Ещё три сказки, сказ и бонус

Капитан и старпом почесали, соответственно привычкам, голову и бороду, доктор как всегда, когда не обращались к нему лично, промолчал. Рисунок вернули профессору.

– Жаль, что судно не располагало фотографическим аппаратом – ну, вернее, располагало, но к этому времени все пластинки были или израсходованы, или подпорчены влажностью тропиков… И, к огромному моему сожалению, само создание, если можно так выразиться, Тьмы, вскоре, на свету ли, или на воздухе, поблёкло, и расплылось в бесформенную кучу. Так что даже вскрытия, с хотя бы примитивным описанием устройства его внутренних органов, сделано не было. Капитан лично приказал разрезать существо на четыре примерно равных по объёму куска, и поместить в формалин.

Мысль сама по себе весьма разумная… Жаль, сильно запоздавшая.

Ну а теперь – о том, как всё это, и кое-что ещё, попало – вернее, не попало! – ко мне в руки.

Несчастным учёным, бывшем при «Неудержимом», оказался Харви О,Фланнаган, мой чуть ли не первый ученик. Семьи у него не было, и всё своё достояние он завещал… мне. Впрочем, этого достояния было не так уж много. Куда больше меня заинтересовали материалы его последней экспедиции. Да, к сожалению, последней.

Бедняга так и не оправился от дизентирии, и умер, даже не доплыв до базы фрегата в Сиднее. Правда, перед смертью он успел привести в порядок собранную коллекцию добытых глубоководным лотом образцов грунта со дна, дневники, и вот это – последний, найденный случайно, образец. – профессор тяжко вздохнул, – К сожалению, материалы эти попали ко мне, в Университет, только через три месяца, с оказией – почтовое судоходство не всегда работает как часы…

Несмотря на мою… э-э… оперативность, и весьма солидную сумму потраченных денег, побеседовать с капитаном Мастерссоном удалось и вовсе через полгода после означенных событий. Он, простите, чертовски немногое мог добавить к своей записи в бортовом журнале. Однако любезно разрешил мне снять копии со всех заинтересовавших меня документов. Вот: описание существа из личного дневника капитана:

«Я не стал заносить столь странные подробности в журнал, однако здесь кое-что всё же опишу – вдруг чёртовым учёным боссам моего стажёра приспичит (прошу прощения, господа – я воспроизвожу так, как записано в оригинале у капитана Мастерссона!) узнать про дурацкого дракона поподробней.

Так вот: когда это странное создание достали из-под воды, и привезли на борт, оно было очень ярким – всё так и переливалось, словно радуга. Странно – но это происходило не от чешуи. Чешуи у твари не было вовсе. А то, что было, уж слишком напоминало… перья! Да-да, сам поражаюсь, какую глупость пишу – но – перья! Их не было только на миниатюрной мордочке – зато там поражали белизной очень миленькие зубки. Каждый – не меньше четверти дюйма, и очень острые. Язык твари, вывалившийся наружу, был почти круглым, серым, и раздвоенным на конце. Ушей не имелось вовсе – вместо них я обнаружил две дырочки в дюйме позади глаз.

Глаза… Как бы описать? Вот: очень похоже на рыбу-телескопа. Выпученные, и огромные. Ещё бы – ведь чтобы хоть что-то увидеть во мраке вечной ночи на глубине пары миль, нужно что-то очень чувствительное и большое!..»

Ну, дальше идёт описание внешней формы, которое куда лучше видно на рисунке. Так.

Словом, встретиться с художником мне не удалось. В Сиднее он сошёл на берег в увольнение, и, согласно слухам, присоединился к разношёрстному отряду старателей, всё ещё разрабатывавших холмы Балларетского золотого прииска. Там его и застрелили.

Теперь, господа, вы знаете подоплёку, подвигнувшую меня девять лет разрабатывать, и ещё столько же строить наш замечательный глубоководный аппарат. Не стесняйтесь же – спрашивайте, если у кого-то остались ещё вопросы.

Некоторое время все молчали. Невозможно было понять, от чего – то ли поразила грандиозность предстоящей задачи, то ли практичные и трезвые умы никак не могли постичь почти фанатичного стремления учёного бежать за призрачной химерой, потратив на это колоссальные усилия и немалые средства.

– Профессор… – всё же решился нарушить неловкую паузу старпом, – А какого примерно размера была эта… М-м… Этот дракончик?

– Да, вы правы. Тут, на рисунке, нет никаких ориентиров для масштаба. В длину дракончик достигал четырёх футов, а диаметр туловища в самой широкой части, пока не расплылся, доходил до пяти-шести дюймов. По словам капитана Мастерссона, весил он фунтов тридцать пять – сорок.

– Прошу прощения, может я что-то недопонял… – капитан был слегка смущён, – Но вот вы сказали – перья. А перья ведь сохраняются в формалине. Они сохраняют, насколько я знаю, и свою яркую расцветку – вон, у меня до сих пор висит перо павлина!

Действительно, перо павлина, как и многие другие экзотические сувениры, оставшиеся от посещения судном портов чуть ли не всех стран мира, украшало одну из стен кают-компании. Все поневоле взглянули на него. Верно: цвета не поблекли, и даже в свете керосиновой лампы переливались так, словно их обладатель утратил своё брачное украшение лишь вчера.

