Шествие Пятого

Глава

ОТ АВТОРА

Всё началось с простой мысли: а что, если бы совесть могла ходить? Не голос в голове, а человек. Тощий, неумолимый, с глазами цвета мутного изумруда. Как бы он выглядел? К кому бы подошёл первым? Что бы сказал?

Эта книга – попытка ответить. Не богословски, не мистически – визуально, сюжетно. Каждая встреча Дмитрия – это мысленный эксперимент над разными типами веры и предательства. Над фарисейством, гордыней, отчаянием, слепым рвением.

Я писал её, сверяясь не со священными текстами, а с тишиной после некрасивых поступков. С тем чувством, когда понимаешь, что солгал не кому-то, а себе. Дмитрий – это и есть чувство. Осязаемое, неустранимое.

Его вопрос – «на что променял?» – не требует ответа на бумаге. Он требует пересмотра жизни. Хотя бы на минуту.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Между каноном и ересью есть тонкая полоса – территория вопроса. Эта книга лежит там.

Она не о Боге, который карает. Она о правде, которая обнажает. Дмитрий, Пятый Всадник, – не ангел и не демон. Он – само Внимание, обретшее плоть. Его единственная функция – видеть. И заставлять увидеть.

Город Урафаэль спустя полтора века после Голгофы – это диагноз. Вера, выросшая в институцию, любовь, окаменевшая в ритуал, надежда, превратившаяся в сделку. В эту систему, отлаженную как часы, приходит тишина в лохмотьях. И смотрит.

Каждая глава – не притча, а рентген. Снимок души в момент, когда с неё содрана кожа оправданий. Читатель – не зритель. Он – следующий в очереди.

Глава 1

О ЯВЛЕНИИ ПЯТОГО ВСАДНИКА ФАРИОНУ В ГОРОДЕ УРАФАЭЛЕ

1. И было в пустыне великой, что лежала на восток от градов человеческих. Пустыня была мертва, но дышала зноем, как гортань печи. И спустились над нею облака свинцовые, и воздвигся ветер северный, с земель, не от мира сего, неся на крылах своих прах забвения и молчание.

2. И поднялась пыль столбом до небес, и закружилась в вихре немом. И из сего вихря вышел Муж. Одежды на Нем были разодраны и покрыты прахом многих царств; тело Его было изнурено, кожа да кости, и веки потрескались от взглядов, коими Он взирал на века. Борода Его была седа от пепла сожженных городов. Шел же Он босыми ногами по раскаленному камню.

3. И имя ему было – Пятый Всадник. И звали Его – Тот, Кто Видит.

4. И направил Он стопы Свои к городу Урафаэлю, что лежал у реки Сикары, городу тучному и гордому. И вошел Он в ворота городские в час полуденный.

5. И весь люд, бывший на улицах и в торжищах, застыл при виде Его. И объял их страх великий и непостижимый, ибо не ведали они, откуда пришел Он, и почему трепещут сердца их. Видели они лишь рубище и худобу, но души их содрогались, как пред отверстой гробницей.

6. Стража же у ворот и на стенах не посмела обнажить мечи свои, ибо видели они в пустых, морских глазах Его не смерть, но иное – прозрение, от коего нет сокрытия. И чуяли они в Нем гибель всего, на чем зиждилась жизнь их.

7. И шел Всадник посреди замершего города, и шаги Его не издавали звука. И направлялся Он к высокому дворцу, что стоял на главной площади, блистая мрамором и златом. Дворец сей принадлежал мужу по имени Фарион, сборщику податей и книжнику, чье богатство и чья гордыня вознеслись выше башен городских.

8. И вошел Тот, Кто Видит на пространство площади, и всякая суета отступила от него. И поднял Он очи Свои, зеленые и пустые, к балкону высокому, где в тени занавесей возлежал в то время Фарион, вкушая яства и взирая на владения свои.

9. И взгляд Всадника, тяжелый, как жернов, упал на Фариона. И ощутил Фарион сей взгляд прежде, нежели увидел гостя. И холод проник в кости его, но гордыня восстала в нем щитом.

10. И, опершись на локоть, прокричал Фарион с высоты, дабы видели и слышали все оцепеневшие люди: «Кто ты, пришедший в виде нищего, дабы смутить покой мой и благодать сего дня? Именем кесаря и святыни храмовой спрашиваю тебя: назови себя и дело твое!»

11. Но не ответил ему Всадник словом. Приблизился Он ко дворцу и, поднявшись по ступеням, предстал пред Фарионом. Кинул взгляд на убранство покоев его, злато и виссон, и снова уставился в лице Фариона.

