Ещё три сказки, сказ и бонус

– Хм-м… В-принципе, неплохо, сэр. Рон уже чинил этот чёртов регулятор, так что мы знаем, в чём дело. Сейчас разберём, промоем, подточим, и снова соберём – будет, как новенький.

Эту нехитрую сказочку «герр» профессор и его сутулый ассистент слышали уже раз семь, так что все вполне беззлобно посмеялись. Не участвовал только Батлер – он как раз загремел чем-то большим, и выругался особенно цветисто: всё ещё горячая крышка распределителя пара шмякнулась ему на колени. Впрочем, толстые брюки комбинезона спасли механика от серьёзных последствий. Сдвинув деталь на палубу, он попросил о помощи:

– Сэр! Вы не могли бы…

– Да, Рон, сейчас. – старпом был в рукавицах, и вдвоём они выволокли металлическую коробку сложной формы на открытое пространство кормовой надстройки. Только теперь механик соблаговолил, впрочем, довольно приветливо, буркнуть:

– Доброе утро, господин профессор, доброе утро, Хацармавеф! – почему Батлеру удалось так легко запомнить неординарное имя ассистента, вряд ли понимал даже он сам. Зато после примерно десяти повторений в его присутствии, странное буквосочетание уже весьма сносно мог воспроизвести и старпом.

– Ну как, Рон, успеете за час-то? – профессор был как всегда, спокойно-приветлив. Он не боялся, как он их называл, «временных неудач». За время своей работы в Университете он вполне свыкся с мыслью, что для того, чтобы чего-то реально добиться, нужно не взрываться и штурмовать, а методично и кропотливо ковыряться.

Старпом не мог не отметить действенность такого подхода.

Вот он стоит – плод девятилетнего упорного труда. Расчётов и бессонных ночей. Препирательств с металлургическими заводами и поставщиками оборудования. Выбивания субсидий и вытрясания собственного кармана. Вот именно: если бы не немалый капитал, нажитый отцом профессора на знаменитых поставках чая из Индии, и оставленный затем в единоличное владение наследнику, не видать бы «герру» профессору любимой игрушки, как своих ушей…

Нет, профессор вызывал у всего экипажа только положительные эмоции. Во-первых, никому никогда не указывал, как что делать. Во-вторых, был неизменно бодр и неколебимо спокоен. И в-третьих – щедро платил за выполняемую работу.

Поэтому, убедившись, что ремонт идёт пусть медленно, но верно, оба учёных действительно забрались по приставной лестнице в недра своего чудища, стоявшего поперёк корпуса тут же, возле крана, и занялись делом.

Теперь, когда убрали огромные брезентовые полотнища, укрывавшие части аппарата от любопытных глаз в порту, детище учёной мысли уже примелькалось, и не казалось нелепым монстром – даже экипажу.

Профессор зачитывал пункты длинного списка, а Хацармавеф демонстрировал в тесной кабине то, что требовал его шеф. При этом оба придирчиво осматривали, как эта вещь закреплена, не мешает ли проходу, и функционирует ли. Особое внимание уделяли электропроводке. Предметов и приборов было много, и работы хватило бы как раз на час. Однако снаружи странное устройство выглядело просто – почти как чудовищная цистерна, каковой по сути и являлось по большей части. Несмотря на это, профессор смело собирался вверить ему свою, и верного помощника, жизни.

Для тысяча девятьсот седьмого года аппарат выделялся непривычной намётанному (да и ненаметанному) взгляду компоновкой и революционным новаторством технических решений. Основной корпус, действительно представлявший собой огромную, сильно вытянутую бочку, слегка заострявшуюся на концах, достигал в диаметре четырёх ярдов, и в длину занимал пространство от одного борта «Джорджа Вашингтона» до другого – то есть шагов тринадцать. Вначале отдельные его части, а теперь и весь собранный корпус надёжно, ещё в порту, был принайтован к мощным деревянным козлам из пятидюймовых брусьев, так, что даже самый сильный шторм не смог бы сорвать его с палубы.

Под центром «бочки» теперь висел, почти касаясь настила палубы, венец инженерной мысли: сфера, отлитая на заводах Армстронга в США, из прочнейшего стального, с примесью хрома и никеля, сплава, диаметром больше восьми футов. Стенки шара достигали в толщину трёх дюймов, поэтому неудивительно, что из общих девятнадцати тонн веса одиннадцать приходились именно на отливавшую серо-стальным цветом, сферу.

