- -
- 100%
- +
Дизайнер обложки Ксения Алексеева
© Ирина Арсентьева, 2023
© Ксения Алексеева, дизайн обложки, 2023
ISBN 978-5-0060-1700-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Дорогие читатели!
Только что завершила чтение рукописи этой интереснейшей книги, и мне вдруг стало грустно от того, что она закончилась! Вместе с талантливым её автором прожила историю нашей страны на примере одной из русских семей, вернее рода.
Эту книгу можно без сомнения отнести к роману-эпопее, поскольку она охватывает исторические события в России с допетровских времён до настоящего времени. Данный роман можно считать и сагой, потому что в нём описана жизнь нескольких поколений, их судьбы, перекрещивающиеся с историей страны.
Кроме всего прочего, это произведение является и познавательным, так как в нём читатель откроет для себя столько интересного, прежде не известного, как, например, рассказ о знаменитом Литературном кафе «Беранже», из которого А. С. Пушкин отбыл на дуэль на Чёрной речке, или же историю города, с которого началась карьера рода оружейников Демидовых.
Небольшое вкрапление мистики на грани реальности будоражит сознание, вызывает эмоции и интерес у читателя. Книга написана прекрасным благоуханным русским языком талантливого прозаика.
Можно много говорить о новом замечательном романе Ирины Арсентьевой, автора множества интересных прозаических произведений, но лучше прочитать его.
Ольга Бажина – поэт, член СПР, МСРП, руководитель ЛИТО «Откровение» имени Р. Портного.
Пролог
Солнечный луч, который в это время года особенно редко заглядывал к Ней в окно, сегодня запрыгал по подоконнику как-то необычно весело. Можно было подумать, что он играет с кем-то невидимым или пытается о чём-то рассказать. Но разве можно знать точно, чего хочет солнечный луч? Он и сам этого не знает. Поэтому он просто весело запрыгал по подоконнику, перемещаясь с места на место.
Вначале осветил фикус с красивым названием «Бенедикт», который жил здесь уже много лет. Фикус был старый и, казалось, уже не испытывал эмоций, но даже он обрадовался редкому гостю, и от этого его листья, похожие на утончённые пальцы пианиста, стали необычно светлыми, почти прозрачными, и жилки на них вздулись, словно вены, расчертив поверхность незамысловатыми геометрически правильными узорами.
Запутавшись на несколько секунд в кружеве тюля, луч тут же выбрался и улёгся рядом с Ней на подушку, раздумывая, будить или не будить…
Это было то время между шестью и семью утра, когда Она принадлежала только себе. Это был её час тишины.
Стихло всё то, что так противно будило её до срока, – хлопающие двери, запахи жареной яичницы с салом и дешёвого растворимого кофе, стук чайной ложечки о край бокала, звуки поднимающегося и опускающегося лифта, отправляющего из многоэтажного дома всех тех, у кого рабочий день начинался так рано.
И теперь сон, поняв, что всё то, что будило её до срока, стихло, вновь вернулся и захватил в свой плен.
Именно в это время ей обычно снились сны. Она их любила за то, что они были лёгкими, и она их почти всегда помнила.
Она ждала и желала этих лёгких снов. Поэтому после того, как стихали звуки, противно будившие её до того, как она могла воспринимать действительность и разговаривать хотя бы сама с собой, она старалась снова заснуть.
Иногда это удавалось, и тогда Она могла недолго общаться с Ним через портал, который полгода назад неожиданно образовался позади экрана монитора, разорвав время и расстояния…
Он был всего лишь иллюзией, как и её сон. Он всегда был только её иллюзией. Он как будто всегда был, и его не было вовсе. И даже когда Он был, Он всё равно оставался только миражом.
Но ей было достаточно и этого, чтобы проснуться радостной.
Луч лёг на щёку и слегка дрогнул. Портал исчез ровно так же, как и появился.
– Я бы, наверное, хотела ещё раз влюбиться. Если это возможно, конечно! – Она, не раздумывая, отвечала в телефонную трубку. – Да, всё-таки хотела бы… Рената Литвинова, которая тебе нравится, недавно говорила в одном из интервью, что человеку необходимо постоянно влюбляться. И чем чаще, тем лучше. Любить можно одного, и тем не менее влюбляться в разных людей, восхищаться их талантами, красотой и тому подобное.