12. И простер тогда Всадник руку свою вперед, со сжатым кулаком. И разжал кулак. И упал на пол со звоном, подобным печальному колоколу, нательный крест, малый и простой, из меди старой.

13. И прозвучал глас Всадника, тихий и ясный: «Скажи мне, Фарион, на что ты променял крест Господень?»

14. И усмехнулся Фарион, ибо смутился, но показать не пожелал: «Как смеешь ты вопрошать о делах веры? Разве не видишь благословения в жизни моей? Виссон мой и злато мое – разве не суть они знамения благоволения Господня?»

15. И сказал Всадник: «Говоришь, что Бог дал тебе благодать. Позволь же мне показать, что ты благодатью сей считаешь».

16. И простер Он руку, и извлек из складок одежды динарий серебряный. И взял десницу Фариона, и та оцепенела от страха. И положил монету на ладонь его, и сомкнул персты его.

17. И повелел: «Узри благодать твою, Фарион. Узри и прими».

18. Разжал Фарион кулак. Но не было там динария. В зенице ладони его шевелилась мерзость: личинки тучные в гное желтом, что смрадом тления исходил. И впились они в плоть его, проникая в жилы, жгучим огнем адским.

19. И возопил Фарион от боли нестерпимой, катаясь по пыли пола: «Колдовство! Сними чары сии! Я заплачу тебе златом!»

20. И был глас Пятого тих, но слышен был в каждой душе: «Мне чужды дары твои, ибо для меня они – что пыль. Скажи же, на что променял крест Господень».

21. И, пожираемый болью и ужасом, воззрился Фарион на толпу, и увидел в очах людских свой собственный страх. И выкрикнул в прозрении мучительном:

22. «На безопасность! На власть! На признание! Я променял терновый венец на венец из злата! Закон на камне – на закон в сердце! Уважание людское – на страх Господень! Возжелал быть любимым в городе сем более, нежели опознанным на небесах!»

23. Тогда простер Всадник руку Свою над язвою. И отступила мерзость, утихла боль. Но не исцелилась длань. Остался на ней шрам уродливый, багровый и влажный, будто рана, лишь прикрытая кожей.

24. И возвысил Всадник глас на всю площадь: «Шрам сей – знак истины на плоти твоей. Ибо Я – Тот, Кто Видит. И пришел как предвестник, и, быть может, как последний щит ваш.

25. Грядет миг, и явятся Четыре, чьи имена – Меч, Голод, Мор и Смерть. И Апокалипсис их пройдет, как жнец по ниве.

26. Заберут они души все. И разделятся души: праведные вознесутся, ибо крест их был в сердце. Грешные же познают, что ад – есть холод вечного прозрения без надежды».

27. И, обратившись, стал Он отходить. И народ расступался пред Ним в ужасе благоговейном.

28. А Фарион остался на коленях, сжимая руку со шрамом, и крикнул вслед, и не было в голосе его гордыни, лишь жалкая надежда: «Постой! Если ты предвестник… что делать? Как смыть сей шрам?!»

29. Но не обернулся Всадник. И лишь ветер северный, с земель не от мира сего, поднял пыль на площади, замеша следы босых ног Его. И был страх великий на всем городе Урафаэле.

Глава 2

О ПРОЗРЕНИИ ПАТРИАРХА АРАИЛА

1. И восшел Фарион с пола, и была поступь его неровна, ибо сердце его было как сосуд разбитый, из коего сочится вода премудрости, что горше желчи. И смотрел он на шрам на руке своей, и был шрам тот как врата в душу его, отверстые и постыдные.

2. И воззвал он к слугам своим, но голос его был тих и лишен прежней мощи: «Закройте врата дворца. Отгоните народ. Ибо свет дня сей стал для очей моих невыносим, как взор Того, Кто Видит».

3. И вошел он во внутренние покои свои, где стены были обиты багряницей, а воздух благовонен. Но не принесло ему то утешения. Ибо видел он ныне в злате – личинки, в багрянице – кровь, в благовониях – смрад тления.

4. И подошел он к ларцу из слоновой кости, где хранил он сокровища тайные: долговые расписки вдов и сирот, и грамоты на земли, отнятые хитростью, и перстни, снятые с пальцев должников.

5. И простер он над ним руку свою со шрамом. И возопил вновь, ибо шрам забился и загорелся огнем внутренним. И распахнулся ларец без прикосновения.

