В тумане времени

Солнце свирепое, солнце горящее,

Бога, в пространствах идущего,

Лицо сумасшедшее,

Солнце, сожги настоящее

Во имя грядущего,

Но помилуй прошедшее!

Часть первая. Жертва богу меча

Пахло дымом и кровью…

Пахло дымом и кровью, и это было первое, что он ощутил, еще не открывая глаз. И сразу заломило грубо вывернутые, связанные руки. Саднило горло, будто он долго кричал или звал кого-то. Горели сожженные солнцем лицо и плечи. Родившись из блаженной тьмы небытия, он рухнул в омут боли, судорожно глотая воздух иссохшими губами, все еще жмуря глаза в надежде, что это лишь морок…

Жалобный, крик рядом! Истошный вой!

Окатило таким ужасом, что он поспешно распахнул глаза – и увидел наконец-то окружающий мир, и взмолился богам о слепоте, чтобы не видеть больше ничего, ничего!

Гигантская куча хворосту была навалена неподалеку – этакая рукотворная гора. Чудилось, люди задумали сравняться по силе с твореньями богов, да утомились, но все же груда поднялась много выше человеческого роста. А на самой ее вершине был водружен огромный меч.

Меч назывался акинак, он откуда-то знал это. Ветер клонил к земле черные струи дымов, струившихся от разложенных неподалеку костров, и меч возвышался над ними, так сверкая на солнце, что слепил глаза всякому, кто только осмеливался посмотреть на него, – словно свирепый взор божества, не терпевшего даже самого робкого человеческого взгляда.

На кострах клокотали огромные, закопченные до черноты котлы. Вокруг царила людская суматоха; далеко разносилось ржание коней, рев волов. Их подгоняли, подтаскивали к кострам, и тут же люди, залитые с ног до головы свежей, еще курящейся кровью, валили их наземь, проворно перерезали глотки, точными ударами разрубали туши, отделяли мясо от костей и опускали в тяжело булькающие котлы, а сырые кости бросали в огонь вместо дров – от них-то и валил тот зловонный, жирный дым, выедающий глаза и выворачивающий нутро.

Он мучительно закашлялся, задыхаясь; извернулся, чтобы хоть плечом смахнуть жгучие слезы, и, полуослепленный, только теперь увидел и осознал, что стоит в толпе полуголых, а то и вовсе обнаженных, крепко связанных мужчин со следами ран и побоев на грязных телах. И в эти беспомощные тела были направлены копья стражников, во множестве стоящих вокруг и одетых тяжелыми кольчужными сетками.

«В плену! – ожгла догадка. – Я пленный! Но кто я такой?!»

Он опустил глаза. Увидел свое загорелое мускулистое тело, чуть прикрытое по чреслам обрывком серой шкуры, покрытые пылью ноги в мягких сыромятных сапогах до колен, перетянутых ремешками.

«А лицо? – мелькнула мысль. – Какое у меня лицо?!»

Он не знал, не помнил. Мотнул головой, отбрасывая длинные русые волосы…

Кольцо стражи меж тем разомкнулось, пропустив пятерых богатырей в шлемах, увенчанных пышными султанами из конских хвостов, окрашенных красным. Наплечники и наколенники блистали золотом и серебром.

Кольчуги были сплетены из мельчайших колец с особым тщанием. Лица наполовину скрывались под защитными пластинами, и солнце высекало из них то же беспощадное сверканье, что исходило от меча на вершине рукотворной горы. Но у каждого из вновь пришедших был и свой акинак – длинный, тяжелый, обоюдоострый, – и все они вдруг взметнулись враз и обрушились на пленных!

