательно, может быть, враждебно. И только в его власти обратить эти чувства в преданность, уважение, любовь.

Однако он что-то застрял на пороге своего нового дома! Надо же наконец пройти этот просторный, гулкий, пустой вестибюль. Главное, чтобы никто не понял, что его одолела робость. Всю жизнь принц больше всего опасался, чтобы окружающие не подумали, что он чего-то боится. Из-за этого было наделано великое множество молодых глупостей, о которых теперь так приятно вспоминать. Его унылое прошлое младшего сына датского короля теперь казалось таким милым, спокойным…

По пути сюда принц учил язык своей новой страны, а заодно пословицы и песни. Он вообще любил народную речь. Как счастлив он был, узнав, что станет королем! Как страшно ему теперь! Его соотечественники сказали бы: «С берега море красиво, а с моря берег красив». А греки, наверное, выразились бы так: «Одни о бороде мечтают, другие, у кого есть борода, на нее плюют». Словом, не ценил он того, что имел. Успеет ли оценить то, что получит?

Принц обернулся к замершей на ступеньках дворца немногочисленной свите:

– Ну что, господа, мне нравится простор моего нового дворца. Насколько я понимаю, в Греции не принято загромождать комнаты мебелью.

На самом деле дворец показался ему крайне нелепым. А уж эти пустые покои… Но он был сыном короля и знал, что правда – это последнее, что стоит повелителю говорить своим подданным.

Вперед выступил человек в меховом плаще. Плащ отчаянно пах старым козлом. В первую минуту встречи принц едва сдержался, чтобы не зажать нос. Однако потом притерпелся. Как его, этого господина? Мавродис? Маврокидис? Маврокиди?.. Нет, не вспомнить. Самое ужасное – это фамилии греков… Имена-то легкие, с этими именами мы рождаемся и умираем: их через одного зовут Аполлон, или Сократ, или Диоген, или Адонис, или Гектор, на худой конец Петр, или Александр, или Георгий… А вот повторить фамилии невозможно с первого раза. Впрочем, принц тут же подумал, что его полное имя – Кристиан Вильгельм Фердинанд Адольф Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургский – ни один грек не запомнит никогда в жизни. И ему стало смешно.

– Вы что-то хотите сказать, друг мой? – Принц с улыбкой взглянул на провожатого.

Встречающие говорили с ним по-немецки, он отвечал так же, но последние два слова произнес по-гречески – мои кафэ, – и в свете невероятно яркой, огромной, воистину сказочной луны все увидели, что суровое, со сросшимися бровями лицо грека расплылось в довольной улыбке:

– Ваше Величество…

Принц вздохнул. Он еще не был коронован и даже сам себя мысленно не называл королем. Церемония назначена на завтра. Но для этих людей, жаждавших спокойного развития страны, людей, уставших от войн и неурядиц, решение трех стран, от которых зависела сейчас судьба Греции, – Великобритании, Германии и России – посадить на греческий престол датского принца было равнозначно коронации. Поэтому он уже перестал смущаться, когда к нему обращались «Ваше Величество», хотя буквально сдергивать с лица стыдливую улыбку все еще приходилось.

– Слушаю вас, кирие[8]. – Еще одно греческое слово, которым приятно щегольнуть.

– Ваше Величество, вся обстановка дворца после отъезда короля Оттона… пропала. Вашему Величеству известно, что в стране некоторое время властвовала смута. Люди думали больше о сохранении государственности, чем о чьем-то имуществе… Вы должны понять…

– Фисика[9], – вежливо ответил принц.

Он и в самом деле понимал. После того безвластия, которое царило в стране, откуда не столь давно, немногим более четверти века назад, были изгнаны поработители-турки, четыреста лет терзавшие Грецию, трудно было думать о законах. По сути дела, клефтами – партизанами, убивавшими и грабившими турок, – были не только те, кто так звался. Клефтами в глубине души были все греки, даже те, кто приобрел подобие европейского лоска. Ни братьям Александру и Дмитрию Ипсиланти, возглавившим освободительную войну, ни первому правителю свободной Греции, русскому министру и греку по происхождению Иоаннису Каподистрии, ни баварскому королю Оттону, ни временно сменившему его переходному правительству так и не удалось смирить одержимости греков «Мегали Идэа», Идеей Великой Греции, и решимости добиваться ее осуществления любыми доступными средствами. Право, можно было подумать, что Никколо Макиавелли, некогда изрекший: «Цель оправдывает средства!», был по происхождению грек и к тому же клефт! Хотя кто его знает, чего только не бывает на свете…

Словом, дворец разграблен и пуст. Ну что ж, зато жене будет чем заниматься. Женщины ведь обожают обставлять дома и украшать их. Однако у него нет жены. И где ее взять, неизвестно. Времена, когда принцы отправлялись по разным королевствам в поисках невесты, остались только в сказках. Теперь те же люди, которые сделали его королем, подберут ему кого-нибудь в королевы. Беда в том, что кого-нибудь ему совершенно не хочется. Ему хочется жениться по любви, как его отец и мать, как его сестра Аликс, ставшая женой английского принца Альберта Эдуарда, как другая сестра, Дагмар, которая мечтает выйти за русского царевича Николая, сына императора Александра II… По любви! Но кого ему любить? Принц примерно знал брачный европейский рынок. Сейчас на нем не было невест – тех, которые хоть ненадолго могли бы привлечь его внимание. А уж полюбить-то!