6. И увидел Фарион, что не свитки и не камни драгоценные лежат в нем, но собраны там, будто урожай, все взгляды, коими взирали на него обиженные: взоры вдовьи, пустые от слез; очи сирот, горящие немым вопросом; молчаливый укор стариков, изгнанных с земли отчей.

7. И был каждый взгляд как игла раскаленная, вонзаемая в зеницу души его. И не было ему спасения от сего зрелища.

8. И упал он ниц пред открытым ларцом, закрывая лицо руками, но видения проникали и сквозь персты. И воззвал он в пустоту покоев своих:

9. «Что есть крест Господень?! Я носил его на груди из меди, а в сердце носил камень! Я читал закон на камне скрижалей, а в душе моей закон был написан чернилами из страха и корысти! Как смыть сие?! Говори, безмолвный Призрак, ибо Ты оставил мне лишь рану да видения!»

10. И оставил Фарион в смятении своем, ибо время его еще не пришло. И продолжил Тот, Кто Видит путь Свой по пыльным мощеным улицам Урафаэля.

11. И был вечер, и закат окрасил небо в цвета меди и запекшейся крови. И привела стезя Его к храму Господню, что стоял на холме, превыше всех строений городских. Башни его пронзали небо, купола сияли золотом, вобравшим последний свет дня.

12. И вошел Он под своды врат храмовых. И был там запах воска старого и ладана, и пыли на страницах книг толстых. Но сквозь сие благоухание святости чуял Всадник иное: тяжелый дух оправданий, холодный запах отполированной стали власти и терпкий смрад лжи, возведенной в догмат.

13. И в главном притворе, пред алтарем, где горели лампады, стоял на коленях Патриарх Араил. Облачен он был в ризы, шитые золотом и драгоценными каменьями, и митра на главе его отбрасывала длинные тени, подобные рогам. И молился он громко, обращаясь к Распятию.

14. «Господи, – вещал Араил, – благодарю Тебя, что не сотворил меня мытарем, как сей Фарион, или простецом невежественным. Благодарю, что дал мне мудрость пасти стадо Твое, различать пути праведные от скверных, и власть связывать и развязывать на земле и на небесах».

15. И замолчал он, услышав за спиною шаги беззвучные. И медленно, с достоинством, обернулся. Лик его был полон и румян от тучной пищи, а очи – остры и пронзительны, но глубоко в них, как в колодце, спали холод и расчет.

16. И узрел он Всадника, стоящего в тени колонны. И не объял его страх, как прочих, но жгучее любопытство и гневное презрение.

17. «Кто дерзнул войти в святая святых моих в час моей беседы с Всевышним? – возгласил Араил, поднимаясь с колен. Величие его было подобно грозовой туче. – Иди прочь, призрак босой. Здесь дом молитвы, а не пристанище для прокаженных духом».

18. Но не тронулся с места Тот, Кто Видит. Только поднял Он взор Свой, зеленый и пустой, на Патриарха, а потом на золотое Распятие над алтарем.

19. И тихо спросил, и каждый звук падал, как капля воды в бездонный колодезь: «Кому молишься, Араил? Ему ли?» И кивнул Он в сторону Христа распятого. «Или образу сему? Злату, что облекло древо, дабы скрыть его суть?»

20. И вспыхнул гневом Патриарх. «Ты коснулся святыни словом своим, пыльным от дороги! Я – столп веры, уста Господни на земле сей! Я храню чистоту учения, как драгоценное вино в сосуде цельном! И ты, нищий духом и телом, вопрошаешь меня ?»

21. Тогда сделал шаг вперед Тот, Кто Видит. И подошел к самому алтарю. И простер руку к лампаде, что горела неугасимым огнем.

22. «Чистота… – произнес Он, и в голосе Его прозвучала бездонная скорбь. – Позволь же мне показать тебе огонь твоей веры, Араил».

23. И дохнул Он легким дуновением на пламя лампады. И не погасло оно, но преобразилось. Из теплого, живого света стало оно холодным, синим и мертвым, и от него не исходило более тепла, но лишь леденящий душу мороз. И в сердцевине пламени того проступило подобие льдистого, прекрасного и бездушного лика – точь-в-точь как лик самого Араила.

24. «Вот твоя вера, – сказал Всадник. – Прекрасная, выверенная, застывшая. Она не греет, но лишь отражает собственное твое величие. Она не живет, но лишь охраняет покой твой. Она не жертвенна, но требует жертв».