Люди взревели, словно буйволы, почуявшие смерть, заметались, забились, толкаясь, и каждый пытался за спиной соседа найти спасенье от неминучей гибели, но длинные копья стражей своими острыми наконечниками сдавили их со всех сторон, сбили в кучу, заставили стоять недвижимо. И недвижимо глядеть, как то одного, то другого выхватывают из толпы, окропляют его голову вином из кубков, а потом мгновенным, неуловимым движением меча закалывают. Движения были точны – так, чтобы кровь стекала в роскошные бронзовые сосуды. И пока одни воины обезглавливали труп и насаживали его голову на кол – такими кольями была огорожена вся площадка для жертвоприношений, – другие возносили сосуды с кровью на самый верх горы из хвороста и окропляли акинак, воздвигнутый там. Вволю поили жестокого Бога бойни!

А потом они отрубали у мертвых правые руки и швыряли к основанию горы, словно к изножию гигантского жертвенника. Больше никогда, никогда, даже в царстве мертвых, не поднимут эти люди меча против победителей!..

Пахло дымом и кровью.

Он очнулся от оцепенелого созерцания, когда могучая рука вцепилась в его волосы и выволокла из обезумевшей толпы пленных. Близко, у самых глаз, он увидел тяжелый пояс с пластинами, которыми крепился меч, – теперь они были пусты. Увидел множество бляшек-амулетов, серебряную застежку из двух крючков: один изображал человека, другой – какого-то зверя, а вместе они казались сцепившимися в страшной схватке. Обостренный близостью смерти взор видел все это необычайно четко и ясно!

Дрожащие ноги заскользили в луже крови, разъехались, и он упал, вырвавшись из рук своего палача. И тут… стоило лишь коснуться земли – сырой, обильно политой кровью, – как он внезапно обрел ясность мысли и новую, возбуждающую силу мышц. И сообразил, где оказался в плену.

Это – скифы. А он? Он сам – кто?!

Скиф склонился, занося меч, но пленник, подтянув ноги, резко распрямился и сильным толчком отшвырнул врага. Тот рухнул наземь.

Взлетели рядом сразу два меча и… вонзились в землю, потому что пленник, перевернувшись через голову, откатился в сторону. Здесь его тоже готовилось встретить безжалостное лезвие, но он увернулся, зацепив ногой врага под колено и повалив его рядом с собой. С воина скатился шлем, и пленник, крутнувшись, обрушил пятку на его затылок. И ухитрился вскочить прежде, чем поднялись и вновь упали мечи других воинов: охотились за ним пока лениво, без особой ярости, почти насмешливо, – и отпрыгнул, уклонившись от копья, спевшего над ухом свою грозную песнь.

К нему кинулся еще один воин, на ходу выхватывая меч, и пленник, оскалясь, ринулся вперед, как будто возжаждал гибели, но совсем рядом с врагом подпрыгнул, извернулся – лезвие взвизгнуло как раз за его спиной. Он даже взвыл от острой боли, потому что задело кожу на лопатках, но расчет оказался верным: стражник сам рассек пленнику ременные путы и освободил его руки!

Однако они еще висели плетьми, еще не подчинялись, так крепко застоялась кровь. Приходилось обороняться ногами. С хрипом взвившись в воздух, пленник угодил пяткой прямо в нос бросившегося к нему стражника. Лицо того, не защищенное пластиною шлема, тотчас залилось кровью. Утробно хлюпнув, стражник свалился наземь, и пленник, успевший перехватить его копье еще слабыми руками, бросился прямо на воинов, устремившихся к нему.

Уперев конец копья в землю, он вознесся над врагами и опустился за их спинами! Но копье вонзилось слишком глубоко, вырвалось из рук, и он опять оказался безоружен.

Метнувшись туда-сюда, чтобы сбить нацеливших в него копья стражников, он пал плашмя, перекатился, а потом вдруг вскочил и, перекидываясь с ног на обретшие силу руки, прокатился мимо врагов, и впустую пролетело копье, и злобно сверкнул не нашедший добычи меч, и вгорячах пущенная стрела вонзилась в плечо какого-то стражника…

Пленный резко крутнулся, неистово выбросив вперед ногу, и, ударив в горло слишком близко оказавшегося воина, подхватил акинак, выпавший из его руки.