– Я этого и раньше никогда не хотела, а сейчас мне и даром никакой любви не надо. Зачем мне это? Ты же сама знаешь, чувства – это не про меня! – Отрицание любви на той стороне телефона заставило напрячься, и Она нахмурилась. Подруга не изменилась с годами и была категорична в суждениях.
«Конечно, – подумала Она. – Ты всю жизнь влюблена в себя, и тебе этого вполне достаточно». Вслух же сказала:
– Не знаю… Мне так кажется… Ощущение какой-то лёгкости… почти полёта… и всё такое… разве с тобой такого никогда не было? – Она начала сомневаться. Задумалась. И уже не слышала, что отвечает подруга.
«Действительно, зачем мне это? Сколько раз уже было… – размышляла Она, отключив мобильник. – И ведь каждый раз казалось, что всё так хорошо… Эта энергия, это желание жить… Ничто не может сравниться с ними…» – Мысли путались, не успевая сформироваться во что-то определенное. Опять только одни ощущения.
После этого ничего не значащего телефонного разговора, который, как и многие подобные, мог длиться часами по причине того, что подруги теперь жили в разных городах и разговаривали редко, а потому им было о чём посплетничать, прошло много дней. Она уже и забыла об этой пустой болтовне. Но в одно пасмурное утро, когда Она вновь погрузилась в прерванный посторонними звуками и запахами сон, появился портал.
За экраном монитора вдруг возникла незнакомая комната, где Она должна была встретиться с Ним.
Она не знала об этой вызванной её или его желанием встрече. И поэтому спокойно погрузилась в прерванный звуками хлопающих дверей, запахами жареной яичницы и кофе, стуком чайной ложечки о край бокала, звуками поднимающегося и опускающегося лифта, отправляющего из многоэтажного дома всех тех, у кого рабочий день начинался так рано, сон. Сон, от которого не хотелось отмахнуться или сбросить, усиленно тряся головой.
Сон и в этот раз был лёгким.
Он, как всегда, был только её иллюзией. Но от встречи с ним было радостно и тепло. Кем Он был на самом деле и каким, Она тоже не знала.
Поэтому не стоит спрашивать у Неё о Нём. Что она может рассказать? Только то, что в ту минуту, когда за экраном монитора вдруг возникла комната, в которой им предстояло встретиться, Она смогла лишь ощутить его присутствие. Она не ждала этой минуты, потому что ничего не знала о предстоящей встрече. Но всё же ощутила его присутствие.
И когда тонкий солнечный луч, который в это время года особенно редко попадает в окно, несмело коснулся её щеки, размышляя о том, будить или не будить, Она открыла глаза и запомнила всё, что увидела.
Здесь не было старого фикуса в большом пластиковом кашпо, стоявшего на подоконнике несколько лет и ожидающего редкого света утреннего луча, чтобы обрадоваться ему. Не было и хлопающих дверей, запахов жареной яичницы с салом и дешёвого кофе, стука чайной ложечки о край бокала, звуков поднимающегося и опускающегося лифта, отправляющего из многоэтажного дома всех тех, у кого рабочий день начинался так рано.
Едва-едва колышется тонкий тюль, отделяющий его от неё. За ним Он готовится к встрече. Он готовится, потому что знает, что сегодня они непременно встретятся. Она просто ждёт. Ждёт, когда откроется занавеска.
– Мне кажется, что если я сейчас прикоснусь к тебе, ты исчезнешь, как всегда… – Её рука незримо тянется в желании дотронуться до кого-то невидимого.
– Не бойся… – слышится его голос.
И Она прижимается к нему вся, впервые не боясь, что Он, как прежде, исчезнет. Потому что ей очень тепло и радостно от того, что Он рядом. И в эту минуту совершенно неважно, исчезнет ли Он после этой их встречи…
Даже когда солнечный луч решит, что пора разбудить её, и Он исчезнет, это ощущение радости останется с ней… И когда Она откроет глаза, будет тепло и радостно, как в детстве. Поэтому она не боится, что он исчезнет и прижимается к нему вся, будто впечатывается. Сливается…
– Я хочу посадить тебя в карман на груди и застегнуть на молнию. – Его голос вселяет уверенность в том, что именно так и бывает.