И ударило воспоминание… По пути сюда он на день задержался в Стамбуле для встречи с датским послом, который должен был сопровождать Георга в Афины, но внезапно слег с сердечным приступом, так что встреча не состоялась. Вместо нее у принца оказалось часа два свободного времени, пока пароход догрузили углем, и он решил прогуляться по городу. Собственно, это была торопливая пробежка по ближним к порту улицам, но он чувствовал невероятное возбуждение, как мальчишка, убежавший с урока. Нет, будто он – лицеист, которого вызвали в кабинет директора, чтобы устроить хорошую выволочку, но господин директор отбыл к высокому начальству, и пугающий разговор отсрочен. Но что греха таить, он и в самом деле боялся того, что его ждет в Афинах… Стамбул показался ему шумным и неряшливым, а жители его, хоть и пестро одетые, непривлекательными. Женщины с их закрытыми лицами вовсе не возбуждали своей таинственностью, о которой он столько читал у Байрона, а вызывали некую брезгливость, словно прятали следы порочных болезней. И вдруг из какого-то проулка чуть ли не на него выскочила цыганка в сопровождении двух мрачных соплеменников. Впрочем, на них едва ли кто глядел – все внимание приковывала красавица. Никогда в жизни принц не видывал ничего подобного! Она была не юной девушкой, а женщиной в расцвете красоты. Ей было не меньше двадцати пяти лет, и зрелая опытность чувствовалась в каждом ее движении и взгляде. Синие глаза, яркий румянец на смуглых щеках, море вьющихся темно-русых, выгоревших на солнце кудрей, небрежно собранных под круглую, расшитую бисером шапочку, широкие кисейные рукава обнажали до плеч изящные загорелые руки, а пестрый платок, обернутый вокруг талии и бедер, обрисовывал фигуру, которой позавидовала бы нимфа. И не только принц не мог отвести от нее взора! Все кругом расступалось и провожало красавицу взглядами, а она беззаботно стреляла вокруг своими невероятными глазами. Наконец она скрылась за поворотом, и принц с трудом удержался, чтобы не кинуться следом. Ах, вот такую бы в жены! Да разве это возможно?! Таких принцесс и на свете-то нет. И как тогда он вздохнул с превеликим сожалением, так же тоскливо вздохнул и сейчас. Но, кажется, окружающими это было принято за зевок.

– В тронном зале вам приготовлена постель, Ваше Величество, – услужливо сказал господин Мавро… Или как его там…

«Пусть останется Мавро, я уточню его фамилию потом», – решил принц, которому казалось невежливым переспросить грека, как его все-таки зовут. Завтра будет официальное представление принца Национальному собранию, а Национального собрания – принцу, вот там надо быть повнимательнее и слушать в оба уха.

Они миновали гулкие пустые покои, залитые лунным светом, который почему-то делал их еще более пустыми и гулкими, и оказались в просторном зале, где в один угол было задвинуто массивное кресло – очевидно, королевский трон, – а в другом стояла походная раскладная кровать, застеленная такой же меховой накидкой, какая была у Мавро. Правда, козлом от нее не пахло. А впрочем, вполне возможно, что принц уже просто привык.

Около кровати он увидел табурет, который, видимо, должен был исполнять роль ночного столика. На нем стояли бутыль с вином и высокий стакан, рядом горела толстая короткая свеча в плошке.

«Зачем мне свеча, и так светло как днем?» – Принц вздохнул: уснуть ему вряд ли удастся. И луна, и тревога, и мысли…

– На табурет вы можете положить револьвер, Ваше Величество, а вина глотните перед сном, спокойнее будете спать, – посоветовал Мавро. – У входа останется охрана. Пусть ничто не тревожит вас. Но все же запритесь изнутри. На всякий случай. Вот ключ.

Револьвер на табурете, трон, задвинутый в угол, приказания, которые отдает не он… И это называется будущий король?!

Принцу стало смешно, и он кивнул:

– Эвхаристо[10].

А что еще он мог сказать?

