Королева Лёд

Предисловие

Меня зовут Теодор.

Надеюсь, вы меня ещё помните. Когда-то эти слова были клеймом — именем инквизитора, палача, человека, сжигавшего правду ради кажущегося порядка. Потом — именем беглеца, еретика, того, кто променял уверенность на сомнение. Теперь... теперь это просто имя старого летописца, который перебирает пожелтевшие страницы при свете одинокой свечи в Храме Памяти.

В предыдущих томах я рассказывал о том, как горели империи и как зажигались новые огни на их пепелищах. О том, как правда, добытая кровью и слезами, оказывалась дороже любой короны. О том, как любовь, вопреки всему, становилась последней правдой для тех, кто уже не надеялся.

Эта летопись — о другом.

Она — о холоде. Не о том, что сковывает реки и валит с ног путника в зимнюю пору. О холоде, который поселяется внутри. Когда ты теряешь всё — дом, близких, веру, — и кажется, что вместе с теплом из тебя вытекает сама жизнь. Когда мир вокруг становится белым, тихим и равнодушным, а единственный звук — это шёпот, обещающий тебе вечный покой.

Белое Безмолвие.

Так прозвали его люди, которые встретили его и выжили. Те, кто слышал тот голос — ласковый, как мать, зовущая уставшего ребёнка, — и не поддался. Те, кто понял, что самый страшный враг приходит не с мечом и не с заклинанием. Он приходит с улыбкой. И говорит: «Отдохни. Ты заслужил. Тебе не нужно больше бороться».

Герои этой книги — уже не полководцы с армией. Они — те, кто никогда не искал славы. Калеб Роше, «Серебряный Язык», контрабандист и мелкий портовый делец, потерявший за одну ночь всё, что копил годами. Степан Гроза, казачий атаман, у которого отняли не только дом, но и само право на горе. Марцин Заремба, шляхтич, чьи крылья были сломаны ещё до того, как он научился летать. Элира Кенейская, дипломат из далёкого вулканического края, чья задача — предупредить Север о том, что древняя тьма пробудилась.

Они не верили в пророчества. Они не собирались спасать мир. Они просто пытались выжить — и случайно оказались на пути Королевы Льда.

Когда на севере уже забыли битвы за Каменный Брод и Воловье Око, пока западные империи восстанавливались после разгрома, где-то на краю известной людям земли уже поднималась другая буря. Белая. Немая. Неумолимая.

Я рассказывал вам о Рыцаре Вейльгарда, о княжне, заплатившей правдой за любовь. Но есть и другие истории — о тех, кто не носил доспехов и не клялся в верности высоким идеалам. О тех, кто шёл через замёрзшие болота и ледяные леса, сжимая в руках обломок старого камня, который не хотел замерзать. О тех, кто выбрал бороться, когда весь мир уговаривал их лечь и уснуть.

Их история началась на пепелище Мореграда, где море встало стеной, а люди — улыбаясь — превращались в лёд. И закончилась она там, где даже ветер боится дуть.

Я — Летописец. Я не был с ними на той дороге. Но я говорил с выжившими. Я держал в руках осколки Сердца, которые ещё помнят тепло. Я читал дневники, которые вели в пути, зная, что обратной дороги может не быть. И я записал эту историю — так, как услышал. Без прикрас, без героических баллад.

Потому что правда о Королеве Лёд не в том, что она злая или безумная. Правда в том, что когда-то она была человеком. Женщиной, которая любила. Которая потеряла. И которая выбрала забвение, потому что боль оказалась сильнее.

А герои этой книги — они выбрали другое. Они выбрали помнить. Даже когда память обжигала холодом. Даже когда единственным теплом оставался крошечный камень на груди, пульсирующий в такт умирающему сердцу.

Не ждите от этой летописи легкого чтения. Она о том, как трудно оставаться человеком, когда вокруг — только лёд и тьма. Но в ней есть и то, за что мы сражаемся всегда, даже когда не надеемся победить:

Огонь.

Пусть маленький. Пусть почти потухший. Но он есть.

И он теплее тысячи королевских свечей.

Теодор, бывший инквизитор, хранитель Храма Памяти.

Год 1250 от Великого Исхода.