В трёх местах по бокам в ней имелись иллюминаторы, забранные шестидюймовыми плоскими кварцевыми стёклами, выточенными в виде конусов с наружным диаметром побольше фута – для улучшения обзора, и лучшего противостояния давлению. Ещё один иллюминатор, тоже всего шестидюймового диаметра, имелся в дне сферы. Сверху же она герметично закрывалась пятнадцатидюймовым люком – только-только протиснуться! И больше ничем наружный интерьер сферы «обезображен» не был.

«Бочка» же представляла собой тонкостенный цилиндрический железный корпус, который предстояло заполнить бензином, после того, как удалось бы спустить батискаф на воду, из двух танков по сто тонн каждый. Нужен был этот корпус только для придания плавучести «чертовски тяжёлому д…му», как традиционно грубо, но весьма реалистично описал конструкцию в целом капитан Паркер.

Со всех сторон лёгкий корпус «бочки» щетинился прожекторами и винтами в цилиндрических защитных кожухах. Хотя, как прагматично отметил старпом, «вряд ли там будут водоросли!».

Убедившись, что всё для первого, пробного запуска, на месте, и никуда само не уйдёт, учёные выбрались наружу. После тесноты и спёртого воздуха крохотной сферической кабины, просолённый и пропитанный запахом йода и слегка подгнивающей рыбы, наружный воздух, показался приятней любой французской парфюмерии. Старпом, механик, и трюмный первой категории Фергюссон как раз закрепляли крышку пресловутого распределителя. Старпом приветливо помахал рукой:

– Порядок, герр профессор! Сейчас запустим!

– Великолепно. – отозвался Пристли, ни мало, впрочем, не сомневающийся, что это обещание не обязательно исполнится. Они с ассистентом подошли к будке крана спокойно, и без лишней суеты пронаблюдали, как запустили капризный, сильно дымящий, и шумный агрегат.

Удивительно, но на этот раз, похоже, всё работало как надо. Старпом пошёл доложить, хотя тарахтело так, что только мёртвый не догадался бы, что мотор крана, наконец, заработал.

Капитан возник на мостике, махнул рукой и что-то крикнул – шум заглушил его слова. Но быстро вернувшийся Лайтмен крикнул Рону прямо в ухо, что «Можно, мол, поднимать, и спускать!» Рон приготовился так и сделать, сидя в застеклённой передней части крана, и дёргая за рычаги.

Вернулись строповые. Осторожно и медленно тросы натянулись, и огромная конструкция, уже освобождённая от всех креплений, неторопливо взмыла над палубой. Трое матросов, страхующие передний, и ещё трое, занимавшиеся задним строповыми концами, показали жестами, что всё в порядке. Ветра почти не было, и раскачивания, или повороты не угрожали поднятому батискафу.

Всего за каких-то двадцать минут его спустили на воду, и надёжно принайтовали к корпусу. Гигантские копровые транцы не давали «бочке» биться о корпус судна.

– Ну вот, герр профессор! – подошедший старпом лучился оптимизмом. Двигатель выключили, и над океаном снова царила благословенная тишина, – Сейчас ребята запустят насосы, и начнём вашу бочку заполнять!

– Прекрасно! – профессор явно был наконец-то рад, – Сколько времени это займёт?

– Ну… по прикидкам Рона, где-то часов пять. То есть, это – при самом благоприятном раскладе. – поспешил поправиться Лайтмен.

– Прекрасно. – повторил профессор, – То есть, можно через три-четыре часа перекусить, немного подождать, и ещё до обеда опробовать нашу малышку в действии.

– Да, сэр. Можно, сэр. – старпом размазал по лицу очередной жирный шматок смазочного масла с угольной пылью, – Пойду, доложу капитану.

Смысл этого действия несколько ускользал от профессора, так как капитан собственной персоной всё ещё маячил на мостике, опираясь локтями о перила – всего в каких-то десяти ярдах от будки крана по прямой, только повыше, и не мог не знать об успешном окончании спуска. Но – субординация и дисциплина – есть субординация и дисциплина!

Да и хорошо, что капитан Паркер держал своих ребят, как говорится «в ежовых рукавицах» – может быть, именно поэтому старая посудина ещё весьма бодро плавала, и явно собиралась поплавать ещё.

После ланча, состоявшегося традиционно в кают-кампании в час дня, капитан приказал всей палубной команде всё проверить, и быть наготове.