Глаза скифа были полны ужаса и изумления: прыжки и броски были ему в новинку, словно он это впервые видел. «Тогда откуда я это знаю? Почему умею? – спросил себя пленный. – Кто меня научил?»

Впрочем, это было неважно. Главное, другое: теперь он был вооружен! И, ухватив тяжелый меч за рукоять в виде головы грифа с золотым гребнем, он испустил грозное и торжествующее рычание, словно зверь, измученный, но не побежденный, готовый к новой схватке с другим зверем, – пусть могучим, пусть сильным, но не убившим, не победившим его!

Меч напряженно сторожил каждое движение сгрудившихся напротив врагов, а незащищенную спину, чудилось, леденил ветер опасности.

И не зря! Раздалась четкая команда, и несколько лучников встали по сторонам. На земле, плотно прикрывая их снизу и давая опору руке, были нагромождены сомкнутые щиты – саки, а над ними выгнулись луки, натянулись тетивы, навострили свои бронзовые жала готовые к полету стрелы.

Значит, всё кончено?…

Внезапно, раздвинув строй лучников, вперед вышел высокий чернобородый скиф. Пленнику почудилось что-то знакомое в его облике. В глаза бросилась серебряная пряжка пояса: сцепившиеся человек и зверь, – и пленник узнал того, кто первым хотел убить его.

Воин оперся на меч и стоял недвижимо, не то готовясь вызвать его на бой, не то – на разговор.

Сверкали золотые фигурки, украшавшие кожаные наплечники и наколенники. Виден был блеск зубов из-под пластины шлема – воин усмехался, глядя на пленника, изготовившегося дорого продать свою жизнь.

– Эй ты, гелон[1]! – наконец звучно крикнул воин, и пленник не сразу догадался, что это слово имеет отношение к нему.

– Ты храбро дрался! Я рад видеть среди рабов такого, как ты. Удивляюсь только, почему ты оказался с этими ничтожествами. – Он кивнул на толпу пленных: – Дикари! А ведь гелоны сроду не воевали против скифов. Против братьев! Я готов был увидеть здесь песиглавца или одноглазого аримаспу[2], даже деву-воительницу, только не гелона. Но сразу видно, что ты хорошего рода! Твое боевое искусство хитро и неожиданно. Ты удивил меня, гелон! А теперь скажи – чего ты хочешь? Да стой смирно, иначе от стрел, вонзившихся в твое тело, сделаешься подобен ежу!

Пленник замер от неожиданности.

Чего он хочет?…

Жить! Жить, чтобы вспомнить, кто он и откуда, чтобы вспомнить свою землю, свой род, свое прошлое! Не сгинуть подобно бессловесной скотине, вспомнить свое имя!

– Я хочу жизни! – выкрикнул он. – И… жизни для этих людей!

Почему он решил спасти тех, кто уже смирился с неизбежностью смерти? И подумал бы он об этих людях, если бы они несколько мгновений назад не жались к нему, ловя последний глоток воздуха, ожидая общей погибели?

Скиф расхохотался:

– Ты слишком многого хочешь, гелон! Это ведь жертвы богу меча! После вчерашнего сражения мы выбрали каждого сотого пленника, чтобы его кровью вволю напоить того, кого эллины называют Аресом, а мы, скифы-воины, Акинаком. И ты хочешь лишить бога того, что принадлежит ему по праву? Не боишься его гнева, гелон?

– Бог далеко, – еле слышно произнес упрямец, с трудом разжимая искаженные судорогой губы. – Бог далеко, а смерть близко.

– Ну что же, гелон. Будь по-твоему! Но… не взыщи, коли алчущий бог все же покарает тебя.

Скиф с величавым жестом обратился к страже:

– Слушайте меня! Я, царский воин Хорэй, объявляю свободными этих рабов. Всех!

