Королева Лёд

Он многозначительно посмотрел на Элиаша. Элиаш побледнел.

— Я... у меня есть договоренность с купцом Третьяком, — выдавил он.

Калеб присвистнул.

— С Третьяком? Ого! Ну, Третьяк — человек уважаемый. Только вот Третьяк сейчас в отъезде. Уехал в Кильтовское королевство, жену больную на воды повез. Вернется через месяц, не раньше.

— Что? — Элиаш вытаращил глаза. — Но он писал... мы договаривались...

— Писал, конечно, писал, — Калеб сочувственно покачал головой. — Только дела, знаете, дела. Жена заболела — это не шутки. А товар, я так понимаю, скоропортящийся?

Элиаш затравленно оглянулся на возы.

— Перец, — выдавил он. — Черный перец. Лучший сорт. Три воза.

Калеб присвистнул громче.

— Перец? Три воза? Да вы, батенька, состояние везете! Это же золото! В прямом смысле. В этом году из-за холодов на севере половина урожая погибла, цены взлетят как бешеные. Только вот... — он понизил голос и наклонился ближе. — Товар такой ценный требует правильного хранения. И правильной охраны. И правильных людей на таможне. Без правильных людей, Элиаш... — он развел руками. — Сами понимаете.

Элиаш понимал. По его лицу было видно, что он понимает слишком хорошо. Калеб даже немного посочувствовал ему. Приехать в чужой город с тремя возами перца, рассчитывая на одного покупателя, а обнаружить, что покупателя нет, а вокруг крутятся местные акулы... Жестоко.

Но купечество есть купечество.

— Что вы предлагаете? — спросил Элиаш глухо. Сдался. Калеб это сразу почувствовал — тот момент, когда человек перестает держать оборону и начинает искать выход. Любой выход.

— Я? — Калеб удивился. — Я ничего не предлагаю. Я просто зашел познакомиться. Но раз вы спросили... Я могу помочь с таможней. У меня там человечек сидит, Фрол Силыч, знаете такого? Не знаете? Ну и хорошо. Он мужик правильный, за небольшое вознаграждение оформит ваш груз как проходящий, пошлину возьмет втрое меньше, и никаких вопросов. Могу помочь со складом. У меня свои склады, сухие, теплые, крысы не водятся. Могу помочь с охраной, пока вы ищете покупателя. — он кивнул на Гуннара. — Вот, кстати, Гуннар. Лучший охранник в порту. Сам проверял. — Гуннар даже бровью не повел. — Могу помочь с покупателями. У меня связи по всему северу. Шляхта в Шляхии перец любит, кильтовские купцы перец любят, даже у нас бояре без перца щи не варят. За небольшую комиссию, разумеется.

Элиаш молчал, переваривая. Калеб терпеливо ждал.

— Сколько? — спросил наконец купец.

— Что — сколько?

— Комиссия.

— А! — Калеб улыбнулся. — Ну, мы люди честные, цену ломить не будем. Десять процентов от итоговой продажи. И еще пять процентов — за организацию. И отдельно — таможня, там сумма фиксированная, сами понимаете, людям надо платить. И склад — символическая плата, чисто чтобы расходы покрыть. И охрана — Гуннару тоже кушать надо. Итого... ну, выйдет процентов двадцать от стоимости груза. Чисто символически.

Элиаш побелел так, что Калеб испугался, как бы он не грохнулся в обморок.

— Двадцать процентов? — прошептал он. — Это грабеж!

— Грабеж — это когда придут люди с топорами и заберут всё, — спокойно ответил Калеб. — А я предлагаю сделку. Вы заплатите мне двадцать процентов, и ваш товар будет в сохранности, оформлен по закону и продан по хорошей цене. Вы уедете отсюда с деньгами и, возможно, даже вернетесь когда-нибудь еще. Или вы можете попытаться найти Третьяка, который неизвестно когда вернется, и торговать сами, рискуя нарваться на стражу, которая конфискует весь перец «за неуплату пошлины», или на банду, которая конфискует его просто так. Выбор за вами.

Тишина в амбаре стала густой, как патока. Слышно было, как воркуют голуби под крышей, как посапывает охрана на тюках, как где-то далеко кричат чайки.

Элиаш смотрел на Калеба. Калеб смотрел на Элиаша.