Расчёты учёных блестяще подтвердились – заполненный под завязку лёгким авиационным топливом батискаф торчал из воды всего на полтора-два фута. Конечно, при сильном волнении на таком не поплаваешь… Но в подводных глубинах, по словам профессора, волнения нет.

Сам «герр» профессор и Хацармавеф скрылись, бодро помахав на прощанье, в люке своего «плавучего гроба», как невежливо описал странный аппарат боцман Ричи О,Хара. После чего двое особо здоровых ребят из трюмной команды завинтили тяжеленную крышку сферы. Не нужно было специального приказа – все свободные от вахты матросы вместе с работающей частью вахтенной команды с нескрываемым интересом следили за невиданным зрелищем.

Вот отданы швартовы, и профессор получил от капитана через пока ещё неотсоединенный провод телефона пожелания «семь футов под килем». Профессор как всегда вежливо поблагодарил, и приказал отсоединить и провод.

Первые две минуты ничего не происходило – очевидно команда батискафа осваивалась в своей крошечной рубке. Но вот вдруг возле кормы возникло волнение – включились винты. Не слишком быстро, но и не медленно, а со скоростью, как намётанным глазом прикинул капитан, около двух узлов, вертикальный цилиндр входного кессона стал удаляться, затем описал вокруг кормы «Джорджа Вашингтона» полуокружность. Похоже, всё в порядке – маневрирует посудина уверенно.

И вот, наконец, на глазах у всех чёрно-жёлтое пятно медленно и уверенно скрылось из глаз: батискаф отправился в первое, пробное, погружение.

Гула возбуждённых голосов капитан старался не замечать: он внимательно рассматривал место погружения в бинокль. Нет, ничего не всплывает, и воздух не пузырится. Значит, будем надеяться, всё в порядке…

Хотя они с профессором договорились, что в первый раз все проверки займут не больше часа, Паркер немного волновался. Техника, хоть и собранная на лучших заводах, но – новая. Мало ли… Впрочем, хотя расписка и Пристли и Хатцармавефа в том, что они сами… претензий не имеют… весь риск принимают на себя… и т.д. была надёжно заперта в сейфе капитана, это не мешало ему действительно переживать за судьбу пионеров морских пучин.

– Сколько там?.. – Паркер глянул на хронометр рубки. Надо же! Прошло всего девятнадцать минут! А кажется – не меньше часа! Хм. Нет, так не пойдёт.

– Марсовый! – окрик был обращён к вороньему гнезду на грот-мачте, – Бинокль в порядке?

– Так точно, сэр!– в бочку он загнал самого юного и глазастого матроса, Энди Хиггинса. Впрочем, какого, к чертям, матроса – вчерашнему юнге только-только исполнилось восемнадцать. У него даже шрамов от драк в портовых кабаках было только три, – Видимость отличная!

– Хорошо! Докладывай, как увидишь что-то… подозрительное, или необычное. Ну, или если они всплывут!

– Есть, сэр! Обязательно, сэр! – вот мальчишка, даже ответить толком ещё не умеет! Паркер досадливо поморщился. Ничего, скоро пообвыкнется, будет отвечать как положено. А пока…

Выпятив грудь и пожевав сигару, Паркер вернул лицу каменно-непробиваемое выражение, и удалился в рубку.

Когда глубина достигла двухсот ярдов, за иллюминаторами стало практически темно. Профессор включил электрическое освещение – они ведь сейчас не вели работу, а проверяли как раз аппаратуру батискафа. Пока всё оказалось в норме. Никаких струек воды, или подозрительных звуков их детище не выдавало.

Поработав рычажками настройки, Хацармавеф доложил:

– Прожекторы левого и правого борта в порядке. Поворачиваются легко, и быстро. Но сэр… Дальность освещения несколько меньше расчётной. Я бы оценил ее… Хм-м… в двадцать ярдов.

– Ничего, Джимми. Это ничего… – когда они оставались вдвоём, профессор именовал своего ассистента именно так. Это было и как бы символом доверительных отношений, (всё же – одиннадцать лет вместе!) и куда проще, – До глубин в четверть мили всё ещё полно планктона и частиц разного мусора. Вот они и снижают видимость, рассеивая лучи. Доберёмся до абиссальных глубин – и всё будет, как надо.

– Профессор… – Хацармавеф замялся на секунду, что не укрылось от чуткого уха его начальника, – а какое реально давление сможет выдержать наша… э-э… батисфера?