После некоторого замешательства зазвенели мечи, вложенные в ножны, стрелы, спрятанные в колчаны. Словно бы медный ветер прошумел над полем! Опустились головы копий. Но пленные все еще стояли на месте, тесно прижавшись друг к другу, не веря в спасение.

Хорэй вновь махнул рукой, и два молодых босоногих скифа в простых сыромятных одеждах поднесли к нему бронзовый котел, а затем опорожнили туда несколько бурдюков с вином. Третий же с низким поклоном подал воину охапку стрел, обернутых овчиной.

– Да брось ты свой меч, гелон! – сказал Хорэй миролюбиво. – Опасность позади. Ты видишь, я даже приглашаю тебя и твоих сотоварищей выпить в честь вашего освобождения. Ну а чтобы отвести гнев Акинака, мы принесем ему жертвы иначе… возлиянием вина!

Улыбаясь, он захватил пук стрел и наконечники в котел с вином.

Тихий вскрик раздался неподалеку, и гелон краем глаза заметил, что какой-то молодой воин вдруг резко побледнел, прижал к губам подвеску с изображением змееногой богини, а потом бочком выбрался из группы стражников и бросился прочь.

Этого никто не заметил. Стражники стояли молча, лица их хранили хмурое, настороженное выражение, и они не сразу повиновались приказу Хорэя наполнять вином чаши и рога и подносить их обессиленным пленникам.

Те еще не пришли в себя от внезапности спасения и пили так же молча и покорно, как только что принимали смерть.

Хорэй снял с пояса золоченый ритон[3], украшенный изображением гиппокамфа[4], велел служителю наполнить его, а потом сам, аккуратно, стараясь не расплескать ни капли, подал рог гелону, который так и не выпустил из рук меча.

– Все еще боишься? – вкрадчиво спросил Хорэй. – А, гелон? Трусишь, да? Ну ничего, пройдет. Ты пока выпей. Это хорошее вино. Крепкое! Знаешь, эллины считают нас, скифов, варварами за то, что мы не разбавляем вино водой. Э-э! Вода портит вино, как любовь к женщине портит сердце воина… Пей, гелон! Это вино не разбавленное, и я сделал его еще крепче, омочив в нем свои боевые стрелы. Оно даст тебе радость. Оно закружит тебе голову. Пей же!

Гелон настороженно принял сосуд и слегка пригубил, но тут рука скифа резко наклонила ритон, сильно прижала его к губам, так что пленник едва не захлебнулся – и был вынужден сделать несколько судорожных глотков.

Кроваво-красное вино было великолепным… Медово-сладкое, но с привкусом терпкой горечи, остающейся во рту, оно ударило в голову, зажгло кровь!

Гелон огляделся. Да, напиток живо завладел пленными! Они хохотали, обнимались и пели, а некоторые, ослабев от счастья и выпивки, уже валились без сил на землю.

– Хорошее вино, а, гелон? – Голос воина донесся словно бы издалека. – То-то! Едва ли тебе доведется еще когда-нибудь отведать такого вина!

Странная слабость охватила пленника. Пальцы разжались, меч выпал. Ноги подгибались.

– А теперь скажи мне свое имя, слышишь? О, да ты совсем пьян, бедняга! Как твое имя?

– Имя? Мое имя?…

Он не знал, что ответить, и умолк в тягостной растерянности. Чудилось, брел сквозь разноцветный туман хмеля, но тот все сгущался и сгущался.

Гелон рванулся сквозь этот туман, и вдруг из дальних далей памяти что-то сверкнуло… какие-то желтые огоньки, напоминавшие звериные глаза. Это светилось слово, он не понимал его значения, однако без раздумий выпалил:

– Ягуар! Мое имя – Ягуар!

От этого звука пьяный морок тотчас схлынул, и пленник снова увидел лицо скифа, который смотрел пристально, уже не улыбаясь:

– Ягуар?… Диковинное имя. Что оно значит? Никогда не встречал я гелона, которого бы так звали. Ну что же, пусть. Пусть так… Передай же поклон Салмокису[5], о Ягуар! Ты скоро встретишься с ним! Передай поклон Салмокису!