Пролог

«Из хроник Коллегии магов Севера, запись 1143 года от Основания Первой Империи:

„...В восьмой день месяца отряд исследователей под руководством магистра Вейса направился в северные отроги Каменного Пояса для изучения аномальной вспышки энергии. Последняя передача големом-вестовым получена на седьмой день. Дальнейшая судьба отряда неизвестна. Рекомендовано признать их погибшими при исполнении...“»

Ветер выл за спиной, но внутри пещеры стояла мертвая тишина.

Магистр Вейс поправил съехавший на глаза капюшон и поднял световой кристалл выше. Ледяные стены отозвались тусклым голубоватым свечением, уходя вглубь горы бесконечным коридором. Дышать здесь было трудно — воздух казался стеклянным, режущим легкие при каждом вдохе.

— Магистр, — голос молодого Ларса дрогнул эхом, — приборы зашкаливает. Температура на двадцать градусов ниже, чем снаружи. Это... это неправильно.

Вейс не обернулся. Он чувствовал это сам — костями, зубами, каждой клеткой тела, покрытой гусиной кожей даже под тремя слоями шерсти и меха.

— Мы затем и пришли, Ларс, — ответил он ровно. — Чтобы найти ответы.

Сзади сопел Эдгар, грузный мужчина с рыжей бородой, отвечавший за защиту отряда. Он единственный не выказывал беспокойства — только ворчал, что его стихия — огонь, а здесь даже воздух горит неохотно. Замыкали шествие двое младших магов, брат и сестра Каль — близнецы лет тридцати, которых взяли в экспедицию за уникальную способность чувствовать магические потоки на расстоянии.

Пещера расширилась неожиданно. Свод ушел вверх, теряясь во тьме, а свет кристалла выхватил из мрака то, от чего у Ларса перехватило дыхание, а близнецы Каль синхронно выдохнули: «Мать Восьмерых...»

В центре зала стояла она.

Глыба льда размером с двухэтажный дом. Прозрачная, как горный хрусталь, и чистая, как слеза. Но не это заставило магов замереть на пороге.

Внутри льда спала женщина.

Она была прекрасна той страшной, нечеловеческой красотой, от которой хочется отвернуться, но не можешь. Бледная кожа, длинные белые волосы, разметавшиеся в толще льда, тонкие пальцы, сложенные на груди. На голове — корона, но не из металла, а из переплетенных ледяных кристаллов, похожих на терновый венец. Она казалась спящей принцессой из старых сказок, которые в Кильтовском королевстве рассказывали детям на ночь, чтобы те боялись выходить из дома.

Но сказки лгали.

По всей поверхности льдины, оплетая её частой сетью, горели руны. Тысячи знаков, сложенных в древнем, забытом даже магами языке. Они пульсировали ровным золотистым светом, и при каждом пульсе по залу проходила едва уловимая вибрация — словно здесь билось гигантское сердце.

— Это не природное явление, — прошептала Ильза Каль. Она прикрыла глаза, вслушиваясь в потоки магии. — Это... клетка. Печать. Оно живое. И оно спит.

— Кто она? — спросил Ларс, не в силах отвести взгляд.

Вейс молчал долго. Потом сделал шаг вперед, и его кристалл осветил руны вблизи.

— Не важно, кто, — сказал он наконец. — Важно, как давно. Я не узнаю и половины этих знаков. Это старше самого Этериса. Старше всего, что мы знаем.

— Нам нужно уходить, — твердо произнес Эдгар. Он впервые за весь поход выглядел встревоженным. — Мы нашли то, что искали. Зафиксируем координаты, доложим совету...

— И что скажем? — Вейс резко обернулся. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который делал его лучшим исследователем Коллегии. — «Мы нашли ледяную бабу в горе и испугались»? Нет, Эдгар. Мы расшифруем хотя бы часть рун. Это величайшее открытие века.

— Магистр... — начал Ларс.

— Ларс, ты лучший лингвист в отряде. — Вейс уже не слушал возражений. — Подойди. Посмотри. Эти знаки... они похожи на прото-имперский, но старше. Найди ключ.

Ларс нехотя приблизился. Руны пульсировали ровно, убаюкивающе. Они манили. Они обещали знание.

Он протянул руку, чтобы коснуться ледяной поверхности, но Эдгар перехватил его запястье:

— Не смей.

— Я просто хочу понять структуру, — Ларс высвободил руку. — Нам нужен образец. Крошечный скол...

— Не смей, — повторил Эдгар, и его пальцы уже светились готовым к броску пламенем.

— Отставить панику! — рявкнул Вейс. — Эдгар, остынь. Ларс, работай. Только осторожно.