– Это и есть любовь?! Я ведь тоже всегда так думала и представляла… – От понимания того, что она не ошиблась, нестерпимо хочется близости.
Она кладёт голову к нему на плечо и умещается в большом уютном кармане на его груди.
– Побудь со мной, пока солнечный луч, который в это время года редко заглядывает в твоё окно и который сегодня необычно радостно прыгает по подоконнику, не разбудил тебя, – шепчет Он.
Его губы касаются шеи и находят пульсирующую жилку.
– Я побуду недолго… Я есть… Я живая… – Это её внутренний голос соглашается с биением его сердца.
Тонкий солнечный луч, который в это время года особенно редко попадает в окно, несмело коснулся её щеки, решив, что пришло время будить.
Она открыла глаза и запомнила всё.
…Захлопали двери, откуда-то возникли запахи жареной яичницы с салом и дешёвого кофе, стук чайной ложечки о край бокала, звуки поднимающегося и опускающегося лифта, отправляющего из многоэтажного дома всех тех, у кого рабочий день начинается так рано…
Глава 1
Элла открыла глаза и запомнила всё, что видела. Она медленно перевела взгляд со старого фикуса на натяжной потолок, в котором сама отражалась, потом на стены с заказанными у одной известной питерской художницы копиями голландских картин и только тогда осознала, что это был всего лишь её сон.
Элла решила снять эту мрачную квартиру со свежим новомодным ремонтом и старым фикусом на окне год назад, чтобы в очередной раз устроить личную жизнь. То, что её попытка вновь не удалась, она отчётливо осознала именно сегодня, когда рассматривала жилки на листьях фикуса с красивым названием «Бенедикт». И именно сегодня приняла решение изменить свою жизнь. Она быстро собрала чемоданы и оставила за дверью всё, что так раздражало её.
«Почему именно мне повезло жить в это время постоянных перемен, – размышляла она, ожидая такси. – Вокруг всё так быстро меняется, что я просто не успеваю приспособиться. Сначала этот злостный коронавирус, неизвестно откуда явившийся и изменивший жизнь всего человечества, а также всемирный ажиотаж вокруг него. Теперь эта вечная война умов, миров, устоев, которую никто не ждал и не желал и которая тянется уже неприлично долго. У меня и без всего этого ничего не складывается! А тут нужно всё время думать и что-то решать. Непонятно, как вообще жить в таких условиях! Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. – Почему-то вспомнилась крылатая фраза, и Элла произнесла её вслух на латинском: – Tempora mutantur et nos mutamur in illis. – Убедившись, что память не подвела её, продолжила размышлять: – Не новый ли это исторический виток??? Или только мой собственный? Или и то, и другое?»
Автомобиль серого цвета мчал по серому зимнему шоссе и возвращал её в прошлое, туда, где прошло детство, наполненное интересными людьми и их тайнами. Водитель что-то тихо напевал на своём таджикском, но она не слушала его. Она ждала встречи со старым домом, который достался ей, как единственной наследнице, от бабушки. Всю дорогу её не покидала тревога. Не приводящая в дрожь, но щемящая в груди. Тоскливая какая-то, потому что вдруг стало очень жалко себя и захотелось плакать.
«Я так давно у тебя не была. Как ты встретишь меня, предательницу, бросившую тебя?» – она, сама не осознавая, мысленно обращалась то ли к дому, то ли к Виолетте, то ли ещё к кому-то.
***
Эллой её назвала бабушка. Вернее, Элеонорой.
Всем трём внучкам Виолетта дала редкие и красивые имена. «Мои потомки должны быть особенными», – решила она, когда девочек и в зачатке ещё не было.