Гуннар стоял у двери и молчал.

Юрек, которого Калеб уже забыл, мялся в углу и делал круглые глаза, пытаясь привлечь внимание. Калеб краем глаза заметил его и чуть заметно покачал головой: сиди смирно.

— Мне нужно подумать, — сказал наконец Элиаш.

— Думайте, — Калеб поднялся. — Я человек терпеливый. Завтра утром буду здесь же. Если надумаете — поговорим подробнее. Если нет... что ж, удачи вам, господин Копперник. В Мореграде она вам понадобится.

Он поклонился с легкой насмешкой и направился к выходу. Юрек засеменил следом.

У двери Калеб остановился, обернулся.

— Ах да, чуть не забыл, — он вытащил из кармана кошель, отсчитал несколько монет и протянул стражнику, который сидел у входа и всё это время тупо смотрел в стену. — Фролу Силычу передайте, от Калеба. Скажите, тут новый купец хороший, пусть не обижает. И себе возьмите на кружку, — добавил он, кинув еще монету.

Стражник ожил, поймал монету на лету и расплылся в улыбке беззубого рта.

— Спасибо, господин Калеб! Всё передам!

— То-то же.

Калеб вышел наружу, щурясь от серого неба. Юрек выскочил следом и зашептал прямо в ухо, чуть не подпрыгивая:

— Дядька Калеб! Дядька Калеб! А я сделал! Пока вы с ним говорили, я тот образец спер! С самого верха! Вон, глядите!

Он сунул Калебу под нос замусоленную тряпицу, в которой лежало несколько горошин черного перца.

Калеб взял одну, поднес к носу, понюхал. Потом лизнул. Потом попробовал на зуб — горошина хрустнула, и рот наполнился жгучей, пряной горечью.

— Хороший перец, — сказал он с уважением. — Лучший сорт. Не врет купец.

Он ссыпал горошины обратно в тряпицу, отдал Юреку.

— Молодец. Но в следующий раз сначала спроси. А если бы охрана проснулась и тебя поймала? Если бы этот стражник обернулся? Риск — дело благородное, но только когда прибыль его оправдывает. А здесь прибыль — всего лишь подтверждение того, что я и так знал. Перец хороший. Товар стоящий. Купец — в заднице. Делаем его.

Юрек разочарованно засопел, но спорить не посмел.

Калеб хлопнул его по плечу, скорее даже не по плечу, а по острому лопатчатому затылку.

— Не кисни. Сделал дело — и ладно. Пошли, надо подготовиться к вечеру.

— А что вечером?

— А вечером, — Калеб улыбнулся, — вечером мы пойдем в «Ржаной якорь», пить пиво и слушать, что говорят люди. Потому что в Мореграде слухи дороже золота.

«Ржаной якорь» стоял в самом конце Кривой улицы, там, где приличные люди уже не селились, а те, кто селился, не спрашивали документов. Двухэтажная мазанка с покосившейся вывеской, на которой когда-то был нарисован якорь, а теперь осталось только ржавое пятно да пара досок, отставших от стены. Изнутри доносился ровный гул — так гудят ульи, только вместо пчёл там люди, вместо мёда — дешёвое пойло, а вместо сот — прокуренные стены.

Калеб толкнул дверь.

В лицо ударило волной тепла, вони и звука. Здесь пахло так, как пахнут все портовые кабаки мира: потом, дешёвым табаком, прогорклым маслом, рыбой, которую жарили неделю назад и будут жарить ещё неделю, и кислым пивом, которым это всё запивали. Пахло жизнью. Самой дешёвой её версией, зато без прикрас.

Народу было — яблоку негде упасть. За длинными столами сидели грузчики, матросы, мелкие торговцы, пара стражников в штатском, Калеб их сразу опознал по чисто умытым рожам и привычке сидеть спиной к стене, три девки с ярко накрашенными губами и потухшими глазами, и в углу — компания гетманских казаков, которые приехали по каким-то делам и теперь надирались так, будто завтра конец света.

Калеб протолкался к стойке. За стойкой стояла Лена — хозяйка «Якоря», вдова лет пятидесяти, с руками, которые могли задушить медведя, и грудью, на которую этот медведь мог бы положить голову и уснуть вечным сном. Она кивнула Калебу, как старому знакомому, и молча налила кружку тёмного.