Ларс кивнул и прикоснулся пальцами к руне, похожей на перевернутую снежинку. Руна была теплой. Это было неправильно. В мире, где воздух режет легкие, лед не может быть теплым. Но Ларс не успел удивиться — пальцы провалились сквозь руну, как сквозь воду, и коснулись льда. И лед отозвался.

Свет рун дрогнул. Золотистое свечение моргнуло раз, другой — и погасло. Тишина стала абсолютной.

— Что ты наделал... — выдохнул Вейс.

А потом лед треснул.

Трещина побежала от пальцев Ларса вверх, к лицу спящей женщины, и та открыла глаза.

Глаза были пусты. Не белки, не зрачки — просто бездонная чернота, в которой кружилась вьюга.

Ильза Каль закричала первой — но крик оборвался, когда воздух вокруг неё затвердел. Её кожа начала синеть на глазах, покрываясь тонкой коркой инея. Она схватилась за горло, пытаясь вдохнуть, но изо рта пошел только пар, тут же оседающий ледяными кристаллами на губах.

— Бежим! — Эдгар развернулся, вскидывая руки для огненного щита.

Но огонь не зажегся.

Магия ушла. Воздух высосал тепло из пламени раньше, чем оно успело родиться.

Эдгар замер, глядя на свои бесполезные пальцы. А потом его глаза расширились от ужаса — он увидел свое отражение в ледяной стене. Отражение, которое не принадлежало ему. Синее, иссохшее лицо смотрело на него и улыбалось.

— Нет... — прошептал он, чувствуя, как холод поднимается от ступней к груди.

Ларс не мог пошевелиться. Он смотрел, как женщина внутри льда медленно поднимает руку. Лед таял не водой — он рассыпался ледяной пылью, которая тут же взмывала в воздух и кружилась вокруг неё вихрем.

Она сделала шаг изо льда.

На ней было белое платье, тонкое, как паутина — но холод, исходящий от неё, был плотнее любой брони. Она ступила на камень пещеры, и под её босой ногой расцвел морозный узор, побежавший во все стороны живыми щупальцами.

Вейс, единственный сохранивший способность двигаться, попятился к выходу. Его трясло. Он открыл рот, чтобы крикнуть, приказать, умолять — но язык примерз к нёбу.

Королева подняла взгляд на него. И улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

Голос её звучал не в ушах — в голове. Тысяча голосов, слитых в один, шепчущих, зовущих, обещающих покой.

Вейс почувствовал, как тепло уходит из тела. Это не было больно. Это было сладко. Как засыпать в морозную ночь, когда уже не чувствуешь холода. Он хотел закрыть глаза. Хотел лечь. Хотел...

— НЕТ!

Крик Эдгара вырвал его из оцепенения. Маг огня стоял на коленях, вцепившись в собственное горло. Его лицо уже наполовину посинело, глаза затягивались белой пленкой, но он сжигал сам себя — последние крохи жизни превращал в пламя, чтобы не сдаться.

Королева даже не взглянула на него. Она просто повела рукой — и Эдгар замер. Навечно. Ледяная статуя с лицом, искаженным последним криком.

Ларс видел, как его друзья превращаются в изваяния. Ильза застыла, протянув руки к брату. Карл, её брат-близнец, тянулся к ней, но не успел — лед сковал их в последнем жесте, сделав скульптурной группой на века. Вейс стоял у входа, уже не живой, с открытым ртом — предупреждение, которое он так и не смог выкрикнуть.

Эдгар горел и замерзал одновременно.

А Ларс... Ларс смотрел, как Королева проходит мимо него, даже не удостоив взглядом.

Она вышла к краю пещеры, туда, где за ледяным проемом виднелось серое небо.

Северные отроги Каменного Пояса лежали перед ней в снежном саване. Тишина. Пустота. Холод.

Королева вдохнула.

И выдохнула.

Ветер сорвался с её губ — не просто ветер, а живая вьюга, сотканная из тысяч ледяных игл. Он ударил в небо, разрывая облака, закручиваясь в спираль, растущую с каждой секундой.

— Да начнется же, — прошептала она, — вечная зима.

Вьюга рванула в сторону юга.

Она неслась над горами, срывая снег с вершин, над замерзшими реками, над спящими деревнями, над городами, где люди еще не знали, что их мир только что кончился.

А в пещере, среди пяти ледяных статуй, которые еще недавно были людьми, Ларс сделал последний вздох.