Лютой ненавистью сверкнули его глаза из-под защитной пластины шлема, и Ягуар вновь ощутил всем телом, всем существом своим ледяное дыхание опасности.

Он огляделся. Пленные валялись вокруг котла с вином, но оцепенение, сковавшее их, не напоминало оцепенение пьяного сна или похмельной усталости…

Стражники подходили к ним, хватали за ноги и грубо волокли к подножию жертвенника ненасытному богу меча.

Служители подняли котел с остатками вина и взвалили его на костер. Туда же, в огонь, швыряли рога и чаши, из которых пили пленные.

Не веря ужасной догадке, Ягуар повернулся к Хорэю. Воин только что метким броском отправил в костер свой золоченый ритон и теперь смотрел на противника с несказанным недоумением.

– А ты очень крепкий парень, Ягуар, – пробормотал он. – Как еще держишься на ногах?…

– Ты убил их? – теряя голос, крикнул Ягуар. – Ты убил их?!

– Я отвел от них гнев бога! – веско заявил Хорэй, и пальцы его сжались на рукояти меча. – А теперь отведу и от тебя!

– Остановись, Хорэй! – вдруг мощно зазвучал невдалеке чей-то голос. – Брось меч!

Все невольно склонились под властной тяжестью этого голоса, и только Хорэй стоял прямо.

– Нет, это тебя покарает Акинак, слышишь, Дандамис! – злобно выкрикнул он. – Он алчет крови гелона!

– Акинак насытился. Разве ты не видишь, что он отверг эту жертву, отверг пленника? Гелон выпил твоего яду, но остался жив, тогда как остальные мертвы…

– А я хочу исправить ошибку! – прорычал Хорэй.

– Ты имеешь в виду – ошибку бога? Ты хочешь превзойти волю бога? – медленно, раздельно произнес голос, и Ягуар увидел наконец, кому он принадлежит.

К ним приближался человек в белом одеянии. Полы его длинного плаща волочились по кровавым лужам, и казалось, что плащ подбит красной тканью.

Что-то шевельнулось в памяти Ягуара, какие-то слова… Нет, не вспомнить, не поймать мысль!

Был этот человек очень высокого роста, с бритой головой, загорелым, словно у воина или землепашца, лицом и напряженным ртом. Из-под низких бровей сурово смотрели темно-серые глаза. На его шее висели тяжелые ожерелья из когтей и зубов птиц и мелких зверьков – обереги и амулеты, и множество крошечных, мелодично распевающих бубенчиков, звон которых, как догадался Ягуар, должен отпугивать злых духов. Длинными, сильными пальцами он потирал маленький желтый шарик.

В облике этого человека была не только властность ума, не только ощущалась сила могучего воина, но и еще что-то: вещее, непонятное – и ужасающее, подавляющее именно этой непостижимостью.

Следом за хозяином шел белый конь, белая попона которого тоже была увешана колокольцами. Странный, потусторонний звон плыл над полем жертвоприношений…

Коня осторожно, даже почтительно вел в поводу молодой воин, и Ягуар признал в нем того юношу, который убежал прочь, увидев, как Хорэй омывает в вине свои отравленные – теперь это ясно! – смазанные быстродействующим ядом стрелы. Так вот, значит, куда он устремился, этот юноша…

И только сейчас Ягуар ощутил озноб запоздалого страха и восторг: «А я жив! Я опять жив!»

– Убирайся к своим бесполым энареям[6], Дандамис! – прокричал Хорэй, содрогаясь от ненависти. – Тебе, авхату[7], нечего делать на поле брани, среди настоящих мужчин и воинов!

