Там, где наши не теряют своих. Книга вторая

Пролог

Перед тобой — вторая книга. И я очень надеюсь, что первую ты уже прочитал. Потому что эта — не про выживание в снегах, не про холод, не про первую зиму, когда каждый день мог стать последним.

Первая книга закончилась летом. Теплом. Почти спокойствием.

С тех пор прошёл год. Год, который не вошёл в эти страницы. Год, когда крепость училась не просто выживать, а жить. Когда пацаны доросли до своих погон. Когда Пётр Сергеевич стал не просто соседом, а частью их странной, уродливой, но всё-таки семьи. Год, когда они поверили, что всё наладилось.

Эта книга — про то, что случается, когда заканчивается затишье. Когда враг приходит не с ледяным ветром, а в бронежилете и с револьвером. Когда свои становятся чужими, а чужие — слишком близко. Ты встретишь старых знакомых: Арсения, Алису, деда, пацанов, Петра Сергеевича. Увидишь, как они изменились. Как год спокойствия сделал их сильнее и уязвимее. И ты встретишь новых — тех, кто выжил по-другому. Тех, кто построил свою крепость в торговом центре. Тех, у кого свои законы, свой полковник, свой подполковник Гульбич — человек, о котором даже старые враги говорят с содроганием.

Первая книга заканчивалась летом. Вторая начинается летом. Только теперь это другое лето.

Спасибо, что вернулся.

Глава 1

Не война. Бойня. И она только

начинается.

Обычное летнее утро. Так думали все. До секунды, до скрипа половиц — пока мир ещё держался на честном слове и тонком слое утренней дымки.

Штаб разместился на втором этаже бывшего магазина электроники, в том самом торговом центре, где когда-то пахло попкорном и новыми гаджетами. Теперь витрины заколотили листами фанеры, оставив лишь узкие бойницы — для света, для воздуха, для иллюзии, что снаружи ещё есть жизнь. Но жизнь осталась только здесь, внутри: в густом, тягучем воздухе, который не выветривался даже под утро. Он пах пылью, въевшейся в ковролин, старой проводкой, озоном от вечно гудящего генератора в подсобке и чем-то приторно-сладким — то ли химия из уцелевших упаковок, то ли пластик, медленно плавящийся от июльского зноя, просачивающегося сквозь щели.

Стеллажи с телевизорами вынесли ещё в первую неделю. На их месте — складные алюминиевые столы, исцарапанные карты, пришпиленные к стенам канцелярскими кнопками, и рации, мирно сопящие на зарядке, как уставшие псы. В углу — походная койка, накрытая камуфляжным одеялом, с проминами от тела, которые ещё не успели расправиться. На столе — остывшая кружка с присохшим на дне кофейным кольцом, пепельница, полная окурков, и планшет с экраном, покрытым паутиной трещин, — будто его сжимали в кулаке, когда нервы сдавали.

В штаб зашёл высокий мужчина. Форма сидела на нём тяжёлой, но привычной кожей. На левом рукаве — метка, чёткое клеймо: ВС РФ. Он остановился на пороге, прищурился, вглядываясь в полумрак, и сказал то, что обычно говорят в обычные утра, которые такими не бывают.

— Товарищ полковник, — обратился он к старому солдату, застыв по стойке «смирно» у края стола. — Докладываю: в результате зачистки города объект не обнаружен. Врач-мутант, предположительно, покинул зону ответственности или уничтожен.

Полковник сидел в кожаном кресле. Откуда оно здесь — никто не спрашивал. Может, из директорской на третьем этаже, может, из магазина мягкой мебели, который когда-то принимал посетителей на первом. Кожа облупилась, левый подлокотник был перемотан синей изолентой, из правого, будто ребра, торчали пружины. Но полковник не вставал из него уже третьи сутки. Спал в нём, ел в нём, принимал доклады — и кресло стало продолжением его уставшего тела, его личного бункера среди этого казённого хаоса.