Пристли помолчал, постучав тонким изящным и ухоженным ногтем по шкале глубиномера. Затем глянул вниз – в донный иллюминатор.

– Мы всё делали с запасом. Единственное, в чём я хоть как-то сомневаюсь, это – стёкла. Если бы не они, наша кабина сама по себе могла бы выдержать и все шестьсот атмосфер. Ну а так – я не рискну спуститься глубже, чем до четырёхсот. Хотя… здесь больше и не понадобится.

– Да, наверное. До дна, согласно измерениям капитана – всего три тысячи восемьсот девяносто метров. Это как раз триста девяносто атмосфер. – несмотря на своё английское происхождение, все расчёты и параметры учёные предпочитали делать и оговаривать в новых, метрических, наименованиях. Так было легче: заказы на оборудование размещали в восьми странах.

– Точно. Ну-ка, посмотри, что там с датчиком углекислоты?

– Показывает ноль два процента. Пора, наверное, вскрыть поглотитель.

– Действуй. – профессор не отрываясь смотрел в иллюминатор дна, орудуя мягкой фланелевой тряпкой – стекло запотевало, – Чёрт! Это может стать проблемой! Глубже вода будет ещё холодней, и мы рискуем ничего не увидеть из-за нашего же дыхания!

– Не думаю, – ассистент вскрыл первую банку с поглотителем углекислого газа, – большая часть паров осядет на корпусе – он ведь лучше проводит тепло, значит, и охлаждается быстрее.

– Угу. Пожалуй, ты прав. Да, уже получше. Ну, что там с остальными показателями?

– Глубина – четыреста метров. Температура за бортом – плюс шестнадцать… Скорость хода – полузла, скорость погружения – ноль три метра в секунду… – Хацармавеф спокойно отчитался о всех показателях собранных на большой вертикальной рабочей паннели, многочисленных приборов, – Це-о-два уже вернулся к ноль одному проценту.

– Отлично. – профессор взглянул в лицо своего напарника, располагавшееся теперь, когда он встал с пола, всего в футе от его, – Думаю, для первого раза достаточно. Не будем же пугать нашего милого капитана, и вернёмся на поверхность, – Продувай.

– Слушаюсь, сэр. – Хацармавеф щёлкнул тумблером, и в балластные цистерны пошёл воздух из баллонов со сжатым газом. – А ничего, что у нас воздух под давлением всего в пятьсот атмосфер? Вдруг он от низкой температуры… сжижится?

Профессор фыркнул. Потом ухмыльнулся. Он и сам нервничал, поэтому ответил просто:

– Нет. Внизу – не ниже плюс трёх по Цельсию. При такой температуре воздух – ещё воздух.

– Хорошо, сэр. – В голосе ассистента особого облегчения не наблюдалось, – Уже триста ярдов. Скорость подъёма – ноль три метра в секунду… Минут через пятнадцать всплывём!

– Вот и чудесно. Ого! Надо же – у нас в кабине только плюс восемнадцать. Завтра надо не забыть тёплые брюки и фуфайки – а то замёрзнем. Не хватало только простудиться в районе экватора!

– Вижу всплывшую рубку батискафа! – Крик Хиггинса пришёлся как нельзя более кстати.

Вовремя! Паркер уже начал дёргать себя за ус, что всегда служило для его команды сигналом, что сейчас кто-то получит основательный разнос, плюс наряд на камбуз вне очереди, поскольку капитан сердится, – Вижу красную ракету, сэр! Направление – зюйд-зюйд-вест, расстояние – пять кабельтовых!

Ну уж ракету видели все – в полумиле от «Джорджа Вашингтона», шипя, и рассыпая искры, дымила, неторопливо опускаясь, потухающая звезда.

Вернувшись в рубку, капитан отрывисто скомандовал:

– Малый – вперёд! На румбе – зюйд-зюйд-вест!

Судно послушно заложило вираж, и неспешно – чтобы не дай бог не повредить! – подобралось к нырявшей и раскачивающейся на невысокой волне, чёрно-жёлтой полосатой рубке батискафа.

После пятнадцати минут манёвров удалось завести стрелу с тросами на палубу танцующего аппарата, и даже подвести его к борту. Подсоединили провод телефона.

– Поздравляю, капитан! Вы, ваш экипаж, и «Джордж Вашингтон» теперь навеки будете вписаны в историю освоения океанских глубин!