Как-то раз во время генеральной уборки, которая никогда не заканчивалась по причине большого количества комнат и которая входила в непременные обязанности Эллы, когда та стала подростком, на верхней полке бабушкиной библиотеки среди пыльных книг обнаружился старый фолиант в потёртом кожаном переплёте замшелого цвета. Книга закрывалась на маленький медный замочек, и только желанием открыть его она привлекла внимание Элеоноры. Как оказалось, в старинной рукописи были собраны все известные и малоизвестные имена, объяснялось их значение, а также влияние на человеческие судьбы. Тогда Элла обнаружила обведённые красными чернилами три имени, которыми бабушка Виолетта наградила её и двух старших сестёр, – Регина, Ариадна и Элеонора.
По выходным, традиционно проводимым на даче, Элла, улучив момент, когда бабушка заговаривала с матерью, и зная, что это, скорее всего, надолго, неслышно забиралась на второй этаж. Она открывала книгу, которую с тех пор, как её обнаружила, считала своей собственностью, а потому прятала в укромном месте на чердаке, и вчитывалась в подчас непонятные трактовки. Это были сложные объяснения связи имён с планетами. Они погружали её в тайны Мироздания. Девочка отправлялась в звёздное путешествие, теряя ощущение времени, а когда возвращалась в реальность, обнаруживала, что в окна библиотеки светит солнце следующего дня. Тогда Элла, а именно так, а не иначе, называла её бабушка, выходила на маленький балкончик, на котором умещалось лишь небольшое плетёное креслице, со временем принявшее форму тела Виолетты, плотно закрывала деревянные скрипучие ставни и, возвратившись, ложилась, свернувшись калачиком, на маленькую, обтянутую гобеленом кушетку в стиле борокко. Мать не беспокоила Эллу: с некоторых пор бабушка строго-настрого запретила ей вторгаться в личное пространство внучки, оберегая его, словно орлица гнездо с птенцом, и та беспрекословно подчинилась, не смея перечить властной женщине. В такие дни Элла спускалась со второго этажа только к ужину.
Все летние каникулы Элеонора проводила на даче с бабушкой. Мать наведывалась редко и приезжала в основном на выходные. Только иногда, если дочь сообщала по телефону, что у прародительницы был очередной гипертонический приступ, нежданно появлялась среди недели. Она привозила лекарства, продукты, свежие газеты, пару бутылок дорогого вина и сигареты «Sobranie» специально для Виолетты. Никакие её уговоры и увещевания о вреде курения и спиртного на бабушку не действовали. И программу «Здоровье», которая в те времена кое-что о здоровье рассказывала в отличие от нынешних телепередач, она принципиально не смотрела.
Виолетта никогда не вела здоровый образ жизни. Спала до самого обеда, ела нездоровую пищу в виде всевозможных копчёностей и солений, курила и выпивала. Она любила повторять о том, что «кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт», и этим доводила дочь до бешенства. Она любила жизнь во всех её проявлениях, и Элла могла только догадываться, какой её любимая бабуля была в молодости. Она и сейчас могла дать фору любому.
У Виолетты было много приятелей и подружек, которые постоянно наведывались к ней к обеду или приглашали к себе. Так они и курсировали по огромному посёлку Сиверский, возникшему ещё в 1857 году с открытием железнодорожной станции и расположенному в полутора часах езды от северной столицы. А с конца девятнадцатого века посёлок стал большим дачным массивом с историей. Иногда жители Сиверского изменяли привычные траектории движения, выезжая за его пределы, и этим занимали себя и не давали скучать другим, долго рассказывая потом о театрах или музеях, в которых довелось побывать. Но в основном говорили о врачах, диагнозах и лекарствах, рыночных ценах и городских сплетнях.
Кроме приятельских обедов у Виолетты были свои ритуалы.
Каждую первую среду месяца, независимо от времени года и погоды, ровно в восемь часов вечера (Элла не раз сверяла часы) за круглым столом, стоящим в центре большой дачной гостиной, выходившей на веранду, у Виолетты собиралась интересная и необычная во всех отношениях компания.
Это была их традиция – собираться раз в месяц именно этим составом. Когда она возникла, никто уже толком не помнил, и поэтому все принимали её как данность, не смея нарушать установленный порядок.