25. И в ужасе воззрился Араил на ледяное пламя, узнавая в нем себя. И рука его потянулась к нательному кресту, тяжелому и усыпанному самоцветами.

26. «Скажи же мне, Пастырь, – продолжил голос, режущий тишину, как лезвие. – На что променял ты простой крест рыбака? На что променял ты ключи от Царства?»

27. И погасло пламя лампадное по слову Всадника, и покрыл притвор тьма густая, как смола. Лишь Распятие, облитое последним косым лучом заходящего солнца из узкого окна, мерцало вдали бледным призрачным светом.

28. И голос Араила прозвучал во тьме, и не было в нем прежней уверенности, но был в нем гнев, смешанный со смутным предчувствием. «Ты говоришь о тьме? Ты, пришелец из пустыни, где нет ни света Закона, ни сияния Благодати? Тьму создаешь ты сам, дыханием своим гася светильники!»

29. И слышен был шорох его тяжелых риз, когда он сделал шаг вперед, и звон кадила, задевшего за мраморную плиту. «Ключи от Царства? Я – хранитель сих ключей! Без меня и моих толкований, без моего суда – врата сии обратились бы в проходную пещеру для всякого сброда! Я возвел стены из правил и ограды из обрядов, дабы сохранить святыню от осквернения такими, как ты!»

30. Он говорил все громче, и голос его гудел под сводами, но в гуле сем слышалась трещина. «Я променял простоту – на порядок! Я променял сомнительную свободу духа – на несокрушимую мощь Церкви! Да, эта мощь требует злата, требует поклонения, требует… страха. Но это – стены Сиона! Это – крепость веры в мире, что тонет во тьме неверия!»

31. И внезапно он замолк, ибо луч света от Распятия упал прямо на Всадника, стоящего недвижимо. И в зеленых, пустых очах Его Араил увидел не гнев, не осуждение, но бесконечную, всепонимающую скорбь. Скорбь, которая была страшнее любого проклятия.

32. И тогда впервые дрогнул голос Патриарха. «Что ты видишь в меня?.. Говори! Что ты хочешь от меня, призрак? Денег, как от Фариона? Покаяния? Публичного унижения? Чтобы я сорвал с себя ризы и пошел босым, как ты?»

33. Он тяжело дышал в темноте. «Это погубит всё! Без моей власти, без страха, который я внушаю, без этого… великолепия… – он бессильно махнул рукой, и зазвенели складки парчи, – всё рухнет. Толпа растерзает нас. Вера рассыплется в прах. Ты пришел не как спаситель… ты пришел как могильщик!»

34. И, спотыкаясь в внезапно нахлынувшей слабости, Араил опустился на колени, но не в молитве, а в изнеможении. Его митра съехала набок. «На что променял?.. – прошептал он, глядя на свои широкие, мягкие ладони, не знавшие труда. – На что… Я думал… на действенность. На результат. Чтобы спасти всех… я должен был править всеми».

35. И коснулась ладонь Всадника, шершавая от песков и времен, чела Араилова. И отступил от него свет разума, и отверзлись очи внутренние его.

36. И узрел он неисчислимое воинство, вставшее под знамена, на коих лик Христов был искажен яростью и окрашен кровью человеческой. И были доспехи на всадниках тех тяжелы, и копья их длинны, и взоры полны праведного гнева, возженного речами… его речами. Речами Араила о чистоте, о долге, об искоренении скверны.

37. И ринулась конница сия на него, Араила, стоящего одного в поле. И не было на нем риз драгоценных, но лишь власяница простая, и не было митры, но терновый венец впивался в чело. И вопль замер в горле его, ибо узнал он в ликах воинов – лицо юного послушника, что умер от строгого поста; лицо фанатичного инквизитора; лицо простого мирянина, что отдал последний лепт на «священную войну».

38. И вонзились в плоть его копья и пики, но не железа были они, а сплетены из слов его же: «Ересь!», «Грех!», «Очищение огнем!», «Воля Господня!». И текла из ран кровь его, не алая, но черная, как тушь с пергаментов осужденных.

39. И падала кровь та на землю. И не проросли из нее ни виноградники любви, ни нивы милосердия. Взошли из окровавленной земли путы терновые и цепи железные, и обвили они тело его, впиваясь в раны, и потянули в глубь, в холодную, бесплодную глину.