— Как не обнаружили? — полковник поднял голову. Глаза покраснели, веки набрякли — он не спал не потому, что не хотел, а потому что боялся закрыть глаза и пропустить что-то важное. Или просто увидеть то, что там, за веками.

— Смею заявить: ушёл, товарищ полковник. Либо мёртв. Следы обрываются у южного выезда, дальше — ни тепла, ни движения, ни голоса на частоте.

— Твою мать, — выдохнул полковник и медленно, будто через силу, провёл ладонью по лицу. Жёсткой, шершавой, с въевшейся в поры копотью. Пальцы пахли машинным маслом и дешёвым табаком — запах, который уже не вытравить ни мылом, ни временем. — Куда ты ушёл, Петя? Зачем?

Он говорил себе. Но слышали все. Даже генератор за стеной, казалось, сбился с ритма на полтакта — и снова загудел ровно, равнодушно, как сама жизнь после конца.

Комната сжалась. Воздух стал вязким, как расплавленный пластик. Где-то внизу, в бывшем торговом зале, переговаривались солдаты — голоса глухие, без интонаций, будто они давно разучились произносить что-то кроме приказов и позывных.

— Ждём указаний, — повторил высокий, чуть качнувшись с пятки на носок.

— Пока свободны, — полковник отвернулся к стене, где висела карта с наскоро нанесёнными красными кругами. Один из них — тот самый южный выезд — был обведён жирнее остальных, будто его чертили с яростью.

— Есть! — рявкнул высокий, щёлкнул каблуками так, что эхо хлестнуло по бетону, и вышел, плотно притворив за собой дверь.

А полковник всё смотрел на карту. И молчал. Дверь за ним закрылась не сразу — доводчик сдох ещё в первый месяц. Петля скрипнула, створка натужно, с всхлипом, встала на место. И повисла тишина. Не та, что бывает в живых домах, когда все разошлись по комнатам. А та, густая, осязаемая, какая бывает только в зданиях, где голос человека — единственное, что сопротивляется пустоте.

Полковник остался один. Он взял остывшую кружку. Поставил обратно — с глухим стуком, от которого по столу пробежала мелкая дрожь. Посмотрел на карту города, исчёрканную красными метками. Красным помечали то, что не подлежало спасению. Зоны заражения. Очаги скопления. Места, где разведка теряла людей. Город был красным почти весь — пятно за пятном, улица за улицей, квартал за кварталом. Ржавое пятно на теле земли, которое расползалось с каждым днём, с каждым дыханием генератора за стеной. Только их ТЦ. Пара гектаров за забором из колючей проволоки. И тоненькая, почти призрачная ниточка дороги до посёлка Фатеево — пока ещё белая. Но ненадолго. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой, каждой прожилкой на выцветшей карте. Белое — это не безопасность. Это просто отсрочка.

Полковник потянулся к столу. К фотографии. Она стояла в самодельной рамке — две деревянные плашки, склеенные на скорую руку, без гвоздей, без мастерства. Топорная работа. Солдатская. На фото — женщина. Светлые волосы, лёгкая улыбка, как будто она знала что-то хорошее про будущее. Две девочки. Лет пяти и десяти. В одинаковых платьицах, с бантами, чуть растрёпанными от беготни. Улыбались. На заднем плане — качели, лето, зелень. Другой мир. Тот, где не было генераторов, красных меток и врачей, которые исчезают на южном выезде.

Их больше не было. Эвакуационный пункт на стадионе «Юность». Та самая зона, куда свозили людей в первые дни. Полковник тогда был в МВД — начальник главного отдела по Нижнему Тагилу. Не по званию, по должности. Он организовывал эвакуацию. Сажал людей в автобусы. Отправлял их туда — в безопасность, как тогда казалось. Кричал в мегафон, успокаивал, обещал, что всё будет хорошо. И верил в это. А потом всё сломалось. Прорвали заражённые. Или не заражённые — уже неважно. Важно то, что никто не вышел. Ни один человек. Только тишина над стадионом и ветер, который гулял по пустым трибунам.