– Олечка, ты так хорошо шьешь, – восторженно вздохнула Вера, рассматривая юбку старшей сестры. – Ничего не заметно! Совсем как новая! Совсем! И даже красивее, чем была раньше!

– Ольга будет хорошей, разумной женой, – степенно кивнула мисс Дженкинс, гувернантка Ольги. Иногда ее можно было называть просто Эдит, но очень редко, по великим праздникам, как шутил отец. Она славилась своими знаниями, способностью их передавать и на редкость гладкой, немодной прической. Все дамы взбивали волосы над лбом, а она зачесывала их назад и скручивала на затылке в небольшой пуританский узелок. – С такой женой мужчина не пропадет, будь он король или дровосек.

– Папа́ не отдаст Олю за дровосека! – обиженно воскликнула Верочка.

– Да ты не волнуйся, – засмеялась Ольга, – дровосек ко мне не посватается. Скажи, ты часто видела в Павловске дровосеков?

– Дровосеков я не видела, а истопники? Они ведь тоже носят дрова. И уголь. Вы еще скажите, мисс Дженкинс, что Оля станет женой истопника! Я вот пожалуюсь папа́, какого жениха вы ей подыскиваете!

Англичанка и ее воспитанница переглянулись. Ольга с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться, но у мисс Дженкинс сделалось встревоженное выражение. И Ольга ее прекрасно понимала. Если Вера в самом деле нажалуется отцу, гувернантке плохо придется. Сказки, в которых царевны выходят замуж за Иванушек-дурачков, а принцессы за свинопасов, – это одно, а прочить дочь великого князя Константина Николаевича, брата русского императора Александра Николаевича, за истопника или даже за дровосека – это совсем другое. Конечно, у бедняжки Эдит и в мыслях ничего такого не было, это все Верочкины фантазии, но ведь отец этого не знает. Вряд ли ему это понравится! Как бы не отчитал гувернантку, а то и вовсе не выставил вон! А впрочем, папа́ добрый, а главное, он прекрасно знает, какая Верочка выдумщица и скандалистка. Она обожает ссориться. И в этом очень похожа на мама́… Ну а Ольга пошла в отца – такая же спокойная, рассудительная, добродушная, она норовит всякий спор уладить, всех утешить и порадовать, всем сказать приветливое слово и ласково улыбнуться.

– Успокойся, душенька, – сказала она сестре. – Ну что ты устроила бурю в стакане воды? Взгляни лучше на свою штопку. Право, дырявым твой чулок и то лучше смотрелся. Так что не заботься о моем будущем – позаботься о своем настоящем.

Мисс Дженкинс благодарно посмотрела на воспитанницу. Ольга почти слово в слово произнесла любимую фразу гувернантки: «Прежде чем заботиться о будущем, позаботься о настоящем!» Еще мисс Дженкинс любила говорить: «Не споткнись, когда задираешь нос!» и «Бедняки умеют смеяться, а богачи умеют плакать!» Гувернантка рассказывала Ольге, что выросла в многодетной семье пастора, очень-очень бедной. Эдит долгое время даже не представляла, что чулки и кружевные воротнички, а также платье и белье можно покупать в лавке, а не вязать или шить самостоятельно. Каждая вещь, даже отцовская ряса, была штопана-перештопана до того, что на ней живого места невозможно было найти. В семье она и усвоила мысль, что у порядочной женщины не должно быть ничего пышного, в том числе и в прическе. Но вот, совершенно как в сказке, приехала добрая богатая тетушка и увезла с собой младшую дочку пастора – Эдит. Тетушка дала ей образование и возможность поездить по свету. Эдит стала хорошей учительницей, к ней пришла известность в определенных кругах, и, после того как она поработала гувернанткой в семье князей Юсуповых, ее рекомендовали в семью великого князя Константина Николаевича. После безудержных роскоши и мотовства, которые царили у Юсуповых, Эдит была поражена строгой экономией при дворе брата императора. Из пятнадцати тысяч в год, которые казна выделяла каждой барышне из великокняжеской семьи, две тысячи следовало отдать на благотворительность. Более того, родители, Константин Николаевич и Александра Иосифовна, сами слишком любили удовольствия жизни, чтобы тратить деньги на детей. Барышни отнюдь не были избалованы. При виде всего этого Эдит с воодушевлением вспомнила уроки своего детства и юности и принялась учить княжон не только английскому языку, но и шитью, вязанию, штопке, уверенная, что умение залатать нижнюю юбку или из старого платья сделать новое в равной степени может пригодиться и государыне какого-нибудь незначительного европейского королевства, и жене дровосека. Верочка была не слишком благодарной ученицей, зато Ольга занималась рукоделием с удовольствием и очень гордилась, когда ей удавалось сделать почти незаметную штопку на чулках.