Капитан предпочёл бы… получить деньгами. Но он был искренне рад, что «безумные авантюристы-самоубийцы», как он называл их про себя, целы, и, вроде, вполне здоровы. Значит, работает чёртова хреновина.

На надёжную швартовку с обязательным транцеванием копровыми мешками, и откачивание воды из центрального колодца, ушло почти полчаса. После чего стало возможно открыть люк стальной сферы. Экипаж батискафа в этом плане полностью зависел от сноровки экипажа обслуживающего судна. Но – это было неизбежным злом.

Если бы профессор спроектировал мощный прочный цилиндр, проходивший сквозь «бочку» к своей сфере от поверхности океана, пришлось бы делать эту самую бочку на добрых три метра длиннее, а её диаметр – на пару футов больше. Такого веса и размера аппарат уже не поместился бы на обычном судне, и не каждый грузовой кран приподнял бы его…

Да и изготовление обошлось бы дороже. Средств же, как всегда, не хватало.

Учёные стали взбираться по верёвочному трапу. Лицо профессора лучилось оптимизмом даже больше, чем обычно. Когда они поднялись на палубу, Паркер счёл долгом хозяина «Джорджа Вашингтона» поприветствовать первооткрывателей «новых горизонтов Науки»:

– Ну, господин профессор, и… вы! Поздравляю! Похоже, работает ваша… э-э… посудина.

– Благодарю, капитан! Спасибо господа! – профессор крикнул это всей команде, разумеется, не упустившей случая пронаблюдать его победно-торжественное шествие по трапу к рубке, и теперь отозвавшейся довольно фривольными выкриками и шуточками про традиционных морских чертей и прочих фольклорных персонажей глубин, – Это грандиозно! Да, аппарат работает! Всё в порядке! Джентльмены! Мы внесём выдающийся вклад в дело освоения абиссальных глубин, и природных богатств дна! Мы – пионеры. – профессор несколько задохнулся, как от усилий, так и от перепонявших его эмоций. Ассистент же его столь бурно своего ликования, как всегда, не проявлял.

– Это замечательно, господин профессор. – капитан уже был привычно спокоен, – Примите мои… и всей команды, разумеется, – поздравления! Кок сегодня приготовил праздничный обед. Как насчёт того, чтобы через… Хм-м… полчаса – приступить?

– Замечательная мысль! Благодарим, капитан! Конечно, мы с удовольствием воспользуемся вашим любезным приглашением!

Обстановка за столом в кают-компании царила приподнятая и непринуждённая.

Даже старпом умудрился несколько отмыться, и в парадном кителе выглядел вполне солидно. Улыбающееся лицо не портила даже явно нуждавшаяся в очередной стрижке, кустистая борода.

Воздав дань и великолепному (вот уж не ждали!) супу, и жаркому, (немного, правда, подгоревшему) все умиротворённо потягивали неплохой кофе.

Когда все салфетки были использованы, и члены маленького коллектива расслаблено откинулись, старпом, довольно крякнув, начал атаку:

– Уважаемый герр профессор! Я, конечно, ещё раз от всей души поздравляю вас с тем, что ваш, как это говорится, выстраданный в тиши кабинетов, и теперь опробованный в «боевых условиях» аппарат – работает… Не сочтите за бестактность. Ну а всё же – для чего мы привезли его сюда – именно в эту точку, с весьма определёнными координатами?

– Мистер Лайтмен, – капитан грозно сжал губы под просолёнными щетинистыми усами, и засопел, – Мне кажется, профессор имеет полное право не отвечать на ваш… э-э… провокационный и весьма нахальный вопрос! Ведь вам вполне ясно указали – для исследования специфических, и характерных как раз для этого места, глубоководных видов растений и животных!

– Благодарю, капитан, – то, что изобразили губы профессора, можно было с полным правом назвать кривой ухмылкой, – Вы как всегда очень тактичны. Но прошу вас – не нужно ругать старпома. Он имеет полное право высказать свои… да и не только свои – вполне обоснованные сомнения. В подлинных целях нашей научной экспедиции.

И, если вы все не против, я постараюсь внести некоторую ясность в… ситуацию.

Гула одобрения, конечно, не раздалось – присутствующие привыкли к сдержанности в чувствах – но атмосфера в кают-компании сразу заметно оживилась. Старпом поскрёб бороду, капитан шевельнул кустистой бровью, а доктор Свенссон слегка повернул голову, впрочем, так никому в глаза и не взглянув. Эта его привычка – никогда не глядеть прямо, в глаза что собеседника, что пациента – уже стала настолько традиционной, что её и не замечали.