Жена. Две дочери. Внутренний двор стадиона, где они должны были ждать его приказа. Ждать — и не дождаться. Он не поехал с ними. Остался в городе — координировать, управлять, быть нужным. Думал, что успеет. Что система сработает. Что у него есть время. Система не сработала. Времени не было. Теперь он сидел в кожаном кресле, смотрел на карту красного города и искал одного человека. Петра Сергеевича. Врача. Хирурга. Единственного, кто, по слухам, не просто выжил в заражении — а остался собой. Разведка докладывала: он мутировал, но разум сохранён. Ходит среди них, изучает их, знает их повадки. Ищет слабые места. Или, может, ищет способ их остановить. Полковник в это верил. Должен был верить. Потому что если никто не ищет — то всё бессмысленно. И смерти жены и дочери — просто статистика. Ещё одна красная метка на карте. Ещё одна цифра в списке потерь, который лежал в нижнем ящике стола и который он никогда не перечитывал. Он перевёл взгляд с фотографии на карту. На южный выезд. На белую ниточку, уходящую в сторону Фатеево.

— Где ты, Петя? — спросил он в пустоту. — Зачем ушёл?

Голос осел в пыльном воздухе, не найдя стен, чтобы отразиться. Генератор за стеной продолжал своё бесконечное дело — натужно, ровно, безжалостно.

По его разведке, в городе уже собрали всех выживших. Триста человек в ТЦ — больше никого. Ни одной живой души за периметром. Пустота. Он не знал про Фатеево. Не знал про крепость за высоким забором, про деда на крыше с биноклем, про Арсения с его отрядом, про тихую жизнь среди руин. Не знал, что врач уже не один — что он живёт в доме напротив, каждый день ходит на закате к «Ленте» и возвращается. Что его жена теперь бродит где-то рядом и сторожит этот странный, невозможный анклав живых. Не знал, потому что никто из разведки не вернулся. Двое пропали без вести. Ещё двое вернулись с пустыми глазами и молчаливыми ртами — не заражённые, но сломленные. Говорили только: «Там кто-то есть. Живой. Но не наш». И больше ни слова. Ни описаний, ни координат, ни имён. Только этот шепот, от которого у полковника холодели пальцы. Он приказал забыть. Слишком много потерь. Слишком мало ресурсов. Слишком тонкая нить между тем, что можно знать, и тем, что нельзя вынести. Теперь — новый приказ. Найти врача. Любой ценой. Потому что правда, которую он хотел добиться для своей семьи, куда-то убежала. Спряталась. Или ушла в посёлок, где, по докладам, никого не должно было остаться. Ирония судьбы: он искал спасение там, где приказал забыть.

Полковник провёл ладонью по лицу. Пальцы пахли машинным маслом и табаком — единственный запах, который не напоминал ему о доме. Он не курил при жене. Бросил, когда родилась первая. Потом — начал снова. После стадиона.

— Жив, — сказал он себе. — Ты жив, Петя. Я знаю.

Он взял кружку. Отхлебнул холодный чай, давно потерявший вкус, превратившийся в горьковатую жидкость комнатной температуры. Не поморщился. Не заметил. За окном, за фанерными щитами, светило летнее солнце. Мёртвый город лежал в его лучах, нагревался, трескался, рассыпался на мелкие осколки асфальта и стекла. Где-то там, в этой пыли и тишине, жил человек, который, возможно, мог всё изменить. Или уже не мог. Но проверить это мог только тот, кому нечего было терять.

Полковник посмотрел на фотографию. На женщину. На девочек. На то лето, которое никогда не вернётся.

— Я найду его, — сказал он тихо. — Обещаю.

Никто не ответил. Только генератор за стеной выдохнул — как живой, как тот, кто тоже устал ждать.

***

Высокий парень вышел из отдела с электроникой и зашагал в сторону бывшего фуд-корта. Когда-то здесь пахло жареным маслом, попкорном и дешёвым кофе из автоматов. Теперь — дымом от самодельных печек, паром от кипятильников и кислым запахом мокрого тряпья, развешенного на верёвках между бывших стоек.