40. И был глас, не от воинства, но из самой земли, из тех пут, голосом тысяч задавленных догматами, сожженных ревностью не по разуму, отринутых во имя «чистоты»: « Это – плод твой, сеятель. Это – виноград с лозы твоего владычества. Мы – твое наследие, Араил. Мы – твоя истинная Церковь. »

41. И исчезло видение. И лежал Араил на плитах храма своего, весь в холодном поту, дрожащий как лист. На теле его не было ран, но душа его была исполнена дыр от копий, и скована незримыми путами.

42. И, с трудом подняв голову, уставился он на Того, Кто Видит. И не было в очах его более ни гнева, ни величия. Лишь бездонный, животный ужас и вопрос.

43. «Такова… цена стен Сиона? – прохрипел он. – Такова… действенность? Чтобы спасти веру… я должен был… распять ее снова и снова в других?»

44. Он смотрел на свои руки, которые благословляли и которые подписывали приговоры. «Я думал… я строил Царство… а сеял лишь ад на земле. И кормил его… своей гордыней, обернутой в золотую парчу».

45. И тогда, впервые за многие десятилетия, из глаз Араила, Патриарха Урафаэля, покатилась слеза. Она оставила чистый след на его щеке, запыленной от падения. «Что же осталось?.. От креста… от веры… От Него ? Что я сберег в конце концов?»

46. И воссел Араил на плитах, подобно древнему царю на развалинах престола своего. Слеза высохла, оставив лишь стянутость на коже. Взгляд его, устремленный в пустоту, был лишен теперь и ужаса, лишь пустота, горше видения, наполняла его.

47. «Оковы… – повторил он беззвучно, как будто пробуя на язык новое, горькое слово. – Да. Оковы. Чтобы дух не разлетелся, не потерял форму… чтобы не утек, как вода сквозь пальцы. Я взял живую воду… и превратил ее в лед. В лед, который можно держать в руках, которым можно… управлять».

48. Он медленно поднял глаза на Распятие, все еще мерцающее в темноте. «Использую как оправдание… Ты прав, Видящий. Самый страшный грех – не отрицать Его. А говорить от Его имени. Одевать свою волю, свой страх, свою жажду власти… в Его лик. Это хуже, чем распять Его. Это – распинать Его каждым своим словом, каждый день, и делать вид, что это – служба Ему».

49. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он лишь тяжело оперся на алтарную преграду. Парча его риз казалась теперь не пышным убранством, а саваном, а митра – неподъемным камнем на голове.

50. «Я разрушил… чтобы построить свою башню. И назвал ее – Церковью. И приносил ей в жертву души. И все во имя… чего? Во имя порядка . Во имя силы . Во имя… себя ».

51. В горле его встал ком, и голос сорвался в шепот, полный самоотвращения. «Что же теперь? Ты показал мне гниль. Ты показал мне путы и ад, что я взрастил. Ты оставляешь мне лишь это знание? Как жить с этим? Как дышать? Сорвать с себя эти ризы? Но под ними… нет тела. Лишь пустота, которую я заполнял золотом и властью».

52. Он обернулся к Всаднику, и в глазах его светилась уже не мольба, а отчаяние обреченного. «Ты – судия? Так сверши суд. Или ты – милость? Тогда дай хоть искру… хоть надежду на то, что из этих обломков догмы… из этой пустоты… может быть, может быть прорасти хоть что-то настоящее? Или я уже погребен под собственным сооружением? Говори!»

53. И сказал Всадник: «Я не судия, и не милость. Я – свидетель. Я Тот, Кто Видит, и решил вам показать мир, что вы построили. Я не обязан тебе вселять надежду».

54. И не ответил ему более Всадник. Лишь взглянул на него Своими пустыми, зелеными очами – очами, в коих отразилась вся бездна откровения Араилова, без осуждения, без утешения, лишь как в безжалостно чистом зеркале.

55. И развернулся Тот, Кто Видит, и пошел прочь. Босые стопы Его не издали звука на полированном мраморе. Тень Его на миг перекрыла последний луч на Распятии, и тогда во тьме на мгновение стало видно лишь простое дерево, грубое, неотесанное, без позолоты.

56. И вышел Он из храма, и растворился в сумеречных улицах Урафаэля.

57. Араил же остался сидеть на полу. Слова Всадника падали в его душу, как камни в пустой колодец, и эхо их било по стенам изнутри: Не судия. Не милость. Свидетель.

58. Не обязан вселять надежду.

59. И понял тогда Араил всю бездонность своего падения. Ибо судию можно обмануть, умолить, пререкаться с ним. Милость можно выпросить, растрогать, заслужить.

60. Но пред свидетелем – бессильно всё. Он лишь показывает. Он лишь отражает. Он – неумолимая явь.