Элла с нетерпением ждала этих посиделок. Все зимние собрания проходили без неё, о чём она жалела и не раз просила мать отправить её к бабушке хотя бы на выходные. Она скучала и, можно сказать, страдала физически без своей ба, так как была связана с ней невидимой нитью. Зато летом навёрстывала упущенное. Летом она становилась свидетельницей, по меньшей мере, классического театрального действа и его воплощения не на какой-нибудь сцене, а в реальной жизни. Ей было интересно всё: разговоры, которые велись во время ужина; блюда, которые заказывались из ресторана специально по этому случаю; игра в покер и подкидного. Но особенно она любила наблюдать сеансы спиритизма, постоянными участниками которых были три модные старушенции, считая её бабушку, и трое импозантных дедков. Им, если сложить возраст каждого, было, по представлениям Эллы, половина тысячелетия, не меньше. Тогда она ещё не знала, что молодыми старшее поколение воспринимается гораздо старше. И чем взрослее становится молодая поросль, тем моложе становятся и старики.
– Ну-с, господа, приступим, если вы не против! – потирая руки, начинал Феликс Константинович. Голос его был мелодичным, хотя и низким. Такой баритональный тенор. Феликсом он вовсе не был. Звали его Фёдором, но он предпочитал, чтобы все обращались к нему именно так, а не иначе. Это, по его мнению, придавало ему таинственности, которую он сохранял, работая большую часть жизни подпольно. – С чего начнём? – Он каждый раз задавал один и тот же вопрос, заранее зная на него ответ.
Не дожидаясь, что скажут присутствующие, он брал в руки бутылку припасённого для этого случая вина, рассматривал этикетку через старинное позолоченное пенсне, сохранившееся неизвестно с каких времен и вероятно принадлежавшее не простому смертному. В прошлом Феликс был классным ювелиром и знал толк в дорогих вещах. На самом деле он работал на часовом заводе мастером по обработке камней, но, оставаясь в душе художником и предпринимателем одновременно, использовал данные природой таланты и организовал своё собственное ювелирное предприятие. Жил он всегда один, семьёй не обзавёлся. На дому принимал только избранных и стократно проверенных. С возрастом он не утратил былой стати и красоты, как не утратил и интереса к украшениям. Аккуратная с редкой проседью бородка не делала его старше, а наоборот, придавала удивительного шарма, который отмечали окружающие. Когда он шёл по улочкам, заросшим кустарником, напевая себе под нос незамысловатую песенку, все без исключения поворачивали головы, чтобы проводить его восхищённым взглядом. Когда говорил, слушали, затаив дыхание, не перебивая и впитывая каждое слово. Его костюм был идеален. На галстуке красовалась неизменная булавка с бриллиантами, а средний палец левой руки украшал перстень с крупным аквамарином. Феликс любил оттенки синего, и в его гардеробе превалировали эти тона. Трость, которую он носил для солидности, была настоящим произведением искусства. Её сделали для него на заказ из привезённой с Дальнего Востока особого свойства древесины. Трость украшала голова гепарда.
Виолетта не просто уважала Феликса, она его боготворила. Элла подозревала, что у этих двоих когда-то был роман, который так и не закончился. Феликс позволял при всех поцеловать Виолетту в щёку, а она в свою очередь могла нежно погладить его по начисто выбритой щеке, откровенно любуясь им. У него были почти идеальные черты лица, прямой нос и тонкие губы. Серо-голубые глаза хотя и побледнели с годами, но оставались живыми. Морщины не портили его. Седина украшала.
Первое слово за столом всегда говорил именно Феликс. Так решила Виолетта, и это стало законом, который никто никогда не нарушал.
Он, изучив этикетку, произносил замысловатое название французской или итальянской фирмы-производителя, со знанием дела откупоривал бутылку и разливал напиток по фужерам. Лёгкий винный аромат, смешанный с медовым, шоколадным и мятным дымом «Sobranie», наполнял комнату: дамы всегда курили за столом, это не возбранялось.
– Ну-с, господа, рад, что мы все живы и здоровы! Предлагаю за это выпить!
Феликс на глаз оценивал качество напитка по следу, оставленному на стеклянной поверхности, и одобрительно кивал. Это было знаком, что можно приступать к питию. Все шестеро явно смаковали и наслаждались моментом. Им без слов было хорошо и уютно за этим столом под старинным абажуром.