В этом торговом центре жило около трёхсот человек. Те самые счастливчики, которые успели не заразиться и спастись. Кто-то пришёл сюда в первых числах, когда город ещё гудел сиренами и паникой. Кто-то — уже после, когда сирены смолкли и наступила та странная тишина, которая хуже любого шума. Все они теперь делили один воздух. Не спёртый, как в штабе, а тяжёлый — от сотен тел, от мокрой одежды на верёвках, от дешёвого мыла и кипятка. Пахло жизнью. Тесной, уставшей, но жизнью.

Он подошёл к окну выдачи питания. В их торговом центре всё было налажено. За самим ТЦ, организовали поле с овощами. Вскопали землю, засыпали удобрениями из того, что нашли в хозяйственных магазинах. Там же — загоны для животных. Коровы, куры, пара свиней. Кто-то умел с этим обращаться — бывший фермер из пригорода, плотный мужик с руками-лопатами. Кто-то учился на ходу, глядя на него.

Кормили тут хорошо. Но скромно. Каждому жителю — один кусок мяса в день. Пол огурца. Пол помидора. Столько же морковки. И одна целая картошка. Некоторым давали кашу. Ты мог забрать всё это сразу — и на завтрак, и на обед, и на ужин. А мог растягивать на весь день, разгрызая по кусочку, чтобы обмануть желудок. Большинство растягивали.

Прохор взял свою порцию. Не глядя. Пластиковый контейнер, одноразовая ложка — всё по-военному, быстро, без очереди. Для своих — отдельное окно, за которым стоял сухой, вечно недовольный повар в засаленном фартуке. Кивнул и Прохор кивнул в ответ. Без слов. Он отошёл к стене, прислонился спиной к холодной плитке. Откусил огурец. Жёсткий, горьковатый. Поливали мало — воду экономили, каждая капля была на счету. Хруст разнёсся по пустому залу, но никто не обернулся. Мысли вернулись в штаб. «Ушёл, товарищ полковник. Или погиб». Он не верил в «погиб». Видел этого врача один раз. Мельком. Ещё в первую свою смену, когда город рухнул. Мужик в белом халате стоял на крыше какого-то гаража и смотрел в сторону торгового центра. Не прятался. Не бежал. Просто смотрел — спокойно, внимательно, будто ждал кого-то. Прохор тогда подумал: «Псих». Теперь думал иначе. Теперь он знал, что психом быть нельзя — если ты вышел из того ада, где всё рухнуло, и сохранил глаза, которые смотрят, а не бегают.

Он доел огурец, сунул контейнер в карман. Завтрак — на потом. Развернулся и пошёл обратно. К штабу. К картам. К приказам. Делать нечего. Пока шёл, встретил Веронику. Маленькая. Голубоглазая. Когда-то — лучшая в их возрасте на слаломе, катилась с горы как птица, мальчишки заглядывались. Сейчас — в грязном фартуке, с ведром мешанки в руках. Пальцы в цыпках, под ногтями — земля и засохшая кровь от разделки туш. Пахнет от неё хлевом, дешёвым мылом и потом — тем липким, несвежим запахом, который въедается в кожу, когда моешься раз в три дня холодной водой, из ведра, без мыла, потому что мыло экономили для ран.

Она обняла его. На секунду прижалась щекой к груди — и в этом движении было столько привычной, въевшейся в кости усталости, что Прохор на мгновение замер.

— Привет, Прош. Есть новости про наших?

Каждый божий день — одно и то же. И каждый день — один ответ. Прохор чувствовал, как её пальцы вцепились в его куртку. Слишком сильно. Как будто он мог упасть, если она разожмёт руки. Он знал, кого она ищет на самом деле. Не «наших». Не троицу. Одного. Арсения.

— Нет, Ник. Никаких новостей. Надо смириться, — голос ровный. Сухой.