61. Медленно, с тихим стоном, похожим на скрип расходящихся кораблей, снял Араил с головы своей митру, тяжелую, усыпанную камнями. И положил ее на пол пред собой. Потом начал срывать с себя омофор, епитрахиль, поручи – все символы власти, что вдруг стали жечь его тело, как раскаленное железо.

62. И сидел он в полумраке, в простом подризнике, без знаков величия, и смотрел на свои руки. Руки, что благословляли и осуждали, помазывали и подписывали приговоры. Руки, что никогда не знали настоящего труда, кроме труда сплетения пут.

63. «Свидетель… – прошептал он в гнетущую тишину. – Значит… это и есть суд. Не пламя, не скрежет зубовный. А… это. Оставленность с тем, что ты увидел. С тем, кем ты стал».

64. Он поднял взгляд на темный алтарь. Мерзость запустения, о которой говорили пророки, была не на святом месте, а внутри него самого. И не было более стен, чтобы защититься от этого знания. Оно было полным, окончательным и безвыходным.

65. И был вечер, и было утро: день великого прозрения. И не было в нем света для Араила, но лишь тьма, что он создал, и которую теперь видел лицом к лицу. И не было утешения. Ибо Видящий ушел, оставив его наедине с единственным, что у него осталось – с истиной о себе. И это было страшнее любой кары.

66. А на улицах Урафаэля уже шептались о босом призраке, прошедшем через город, и о страхе, что Он оставил по себе, и о Патриархе, что заперся в храме, и не слышно более было его властного голоса. И был страх великий на всем городе, ибо каждый в сердце своем спрашивал: «Что увидел бы Он во мне, приди Он ко мне?»

Конец главы 2

Глава 3

О ВСТРЕЧЕ ТОГО, КТО ВИДИТ, СО СЛЕПЦОМ ИЗМАИЛОМ НА МОСТУ НАД РЕКОЙ СИКАРОЙ

1 И было после явления в доме Фариона и в храме Господнем, что бродил Тот, Кто Видит по улицам Урафаэля, и никто не смел к Нему приблизиться, ибо страх великий лежал на городе.

2 Народ же прятался в домах своих, и ремесленники оставляли станки свои, и купцы запирали лавки, и даже псы не лаяли, а лишь поджимали хвосты, чуя дух пустыни, что шел пред Ним.

3 И ступал Всадник по мостовой, и взгляд Его, пустой и зеленый, скользил по стенам, и казалось, видит Он не камни, а души, что трепетали за этими камнями, как птицы в клетках.

4 И дошел Он до моста каменного над рекою Сикарою, где вода текла темная и медленная, неся отбросы города. Мост же сей был старым, и своды его были испещрены мхом и именами грешников, нацарапанными ножами.

5 А на самом мосту, у перил, сидел слепец по имени Измаил. Одежды на нем были ветхи и много раз латаны, а очи его были покрыты бельмом и не видели света дневного. Руки же его, тонкие и дрожащие, были простерты вперед, и лежала перед ним чаша деревянная, пустая.

6 И услышал Измаил шаги беззвучные, но почуял приближение некое, ибо воздух вокруг стал густым и тихим, и даже шум реки стих в ушах его. И объял его страх, ибо был он человек пугливый, и отшатнулся, прижавшись спиной к холодному камню.

7 Но не прошел мимо странник. Остановился Он пред слепцом. И молчал.

8 И дрожащим голосом воззвал Измаил во тьму свою: «Кто там? Кто приблизился к чаше моей? Если милостив ты, брось в нее лепту, и да благословит тебя Господь. Если же пришел посмеяться над нищим, то проходи своей дорогой, ибо и без того тяжка доля моя».

9 Но не было ответа. Лишь тишина, давящая и звенящая, наполняла пространство меж ними.

10 И простер Всадник руку Свою, и коснулся ладоней слепца, державших чашу. Прикосновение то было сухим и шершавым, как камень, прогретый солнцем, но в нем не было тепла.

11 И положил Он в чашу монету тяжелую. И услышал Измаил звон, не похожий на звон меди или серебра, но звон глубокий и печальный, будто упал на дно чаши не кусок металла, а целая эпоха.

12 И воскликнул Измаил в страхе и изумлении: «Господин! Сие – золото! Звук его я знаю! Зачем ты даешь столько нищему, чьи глаза ничего не ценят? Золото сие – на хлеб на многие дни, но… голос твой… он пуст, как колодец в безводной земле. Кто ты?»