Его кожа посинела, глаза остекленели, но в глубине зрачков зажглись две холодные искры.

Жрец Холода открыл глаза и посмотрел вслед своей Королеве.

Глава 1. Хозяин порта

Город вставал с воем.

Чайки дрались за требуху у рыбацких причалов, грузчики перекрикивались матом через три пролета набережной, где-то за складами баба продавала вчерашнюю уху — судя по запаху, рыба в ней жила еще при сотворении Этерии. Мореград просыпался так же, как просыпался каждое утро последние двести лет: шумно, вонюче и нахально.

Калеб Роше стоял на балконе своей каморки над складом купца Третьяка и смотрел на этот балаган с чувством глубокого удовлетворения. В его мире был порядок. Чайки орут — значит, рыбаки вышли в море. Грузчики матерятся — значит, товар идет. Баба воняет ухой — значит, у людей есть деньги на похлебку.

Порядок.

Он зевнул, почесал голый волосатый живот и сплюнул вниз, целясь в бочку с дождевой водой. Попал. Хорошее начало дня.

— Гуннар! — рявкнул он в приоткрытую дверь, даже не оборачиваясь. — Живой там?

Изнутри донеслось сдержанное ворчание, скрип половиц, и через минуту на балкон вышел Гуннар. Огромный, лысый, с лицом, которое природа явно создавала как предупреждение остальным: сюда не лезь. Лет сорок пять, под правым глазом шрам — память о наемничестве в Гетманстве, на левой руке не хватает двух пальцев — подарок от шляхетского ротмистра, которому Гуннар когда-то задолжал.

Сейчас этот грозный воин держал в руке дымящуюся кружку и протягивал её Калебу с выражением лица, говорящим: «Сам бы я тебе прислуживать не стал, но ты платишь».

— Юрек уже убежал? — Калеб принял кружку, отхлебнул. Горячо, терпко, чуть отдает дымком. Мила заваривает хороший сбитень, ничего не скажешь.

— У порта крутится, — Гуннар оперся плечом о косяк, загораживая полнеба. — Сказал, купец из Нэкросса пришел на ночь глядя. С перцем.

Калеб замер с кружкой у губ.

— Перец?

— Ага. Ночью. Под разгрузку.

— Ночью? — Калеб поставил кружку на перила, прищурился. — Под чьей охраной?

— Под своей. Три воза, пять человек. К городским не обращался.

— Молодец, — Калеб улыбнулся, но глаза остались холодными. — Значит, или дурак, или у него товар краденый и он боится лишних глаз. Или...

— Или он боится, что таможня отожмет половину, а его самого посадят за неуплату, — закончил Гуннар равнодушно.

— Вот поэтому я тебя и держу, — Калеб хлопнул его по плечу, достать до плеча Гуннара пришлось тянуться на цыпочках, но Калеб умел делать это так, будто он выше ростом. — Ты мыслишь. Юрек пусть пасет дальше. Я подойду к полудню, когда купец проспится и поймет, что в чужом городе без местной крыши он как без штанов.

Он допил сбитень, крякнул и пошел одеваться.

В каморке пахло кожей, старым потом и деньгами. Деньги здесь пахли по-особому: смесью меди, железа и тонкого запаха страха, который всегда оставался на монетах, которые Калеб брал с должников. Он не был ростовщиком, упаси Восьмерые. Он был человеком, который решает проблемы. У купца товар застрял на таможне? Калеб знает, кому сунуть, чтобы пропустили. У шляхтича долги? Калеб найдет того, кто эти долги купит, и шляхтич еще спасибо скажет. У цеха ремесленников сгорела мастерская? Калеб организует поставку леса по цене ниже рыночной, и никто не спросит, откуда лес.

Он надел чистую рубаху, не новую, но без дыр, сверху — кожаный дублет с множеством карманов, куда можно рассовать монеты, документы, нож, еще монеты, и на всякий случай — отмычку. Штаны заправил в сапоги с высокими голенищами. В сапоге, под пяткой, всегда лежал сплющенный свинцовый кругляш — если прижмут, можно сунуть в руку стражнику, и стражник внезапно вспомнит, что Калеб Роше — честный купец, который всегда платит пошлины.