– Наше глубоководное судно, действительно, настолько сложно, и обошлось так дорого, что вполне правомочно будет… э-э… заподозрить, что тут одной глубоководной флорой-фауной дело не ограничивается. И чтобы прийти к этой элементарной мысли отнюдь не нужно быть Шерлоком Холмсом! Не скажу, что мы отплыли в «обстановке строжайшей секретности», но кое-какие меры предосторожности всё же, разумеется, приняли. И даже вездесущие газетчики про погрузку частей батискафа не пронюхали – ну, баки, ну, перегородки, прожекторы, моторы, и прочее… Сферу же нам доставили в деревянном ящике – согласитесь, никто её увидеть не мог.

Все с соответствующим видом покивали головами, но влезать со своими вопросами в рассказ Пристли не спешили – моряки в этом плане куда сдержанней представителей научной элиты и прессы.

– Мы действительно, весьма точно указали координаты, куда нас нужно с батискафом доставить. Дело, естественно, в том, что именно на эти координаты мы и ориентировались. Чтобы завершить, так сказать, дело всей моей жизни, нужно начать именно отсюда – с порога того… неведомого, что ждёт нас, возможно, там, внизу! – профессор постепенно оживлялся.

– Да, господа! Там, внизу – что-то есть! Впрочем, скорее, не «что-то», а Нечто! Прошу извинить, но документы у меня в каюте, хотя за эти девятнадцать лет – уж поверьте! – я выучил их практически наизусть, так что просто изложу вам факты.

23 января 1888 года фрегат её Величества «Неудержимый», выполняющий вполне обычную миссию по картографированию, и промеру глубин ещё не изученных вод Тихого океана, в попутных поисках ещё неоткрытых островов, которые можно было бы законно присоединить к Британской Империи, находился именно в этих самых координатах. Мне очень повезло, что фрегат состоял, так сказать, на официальной службе. Если бы такое случилось с частным судном, возможно, мир до сих пор ничего и не узнал бы…

В одиннадцать тридцать пополудни марсовый заметил «подозрительное пятно» в миле к юго-западу от судна. Через десять минут, когда «Неудержимый» подошёл вплотную к пятну, взору военных моряков предстало весьма странное зрелище. Я процитирую выдержки из бортового журнала, сделанные лично капитаном второго ранга, Патриком Рафлзом Мастерссоном:

«Пятно, скорее, круглой, чем неопределённой формы. В диаметре оно имеет не менее восьмидесяти-восьмидесяти пяти футов. Цвет можно определить как буро-серый, консистенция – полупрозрачная. Поскольку единственный учёный на корабле лежит в медотсеке с острым приступом дезинтерии, мы сами, спустив шлюпку, взяли пробу странного медузоподобного тела, отрезав, не без усилий, как рассказывали очевидцы, несколько кусков студенистой массы, и залив их позже раствором формалина. Поскольку волнение было небольшим, и всё тело странного существа извивалась в такт прохождения волн, мы не сразу заметили некое подобие каната, свисавшее с края массы, и уходившее в глубину, как оказалось, на пятнадцать футов.

Когда этот канат выбрали, на его конце обнаружилось самое странное существо из всех, которые нам доводилось наблюдать!» – профессор перевёл дух, и полез в нагрудный карман сюртука.

Все явно оживились, и придвинулись ближе к столу.

Из кармана Пристли извлёк мятый-перемятый, и на сгибах почти протёртый клочок бумаги. Он бережно, почти благоговейно, развернул и расправил его на скатерти:

– Вот! Прошу любить и жаловать! Это странное создание зарисовал штатный художник-стажёр «Неудержимого», двадцатидвухлетний Бертран Эрик Рассел. Как видите, рисунок сделан карандашом – поэтому все яркие цвета, позже описанные капитаном, не заметны. Зато – отлично заметна форма – вот здесь, где создание из глубин в профиль… и вот здесь – где оно, так сказать, лицом к нам! Только, ради бога, осторожней – это единственный оригинал! Копии же не столь хороши. Ну, что скажете? Симпатичный дракончик?

Командный состав «Джорджа Вашингтона» осторожно передавал из рук в руки драгоценный листок, впрочем, высказывая своё удивление весьма умеренно – мало ли каких штук не выносит штормами на берег, или – не всплывает из неведомых пучин, которых никто и никогда, скорее всего, не увидит, и не освоит!