Калеб бросил монету, взял кружку и двинулся к своему обычному месту — в углу, откуда видно весь зал и дверь. Гуннар остался у стойки — он любил разговаривать с Леной, и та вроде бы тоже была не против, хотя вида не показывала. Юрек пристроился рядом с Калебом, схватил чью-то недопитую кружку и принялся жадно хлебать, пока никто не видит.

— Отравят когда-нибудь, — равнодушно заметил Калеб, отхлебывая своё. Пиво было кисловатым, но крепким. То, что надо.

— Не, — Юрек вытер рот рукавом. — Я только те, где пены много. Пена яд не любит, бабка сказывала.

— Бабка твоего ума и не хватило, что ли?

Юрек обиделся, но спорить не стал. Он вообще редко спорил, предпочитая делать вид, что понял, а потом всё равно делать по-своему. Калеб это знал, но пока терпел — парень был шустрый и, главное, свой. Чужого не приведёт, лишнего не сболтнёт, а если спереть что надо — спереть может. Для мелких дел лучше не придумаешь.

Калеб потягивал пиво и слушал.

Потому что главное в «Ржаном якоре» было не пиво.

Главное были разговоры.

— ...а я тебе говорю, рыбы нет! — бубнил мужик в рваном зипуне за соседним столом. — Сети пустые ставлю третью седмицу! Пустые, понимаешь? Рыба ушла!

— Куда ей уйти зимой? — сомневался его собеседник, такой же оборванный тип. — Рыба зимой на дно ложится, спит.

— Значит, не спит. Или сдохла. Или... — мужик понизил голос, но Калеб всё равно расслышал: — ...или ушла на юг. От холода.

— Дурак ты, Ерема. Холод — он везде холод. Куда рыбе на юг плыть, если море одно?

— А я почём знаю? Ты у рыбы спроси.

Калеб глотнул пива. Рыба ушла. Интересно.

— ...в Белокамени, сказывают, такое творится, — донеслось справа, от компании грузчиков. — Дороги замело так, что обозы не ходят. Тракт на север встал.

— Встал? Это как?

— А так. Снегу намело выше человеческого роста. Лошади вязнут. Люди мерзнут. Один купец, сказывают, со всем товаром замёрз у Вороньего брода. Сидят в санях, все мёртвые, а лица — улыбаются. Блаженно так, будто рай увидали.

— Врёшь.

— Чтоб мне провалиться! Люди бают, проверяли. Странное что-то творится, мужики. Не к добру.

Калеб замер. Лица — улыбаются. Блаженно. Он вдруг вспомнил, что сегодня утром, когда шёл через проулок, ему почудился сладковатый запах. Запах падали. Тогда он подумал — собака сдохла или бродяга. А теперь...

— Дядька Калеб? — Юрек тронул его за рукав. — Чего вы?

— Ничего, — Калеб отхлебнул пива. — Слушаю.

— А я вот что слышал, — влез Юрек, радуясь возможности блеснуть. — На торгу бабы болтали: вчерась ночью у колодца на Мостовой стражника нашли. Сидит, мол, у сруба, и улыбается. Мёртвый уже, а улыбается. И глаза открытые, и в них иней.

— Иней? — переспросил Калеб.

— Ага. Белый такой, как паутина. Бабы креститься начали, поп здешний приходил, святой водой кропил. Сказал — нечистое дело, морок бесовский.

Калеб допил пиво и поставил кружку на стол.

— Юрек, — сказал он тихо. — Ты когда в последний раз письмо от матери получал?

Юрек удивился:

— Давно. Месяц, поди. А что?

— Где она у тебя?

— В Рыбной слободе, под Белокаменском. А что, дядька Калеб?

— Ничего, — Калеб поднялся. — Сиди здесь. Я скоро.

Он подошёл к стойке, где Гуннар всё ещё переговаривался с Леной. Та, увидев Калеба, замолчала и уставилась на него с привычным выражением: смесь уважения и настороженности. Такое выражение бывает у людей, которые знают, что ты не воруешь сам, но можешь нанять тех, кто сворует для тебя, и это почему-то хуже.

— Лена, — Калеб положил локти на стойку. — Ты ж у нас всё знаешь.

— Знаю, — согласилась она. — И что с того?