Перед выходом он глянул в мутный осколок зеркала, прибитый к стене. Из зеркала глянул мужик лет под тридцать, с темными волосами, собранными в хвост на затылке, с серыми глазами, которые умели смотреть одновременно и приветливо, и оценивающе, и с легкой усмешкой в уголке рта. Физиономия, не запоминающаяся с первого раза. Если спросят, Калеб Роше? А, это который? Да так, мелкий торгаш, крутится где-то в порту.

Идеальная внешность для его ремесла.

— Я пошел, — крикнул он Гуннару. — Юрека чтобы к вечеру нашел. Если купец с перцем и правда дурак — мы ему поможем. Если хитрый — мы его перехитрим.

Гуннар кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на порт, на чаек, на грузчиков, на бабу с ухой. Гуннар всегда смотрел. За это Калеб и платил ему больше, чем другим.

Улицы Мореграда встретили Калеба привычной какофонией.

Мощенные крупным булыжником мостовые были мокрыми после ночного дождя, и под ногами хлюпало, чавкало, брызгало грязью на сапоги прохожих. Воняло здесь всегда по-разному: утром — рыбой и мочой, ведь ночью в подворотни ходили все кому не лень, днем — потом, жареным луком из харчевен и прелой кожей с дубильных дворов, вечером — дешевыми духами из веселого квартала и опять рыбой.

Калеб лавировал в толпе, как рыба в воде. Он знал здесь каждую выбоину в мостовой, каждого нищего — этому лучше не подавать — он работает на городскую стражу как осведомитель, вон тому можно бросить медяк — он свой, с соседней улицы, каждую торговку, у которой можно купить пирожок с ливером и не отравиться.

— Здорово, Калеб! — крикнул мясник, свежевавший тушу прямо на прилавке. Кровь стекала в желоб, по желобу — в сточную канаву, где уже копошились бездомные собаки и какие-то оборванцы с палками.

— И тебе не хворать, Кузьма! — откликнулся Калеб, бросив взгляд на мясо. Свежее, с утра забитое. Значит, Кузьма при делах, долги отдаст к сроку.

У колодца бабы полоскали белье и перемывали кости соседкам. Звук стоял такой, что глухой бы услышал. Калеб улыбнулся про себя: базарная молва дороже любой разведки. Если через час что-то случится в городе, он узнает об этом первым — не от стражников, а от этих баб, которые все видят, все слышат и все помнят.

Он завернул в проулок, чтобы срезать путь к порту. Здесь было тише, грязнее и воняло уже не рыбой, а чем-то сладковато-гнилостным. Калеб поморщился, прибавил шагу. Падаль. То ли собака сдохла, то ли бродяга не пережил ночь. В Мореграде это случалось часто, особенно когда холодало.

Холодало в этом году рано.

Калеб поймал себя на мысли, что уже неделю не видел солнца. Небо с утра до вечера затянуто серой мутью, ветер пронизывает до костей, а рыбаки возвращаются с уловом вдвое меньше обычного. Говорят, на севере вообще рыба вмерзла в лед прямо в сетях. Вместе с рыбаками.

Калеб отогнал эту мысль. Не его дело. Его дело — товар, взятки и чтобы Юрек не спер лишнего.

Он вышел из проулка и уперся взглядом в порт.

Мореградский порт был сердцем города. Здесь билась его кровь — деньги, товары, люди. Сотни судов разных мастей: от крошечных рыбацких лодок до пузатых купеческих коггов, способных увезти груз на край света. Мачты торчали в небо, как частокол, паруса сворачивали, разворачивали, чинили прямо на причалах. Грузчики таскали тюки с шерстью, бочки с сельдью, ящики со стеклом из Кильтовского королевства. Стражники в серых плащах лениво прогуливались вдоль причалов, делая вид, что следят за порядком. На самом деле они следили за тем, кому можно сунуть, а кому — еще рано.

Калеб вдохнул полной грудью.

Порт пах работой. Порт пах деньгами.

Он поправил пояс, проверил, легко ли вынимается нож, и двинулся к таможенным амбарам, где уже маячила тощая фигурка Юрека, отчаянно махавшего руками.

Пора было делать дело.

Таможенный амбар номер семь стоял в самом конце причальной линии, там, где пахло уже не рыбой, а крысами и плесенью. Хорошее место для тех, кто не хочет привлекать внимание. Калеб одобрительно хмыкнул: купец из Нэкросса если и дурак, то не полный. Выбрал точку грамотно.