Никто и ничто не нарушало их идиллии, только ночные мотыльки иногда залетали на приглушённый тканью электрический свет и кружили вокруг абажура, не понимая, почему нельзя приблизиться к этому манящему источнику тепла. Нежный шлейф распускающихся друг за другом сиреневых глазков ночных фиалок струился по самой земле, поднимаясь вверх только возле стен, нагретых за день, и проникал в распахнутые окна. Вечерний воздух был прохладен и влажен. И это усиливало лёгкий аромат, который Элла впитывала кожей, сидя на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. Она боялась даже пошевелиться и дышала через раз, чтобы не быть обнаруженной. Хотя все и без того знали, что она единственный тайный свидетель происходящего. Никто не был против этого, но все с присущим актёрским мастерством подыгрывали внучке Виолетты, делая вид, что ни она, ни они ничего не знают.
Так традиционно начинался ужин. Закусывали кусочками голландского сыра, обязательными были фрукты.
О политике в присутствии Эллы никогда не говорили.
У семейной пары Одинцовых, в прошлом актёров оперетты, в запасе было много душещипательных романтических историй из жизни театральной богемы, одной из которых они в обязательном порядке делились с остальными. Причём рассказывал в основном Андрей Романович. Супруга его, Наталья Степановна, только иногда поправляла мужа со словами:
– Ну что ты, Андрюша! Разве это так было? Ты что-то перепутал, мой дорогой!
Она гладила его руку, а он смотрел на неё, будто впервые видел. Казалось, что время не властно над ними. Они остались друг для друга молодыми, красивыми, яркими и талантливыми. К тому же сцена пожалела обоих, и голоса их остались, на удивление, по-юношески звонкими.
Одинцов хмурил лоб, тёр пальцем переносицу и перенаправлял повествование в нужное русло. В последнее время память стала подводить его. Он мог вдруг замолчать на полуслове, будто забывая, что говорил до этого. Наталья Степановна была не намного моложе, но мозг её не давал сбоев и не подводил, поэтому она всегда приходила на помощь мужу. Детей им Бог не дал, и она была единственной опорой и поддержкой для Андрея Романовича. Суставы его поизносились из-за нескончаемых танцевальных пируэтов и па, и в год своего семидесятилетия он окончательно перестал ходить самостоятельно. Наталья Степановна привозила его в специальном кресле, в нём он и оставался на протяжении всего вечера с заботливо укутанными шерстяным пледом ногами. Она была невысокого роста и весьма худоватой для своих лет. Вечные диеты сделали своё дело, и жировой ткани у неё не образовалось. Она напоминала маленького суетливого воробышка, который старался предупредить желания Одинцова и во всём ему угодить. Андрей Романович был широк в плечах и выше жены на целую голову, но теперь, сидя в кресле, выглядел невероятно беспомощным. Наталья Степановна до сих пор красила редкие волосы в рыжий цвет и укладывала их в подобие причёски. Макияж накладывала профессионально и не изменяла своей многолетней привычке подводить глаза, пудрить лицо и ярко красить губы. Она выглядела чудно, а порой даже нелепо, но ей это прощалось.
Маргарита Иосифовна была потомственным врачом-инфекционистом и правнучкой известного чумолога Самойловича, одного из плеяды тех самых первых российских вирусологов, посвятивших себя науке и отдавших за неё жизнь. Многие из них погибли в молодом и даже юном возрасте, не успевши обзавестись семьями и оставить после себя потомства. Их жизнь прошла в безлюдных степях Монголии в постоянных кочевых передвижениях от юрты к юрте с больными бубонной и лёгочной чумой. В бесконечных поисках заражённых и умирающих сурков, которые могли быть переносчиками этой страшной болезни, унесшей жизни миллионов в разных уголках планеты. Самойлович, его ученики и последователи уже тогда, на стыке девятнадцатого и двадцатого веков, доказали, что инфекция время от времени выходит из обычного для неё природного круга передачи от больного животного к здоровому и переходит к человеку. Это происходит, если человек сам нарушает созданные природой границы с дикими животными, внедряясь в их владения и соприкасаясь с ними.