— Скажи-ка мне, что на севере творится. Правду, без бабьих сказок.

Лена помолчала, вытирая кружку тряпкой, которая, судя по виду, сама нуждалась в стирке больше, чем кружка.

— Правду хочешь, Калеб? — она усмехнулась. — Правда такая: люди мрут. Не от голода, не от болезней — от холода. Но холод тот не простой. Ледяные твари по лесам бродят, говорят. Видели таких... — она понизила голос. — Слуги Льда, прозывают. Были людьми, а теперь не люди. Синие, худые, глаза горят. Тепло ищут. Кровь пьют, говорят. Или не кровь — саму жизнь.

Гуннар нахмурился. Он вообще редко хмурился, потому что лицо у него было такое, что даже улыбка выглядела как угроза, но сейчас он определённо стал выглядеть ещё мрачнее.

— Сказки, — сказал Калеб. Но голос почему-то не звучал уверенно.

— Сказки, — согласилась Лена. — Только от сказок люди не мёрзнут насмерть с улыбкой на лице. И от сказок рыба из морей не уходит. Сам подумай, Калеб. Ты мужик умный. Если рыба уходит — значит, море холодеет. Если море холодеет — значит, зима будет долгая. А если зима долгая... — она пожала плечами. — Товар твой подорожает. Меха, уголь, дрова. Спрос будет. Только вот кто покупать будет, если все вымрут?

Калеб молчал долго. Потом кивнул.

— За пиво сколько?

— С тебя — ничего, — Лена убрала кружку. — Ты мне в позапрошлом году помог, когда лихие люди на лавку наезжали. Я помню. Так что сиди, пей. Если что услышу — скажу.

Калеб вернулся за стол. Юрек уже успел стащить у кого-то кусок хлеба и теперь жевал, пряча глаза.

— Слышал? — спросил Калеб.

— Ага, — кивнул Юрек с набитым ртом. — Страшно, дядька Калеб. Это что ж такое деется?

— А ничего, — Калеб взял чью-то забытую кружку, отхлебнул. Пиво было хуже, чем у Лены, но пить можно. — Делается то, что всегда делается. Люди мрут, цены растут, дураки паникуют. А умные... — он усмехнулся. — Умные готовятся.

— К чему?

— К зиме, Юрек. К долгой, холодной, страшной зиме. Подними-ка завтра с утра цены на уголь. Скажешь, от меня распоряжение. И с солью то же самое. И с мехами. И с крупой. Всё, что греет и кормит, — поднимай. Понял?

Юрек закивал, хотя по лицу было видно, что половины не понял.

Гуннар подсел к столу, принёс ещё пива. Лена расщедрилась — налила от души, не разбавляла.

— Что думаешь? — спросил Калеб у Гуннара.

Тот пожал плечами.

— Думаю, что в Гетманстве таких сказок не рассказывали. У нас если враг — так враг. С топором идёт, рубится, кровь льёт. А тут... — он помолчал. — Тут от сказок не отобьёшься.

— Отобьёмся, — Калеб поднял кружку. — Мы всегда отбивались. Ты, я, Юрек. И остальные. Будет зима — будет работа. Будет работа — будут деньги. А будут деньги — будет и тепло. Пейте давайте, завтра день тяжёлый.

Они пили молча. Вокруг шумел кабак, кто-то уже дрался в углу, кто-то пел, девки визжали, стражники делали вид, что ничего не замечают. Жизнь шла своим чередом.

Калеб смотрел на всё это и думал.

Думал о рыбе, которая ушла. О мёртвом стражнике с инеем в глазах. О купце из Нэкросса с его перцем. О Третьяке, который уехал и неизвестно когда вернётся.

Что-то начиналось. Что-то большое и холодное.

И он, Калеб Роше, по кличке Серебряный Язык, контрабандист, торгаш и мелкая портовая крыса, оказался в самом центре этого.

— Гуннар, — сказал он вдруг.

— А?

— Завтра с утра найди мне знахарку Милу. Скажи, дело есть. Важное.

Гуннар кивнул, не спрашивая.

А Калеб допил пиво, поднялся и пошёл к выходу.

Ночь над Мореградом была холодной и звёздной. Звёзды горели ярко, как льдинки. Слишком ярко.

Калеб поёжился, запахнул дублет и быстро зашагал к своей каморке над складом.