– Может быть, ты дашь меч и мне, о храбрый Хорэй, чтобы я в поединке мог доказать, кто из нас мужчина и воин? – учтиво проговорил верховный жрец Дандамис, слегка приподняв тяжелые брови. – Ну, хотя бы так, как это было месяц назад, когда ты привел своих перепившихся соратников на разграбление святилища змееногой крылатой Апи[8] в Ардавде?

– Победа далась тебе лишь потому, что энареи носят крупные адамасы! Известно, что в битве побеждает та сторона, которая владеет более тяжеловесным адамасом! – запальчиво выкрикнул Хорэй.

– Конечно, адамас влияет на судьбу и счастье человека, но не он же, в конце концов, был вынужден тогда сражаться с тобою на мечах? – развел руками Дандамис.

Еле слышный смешок вспорхнул над полем. Хорэй ударил в землю ногой, и Ягуар понял, что за этими намеками скрывается нечто весьма оскорбительное для коварного скифа.

– Тогда я даровал тебе пощаду, – продолжал жрец, – вовсе не для того, чтобы ты сегодня указывал мне, что делать, а чего не делать.

Теперь Хорэй стоял понурясь так же, как и остальные, бросив, наконец, меч.

– Но я здесь не для того, чтобы пререкаться с тобою, Хорэй, – продолжал Дандамиса. – Я здесь по велению царя.

Мечи и копья взлетели в салюте, десятки глоток исторгли хриплое приветствие владыке и его посланцу.

– И царь наш, – продолжал Дандамис, – немедленно требует к себе этого бессмертного… гелона.

Запинка была почти незаметной, однако ягуар почувствовал ее.

Повинуясь жесту Дандамиса, Ягуар приблизился.

Жрец некоторое время смотрел в его глаза, а потом быстрым, легким движением коснулся лба, правого плеча и груди слева – там, где сердце.

– Теперь успокойся, пленник, – сказал Дандамис негромко, и тот ощутил, что сердце его и впрямь утишает свой растревоженный бег. – Твое имя Ягуар? Суровое слово… В храме Диониса на острове Делос я видел фрески с изображением этого удивительного зверя из дальних стран. Тихий, но стремительный. И беспощадный к врагам! Я буду молить богов за тебя, Ягуар. А теперь идем. Не станем заставлять царя ждать. А вы, – обратился он к служителям и страже, – сожгите трупы. Не надо оставлять злой поживы воронью!

Дандамис взял Ягуара за локоть, повлек за собой, и тот с изумлением ощутил силу и твердость руки, которая только что показалась ему такой мягкой.

Они прошли несколько шагов, когда жрец вдруг бросил, не оборачиваясь:

– Опусти лук, Хорэй. Да, это молодой Иалмен поведал царю о том, что ты сделал. И если с этим воином что-то вдруг случится, ответишь только ты!

Ягуар оглянулся. Хорэй стоял с натянутым луком в руках, и стрела нацелена была в спину тому самому юноше, который держал под уздцы белого коня…

Хорэй отшвырнул лук и, злобно плюнув, пошел прочь. Дандамис слегка улыбнулся побледневшему молодому воину и легко вскочил на своего скакуна.

– Постой, – озадаченно проговорил Ягуар. – Но ведь этот юноша исчез, как только Хорэй омочил стрелы в вине. Он не мог видеть того, что за этим последовало! Откуда же царь узнал, что я остался жив?

Дандамис пристально взглянул на него, и во взоре его мелькнуло одобрение.

– О, да ты весьма приметлив! Думаю, глаз твой не менее остер, чем глаз настоящего ягуара! Разумеется, Иалмен, хоть он и быстрый наездник, не успел бы за столь ничтожное время отмерить добрых сорок стадий до царского шатра и обратно. Он встретил меня в пути и все рассказал. Надеюсь, боги простят мне ту ложь, с помощью которой я отнял добычу у неистового Хорэя.

– Благодарю тебя! – горячо произнес пленник.