Юрек подскочил к нему, едва Калеб ступил на дощатый настил. Парень был тощ до прозрачности, с острым кадыком и руками, которые вечно чесались стащить что-нибудь незаметно. Сейчас они чесались особенно сильно — Юрек аж подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Дядька Калеб! Он там! С перцем! Я глянул — возы под навесом, охрана дрыхнет прямо на тюках, только один маячит у входа! Легко можно...

— Стоп, — Калеб поднял руку, не сбавляя шага. — Что можно?

— Ну... — Юрек сбился. — Зайти... посмотреть...

— Посмотреть? — Калеб покосился на него. Взгляд был тяжелым, но не злым. Скорее усталым. — Юрек, сколько раз тебе говорить: сначала думаем, потом смотрим. Если ты сейчас туда влезешь и спереть чего попытаешься, купец поднимет шум. Придет стража. Стражу придется умасливать. Умасливание стоит денег. Эти деньги я вычту из твоего жалованья. Вопросы?

— Да я просто...

— Молчи. Иди за мной. И делай только то, что я скажу. Понял?

Юрек обиженно засопел, но кивнул.

Амбар внутри оказался именно таким, как Калеб и предполагал: сумрачным, пропахшим старой рыбой и прелыми канатами, с высокими стропилами, в которых прятались голуби. Свет пробивался сквозь щели в стенах полосами, в которых танцевала пыль. Посередине стояли три крытых воза, лошади были выпряжены и уведены куда-то в угол. Охрана — пятеро хмурых мужиков с дубьем — действительно дрыхла вповалку на тюках, и только один сидел у входа, тупо глядя в стену.

А перед возами, за шатким столом, на котором горела одна-единственная свеча и стояла початая бутыль с чем-то мутным, сидел он.

Купец из Нэкросса.

Калеб оценил его с одного взгляда. Лет сорок, одет богато, но без вкуса — слишком много позолоты на поясе, слишком яркий плащ, слишком жирный перстень на пальце. Нэкросские купцы всегда так: чем меньше у них денег, тем больше они пытаются пустить пыль в глаза. Этот пускал пыль на полную катушку. Значит, либо товар действительно стоящий, либо он в глубокой заднице и надеется, что блеф спасет.

— Господин купец! — Калеб распахнул руки в приветствии и шагнул вперед с такой улыбкой, будто встретил родного брата, которого не видел лет двадцать. — С приездом! С благополучным прибытием! Как прошла дорога? Не штормило? Огры не грабанули? Слава Восьмерым, целы!

Купец вздрогнул, поперхнулся тем, что пил из бутыли, и уставился на Калеба с плохо скрытой паникой. Охрана у входа зашевелилась, но Гуннар, вошедший следом и молча вставший у двери, скрестив руки на груди, одним своим видом погасил любые позывы к героизму.

— Я... э... — купец заморгал. — Вы кто?

— Я? — Калеб искренне удивился. — Я Калеб Роше. А вы, простите, не получили моего письма? Я же писал! Через гонца! Неделю назад! Что я, как порядочный человек, встречу вас и помогу с разгрузкой, оформлением, таможней и прочими скучными вещами, которые в чужом городе всегда такая морока...

— Я никакого письма не получал, — настороженно произнес купец. — И я вас не знаю.

— Да что вы говорите! — Калеб всплеснул руками, подошел к столу и без приглашения уселся на пустую бочку напротив. — Ай-яй-яй, гонец, видать, запил. Гонцы — они такие, ненадежный народ. Ну да ладно, теперь-то мы встретились, и это главное!

Он протянул руку через стол.

— Калеб Роше. Местный купец, негоциант, благодетель. Для друзей просто Калеб. А вы, стало быть...

Купец помялся, но руку пожал. Ладонь у него была потная и нервная.

— Элиаш. Элиаш Копперник. Из Нэкросса.

— О, Нэкросс! — Калеб закатил глаза, изображая восторг. — Причал тысячи кораблей! Земля моряков! Слышал, слышал. Говорят, там пираты на каждом углу, того гляди, и все сокровища заберут.

— Я не пират, — сухо ответил Элиаш. — Я купец. И я, знаете ли, никого не ждал. У меня свои дела, свои покупатели...

— Конечно, конечно! — Калеб согласно закивал. — Свои покупатели — это святое. А позвольте узнать, кто именно? Может, я знаком? В Мореграде я всех купцов знаю, поверьте. Рынок у нас тесный, все друг у друга на виду. Это, кстати, проблема. Очень легко нарваться на нечестных людей, которые... ну, вы понимаете.