Она не отпускала. Её дыхание — тёплое, прерывистое — упиралось ему в ключицу.

— Мы всё проверили, — продолжил он. — По десять раз. Квартиру Петровича — пусто. Квартиру Никитоса — пусто. Даже к Саньку ездили. Там сейчас — он запнулся, подбирая слово, — там сейчас никого. И следов тоже.

— Они живы, — сказала она в его куртку. — Он жив.

Слеза потекла по её щеке. Прохор не видел — но почувствовал. По тому, как её пальцы дрогнули. Как по телу прошла мелкая, едва заметная дрожь.

— Вы проверяли дом его деда? На Фатеево?

Вопрос повис в воздухе. Липкий, как этот запах хлева и мыла.

— Нет, — ответил он. — Не проверяли.

— Почему?

— Запретная зона, Ник. Там слишком много заражённых. Разведка докладывала — плотность высокая. Мы бы просто — он не договорил.

— А если они там? — она отстранилась, заглянула ему в лицо. Глаза — красные, распухшие. Под ними — тёмные круги. Она не спала. Давно. — Если они просто не могут выйти? Если сидят в осаде? Ждут помощи?

— Вероника.

Он сказал это твёрдо. Почти жёстко. Она вздрогнула. От его тона. От того, что он назвал её по имени — не «Ник», а полностью. Как отрезал.

— Они погибли. Или стали заражёнными. Пожалуйста, хватит.

— Я не могу, — её голос сорвался. Тонкий, детский, какой-то чужой. — Я каждый день о нём думаю.

— А он о тебе нет, — сказал Прохор.

Слова вылетели сами. Он не успел их поймать. Увидел, как её лицо побелело. Как зрачки расширились — сначала от непонимания, потом от удара.

— Он мёртв, — добавил он тише. — Хватит.

Развернулся и пошёл. Шаг. Второй. За спиной — тишина. Он не обернулся. Не мог. Потому что знал: она стоит. Смотрит вслед. Сжимает край фартука побелевшими пальцами. И скоро — через минуту, через две — она снова возьмёт ведро, пойдёт к свиньям, будет мешать эту чёртову мешанку. Потому что другого выхода нет.

***

Прохор вошёл в штаб. Запах озона, пыли и старого табака ударил в нос — привычный, въевшийся, почти родной.

— Дверь закрой! — рявкнул полковник из кресла, не поднимая головы.

Прохор закрыл за собой дверь и встал около стены. Прислонился спиной к холодной фанере. Сердце всё ещё колотилось после разговора с Вероникой — глухо, тяжело, где-то у самого горла, будто пыталось вырваться наружу.

— Собирай группу. Едете в посёлок.

— Товарищ полковник

— Никаких «но»! — полковник вскинул голову. Глаза — красные, воспалённые, с жёлтыми белками. Не спал. Опять не спал. — Берёшь группу из двух человек и едете по адресу Петра Сергеевича. Он жил там. В одном из домов.

Воздух в комнате стал густым, вязким. Пахло железом, старым потом и страхом — тем липким, кисловатым запахом, который появляется, когда люди давно живут на нервах, когда каждый шорох за стеной заставляет вздрагивать.

— Но там же заражённые, — сказал Прохор, и внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. — Там их целая куча. Вы же знаете — мы на той неделе там двух разведчиков потеряли.

Он не договорил. Полковник перебил, не дав закончить.

— Евстратов! — рявкнул так, что Прохор невольно выпрямился, будто его дёрнули за нитку. — Ты хочешь ослушаться приказа старшего по званию?

Тишина повисла в комнате. Генератор за стеной загудел громче — или просто показалось. Или это кровь шумела в ушах.

— Никак нет, товарищ полковник, — ответил Прохор. Чётко. По уставу. Но кулаки сжались сами собой — костяшки побелели, ногти впились в ладони.

— Бери двух бойцов. И с песней. Машину возьмёшь у капитана Сергеева. — Полковник отвернулся к карте. Спина напряжённая, плечи — как каменные, будто он нёс на них весь этот мёртвый город. — Свободен.