Дандамис чуть пожал плечами:

– Но за что? Все равно ведь царь пожелает видеть тебя и говорить с тобою!

– Откуда ты это знаешь?!

Дандамис чуть улыбался.

– Знаю! Но об этом мы еще поговорим с тобою – позже. А пока – возьми вот это, – он протянул Ягуару свой желтый шарик. – Ты ослаб, утомился. Электрон[9] потирая, силы свои укрепишь.

По его знаку Ягуару подвели вороного жеребца, и тогда Дандамис пустил своего белого вскачь с такой быстротой, что сразу опередил и Ягуара, и Иалмена.

Ягуар осмотрелся. С Иалменом он бы справился, конечно, а что делать с легковооруженными конниками, не меньше двух десятков которых сопровождало их? Да и куда ехать, даже если и вырвешься на свободу? Незнакомая степь кругом – и всё как на ладони…

Ягуар оглянулся в последний раз и увидел, что по знаку Хорэя стражники начали подбирать тела отравленных и громоздить их на повозки, запряженные волами, которые мычат и заводят в страхе глаза.

«Он ослушался жреца. Почему? – подумал Ягуар, и вдруг какая-то мысль словно бы просвистела в мозгу: – Скрыть следы преступления… следы преступления…»

Но эти странные слова не растревожив темных глубин памяти. Итак, он по-прежнему ничего не знал о себе.

Но все-таки он жив. Кто хранил его от яда? Боги? Судьба? Он жив, это главное.

Ягуар глубоко вздохнул, закидывая голову.

Ветер утих, костры догорали. Уже не черные, а стройные серо-белые дымы тянулись к небу, словно мраморные колонны, подпиравшие его необъятный, прозрачно-синий свод.

Что ж, вперед! И, стиснув коленями бока своего коня, Ягуар пустил его мерной иноходью, надеясь по пути хоть как-то собраться с мыслями.

– Хорэй очень богат. Царь Зирин благоволит к нему, ибо никто не приносит в казну таких щедрых даров, как Хорэй.

Иалмен скакал стремя в стремя с Ягуаром и говорил, говорил… Он держал себя так, словно Ягуар не пленник, чудом избавленный от смерти, а его давний друг, нуждающийся в защите и заботе. Это озадачивало Ягуара – ведь Иалмен казался ему сущим юнцом, несмотря на свое богатое вооружение и звание воина. Себя же он ощущал бесконечно усталым и старым.

«Хотя, – подумал Ягуар, – я же до сих пор не видел своего лица. Может быть, я такой же мальчишка, как Иалмен?»

И печально усмехнулся: у молодых не болит душа, их не гнетет тоска по чему-то давнему, забытому… или неведомому?

Иалмен продолжал свой рассказ, и, чтобы не обижать доброго человека, Ягуар продолжал молча слушать, кивать, соглашаясь, – и запоминать, и размышлять.

– Наш богоданный властитель – пусть продлит державная покровительница скифов Табити[10] его светлые дни! – больше всего на свете любит золото. В народе, в войсках его кличут только Зирин – золото, а вовсе не Фиарсод, как нарекли при рождении. Наш царь – достойный потомок Колоксая, ведь золото такое же сверкающее и желтое, как солнце…

– И что же Хорэй? – покачиваясь в седле, лениво спросил Ягуар – и сам поразился, как сдавило у него горло при звуке этого имени: не произнес его, а то ли прохрипел, то ли прорычал: «Х-хорр-эй!..»

Иалмен успокаивающе коснулся его руки:

– Ненависть – плохой советчик. Знай, что Хорэй – один из тех великих воинов, царских скифов, которые держат в своих руках всю торговлю с Боспором.

В обмен на зерно и скот они получают драгоценности, золото и серебро, дивные изделия элиннских ювелиров и торевтов, оружейников. И от всего этого – щедрые дары Зирину. Ведь даже воинская добыча не всегда бывает богатой – раз на раз не приходится, – а торговцы всегда в выигрыше!