— Есть, — Прохор щёлкнул каблуками, развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась не сразу — доводчик снова дал о себе знать. В щели мелькнуло лицо полковника. Усталое. Старое. С глубокими морщинами, которые появились за последние месяцы — и, кажется, за одну ночь.

Прохор отошёл на несколько шагов, остановился у стены. Прислонился затылком к холодному бетону. Закрыл глаза. Пётр Сергеевич. Тот самый мутировавший врач. Тот, кого они искали уже не известно сколько. Тот, ради кого полковник готов был слать людей в самое пекло. Прохор вспомнил его лицо. Изуродованное шрамами. Слепые, глубокие глаза, которые, казалось, смотрели сквозь тебя — не на тебя. И этот белый халат — грязный, в засохшей крови, но всё ещё белый. Он видел его один раз. Мельком. На крыше того самого гаража в кооперативе «Дружба». Врач стоял неподвижно, как памятник, и смотрел в сторону ТЦ. Потом исчез — и все следы обрубились. Теперь приказ — ехать в посёлок. В дом, где этот врач когда-то жил нормальной жизнью. Где, возможно, его всё ещё ждали.

— Евстратов!

Прохор вздрогнул. Из штаба вышел полковник. Стоял в дверях, щурился от света, который пробивался сквозь щели в фанерных щитах.

— Да, товарищ полковник.

— Живым вернись. — Голос тихий. Почти без команды. Почти человеческий. — Ты мне нужен.

Прохор кивнул. Не нашёл слов. Полковник скрылся внутри. Дверь наконец захлопнулась — глухо, окончательно, будто отрезала его от привычного мира. Прохор остался один в коридоре. Вокруг пахло пылью, бетоном и далёким запахом кухни — варёной картошкой, тушёным мясом. Откуда-то доносились голоса. Кто-то смеялся — коротко, надорванно, будто разучился. Жизнь шла своим чередом. Здесь, внутри ТЦ, она всё ещё была. Он выдохнул. Разжал кулаки — пальцы затекли, в ладонях остались глубокие следы от ногтей. Два бойца. Машина. Посёлок. Дом Петра Сергеевича. «А если он там? — подумал Прохор. — Если не ушёл и не погиб? Если сидит в своём доме и ждёт?». Вопрос повис в воздухе. Без ответа.

***

Перед тем как идти в гараж, Прохор зашёл в казарму. Казарма разместилась в магазине постельного белья и мебели для спальни. Когда-то здесь пахло лавандой, новым текстилем и деревом от полированных гарнитуров. Теперь — потом, машинным маслом, дешёвым табаком и хлоркой. Кровати — образцы с витрины — стояли в три ряда. Некоторые с фабричными матрасами в плёнке, другие — просто голые сетки, застеленные старыми одеялами. Здесь сидело человек пятнадцать. Все в военной камуфляжной форме. У всех — звёзды на погонах. Хоть и конец света, но звания никто не отменял. Сержанты. Лейтенанты. Капитаны. Все со звёздами. Было и пара рядовых. Молодые. Лет по восемнадцать-двадцать. Сидели в стороне, не поднимали глаз. Обычно, как бы это грубо ни звучало — мясо для заражённых. Их отправляли в самое пекло. В смертельные районы, где улыбающиеся твари раздирали их на куски. Прохор был таким же. Его тоже отправляли в такие походы. Но он всегда возвращался. И дослужился до капитана. Его уважали.

— Капитан, — поднялся один из лейтенантов. Молодой. Свежее лицо, ещё без шрамов. Глаза — настороженные, как у зверька перед ударом. — Слышал, вы в посёлок едете. С нами?

— Нет, — ответил Прохор. — Только два человека. И я.

По комнате прошёлся тихий, тяжёлый вздох. Облегчение. Кто-то опустил плечи, кто-то отвернулся к стене. Прохор видел это каждый раз. Они боялись. Имели право. Он обвёл взглядом казарму. У стены — стопка ящиков с патронами. Рядом — несколько автоматов, прислонённых к витрине с подушками. Над входом — портрет какого-то генерала. Старого мира. Пыльный, в треснувшей рамке. Смотрел на всех равнодушно, как будто знал, что его время прошло.

— Кто со мной? — спросил Прохор.

Тишина. Несколько секунд — как вечность. Потом из дальнего угла поднялись двое. Один — высокий, коренастый. Сержант Петренко. Лицо в мелких шрамах — осколочные, давние. Второй — молодой, тощий. Рядовой Белов. Ему, наверное, лет девятнадцать. Руки тряслись, когда он поправлял ремень.

— Мы, товарищ капитан, — сказал Петренко. Спокойно. Без пафоса.

Прохор кивнул.

— Через десять минут у машины.

Он развернулся и вышел. В коридоре — тишина. Только где-то далеко капала вода — монотонно, как метроном. Пахло сыростью и ржавчиной. Прохор остановился. Прислонился лбом к холодной стене. Петренко — старый волк. Выжил в трёх вылазках, когда остальные не возвращались. Белов — новенький. Второй выход. Первый раз ему прострелили руку свои же, спутали с заражённым — касательное, повезло.

Прохор не имел права тащить их туда, где погибли двое разведчиков. Но приказ есть приказ. Он выпрямился и пошёл в гараж. К машине. К посёлку. К дому Петра Сергеевича — или к тому, что от него осталось.

***

Прохор спустился в гараж на цокольный этаж. Раньше здесь был подземный паркинг. Теперь — стены выкрашены серой краской, вдоль них — стеллажи с канистрами, ящиками патронов, запчастями. Лампочки на проводах — тусклые, жёлтые. Света хватало ровно на то, чтобы не споткнуться и не задеть головой трубу. Пахло бензином, соляркой, старым железом и ещё чем-то сладковатым — то ли антифриз, то ли чья-то забытая жвачка. В углу — УАЗы. Раньше три, теперь два. Третий они благополучно потеряли. Когда отправили молодняк на вылазку. Никто не вернулся. И УАЗ потеряли. Прохор не любил вспоминать ту историю. Восемь человек. Двадцать лет в сумме на всех. Оставили только пятна крови на асфальте и номер машины, который до сих пор висел в списке техники, хотя списали её полгода назад.

Капитан Сергеев сидел за своим столом и листал какую-то книгу. Стол был самодельный — сбитый из поддонов, накрытый клеёнкой. На нём — жестяная кружка, старая рация, стопка бумаг, прижатая гайкой. И пепельница из консервной банки — полная окурков. Сергеев не курил. Окурки собирал для кого-то. Может, для себя — на чёрный день. Мало ли что. Прохор остановился в двух шагах.

— Товарищ капитан.

— Чего надо? — Сергеев не поднял голову. Листал дальше.

Книга была старая. Потрёпанная. В твёрдом переплёте. Прохор не разглядел название — только обгоревший корешок и жёлтые, как осенние листья, страницы. У этого капитана была интересная история. В одной из вылазок он попал под нападение улыбающихся тварей. И чтобы спастись, пришлось прыгать с третьего этажа. Прохор слышал эту историю от стариков и молодых. Сергеев тогда потерял две ноги. Множество переломов. И в итоге местный хирург — тётя Галя — их ему ампутировала. Как он дополз до ТЦ — никто так и не узнал. Его нашли около дверей. Без сознания. С ним не было бригады молодняка — она вся осталась в том доме. Тётя Галя тогда часы боролась за его жизнь. Истратила все антибиотики и обезболы. Но всё-таки операция прошла успешно. Теперь капитан Сергеев — без двух ног. Но живой. Инвалид в мире, где инвалидов не жалеют. Где их оставляют умирать. Где они сами себя оставляют — потому что не видят смысла. Но Сергеев выжил. Сидел за своим столом. Листал книги. Командовал гаражом.