– Да, сэр, обычные перья – сохраняются отлично. Только вот… Звучит несколько странно, но – по словам капитана Мастерссона перья дракона тоже… расползлись в неопределённую массу, и… обесцветились.

– То есть – как это – по словам капитана? Вы что же, не исследовали то, что законсервировали в четырёх ёмкостях с помощью формалина?

– В том-то и дело, что – нет! Ёмкости капитан сдал на хранение на склад ВМФ США.       И можете быть уверены – я заполучил все положенные, заверенные печатями и подписями, бумаги-разрешения, и с помощью суперинтенданта и его помощников перерыл весь этот (секретный, кстати!) склад. Но ёмкости – обычные стеклянные баллоны – исчезли!

– Позвольте, герр профессор… Как же это вас впустили на столь «секретный» склад военно-морского Флота?

– Хм. Секрета здесь нет. Начальник штаба Флота – мой двоюродный племянник. И мы поддерживаем взаимнополезные связи до сих пор… Так что на склад-то я попал. Но – всё без толку!

– Но тогда получается… Что всё сделанное вами имеет в качестве… м-м… источника вот этот рисунок, и записи в бортовом журнале, и дневнике капитана Мастерссона?!

– Да, капитан! А я, в отличии от других, извините, «сухопутных крыс» вполне доверяю рассказам моряков о необычных тварях, которые иногда попадаются им! Странно, правда?..

Моряки снова выполнили ритуал почесываний-поглаживаний, доктор позволил себе вежливую полуулыбку. Но старпома смутить было не так-то просто:

– Скажите, герр профессор… Как же этот дракончик оказался связан с той огромной тварью? Ну, от которой моряки тоже чего-то отрезали… И которых вы тоже наверняка не нашли?

– Вы совершенно правы, мистер Лайтмен. Этих образцов мы тоже не нашли. Ну а связан… Мы позволили себе предположить, – он глянул на ассистента, – что странная Тварь, всплывшая на поверхность – это медуза. Глубоководная медуза, кормящаяся теми существами, которые, собственно, и обитают там, на абиссальных равнинах дна. А дракончик (Правда ведь, он напоминает гигантского морского конька?) – как раз такой обитатель, захваченный одним из стрекательных щупалец этой гигантской медузы.

Ну, а дальше – уже не столь вероятные гипотезы. Хацармавеф, например, полагает, что дракон – ядовит. И это именно его яд убил и заставил всплыть тварь, которая его схватила… Я сам считаю, что медуза умерла просто от старости – об этом говорят её гипертрофированные размеры. Ну а дракончик просто не смог освободиться, захваченный ядовитым стрекательным отростком. Потому что вот про ядовитых медуз известно точно – многие их виды именно так и добывают себе пищу!

– Ну а как… вы собираетесь ловить этого дракончика там, в глубине? – Лайтмен был и вправду впечатлён и заинтересован. Глаза его горели даже ярче лампы.

– Хм… Резонный вопрос. Мы с Хацармавефом много раз его обсуждали. И пришли к выводу, что ловить дракончика мы не будем – слишком велик риск запутаться в собственных же сетях. Поэтому мы и оснастили наш батискаф таким числом прожекторов и аккумуляторов. И фотографические камеры у нас – с самыми чувствительными, и мгновенно все фиксирующими, пластинами. Так что мы надеемся запечатлеть существо… так сказать, в его естественной среде. Пока – не отлавливая! Да, я понимаю, – профессор жестом остановил готовое сорваться с уст возражение, – пока мы не представим научной общественности живой, или законсервированный экземпляр, никто нам не поверит.

Но в данном случае этого пока и не нужно. Мы хотим на первом этапе лишь убедиться, что мы – в нужном месте, и такие создания действительно обитают здесь! Траление двухмильной пучины даже глубоководным тралом имеет смысл лишь в том случае, если проводится там, где нужно… Как в поговорке – нет ничего глупее, чем искать чёрную кошку в тёмной комнате… Да ещё при том, что её там нет! – капитан сердито фыркнул, старпом посмеялся.

– Я вот чего понять не могу, – высказался всё же нахмурившийся Паркер, – Почему это создание так похоже на тех китайских драконов, которых они носят на шестах на своих карнавалах?

– Ну-у… возможно ареал обитания захватывает и прибрежную зону Китая. И когда-то шторма выбрасывали на берег как раз вот таких созданий! Согласитесь – это запомнилось бы!

– Да, возможно… Но всё же скажите, профессор… Какая польза может быть для науки, если вы действительно найдёте и даже выловите своего дракончика? – в прагматичности подхода старого морского волка не было ничего удивительного.

Так же, как не было ничего нового в ответах профессора – о величии загадок Природы, о неизвестных Науке обитателях глубин, о новых способах освоения богатств Океана…

Разговор продлился заполночь.

В пять утра профессор с Хацармавефом уже бодро меняли использованные поглотители углекислого газа, и перезаряжали аккумуляторы своего детища от переносного генератора с бензиновым двигателем. К шести хмурые невыспавшиеся матросы снова задраивали мощный люк и отсоединяли телефонный провод. Выпустив две струи воды, батискаф отошёл от борта.

– Ну, как там сегодня наш глубиномер?

– Пока нормально, сэр, показывает уже пятьсот метров.

– А скорость спуска?

– Поддерживаю ноль четыре в секунду.

– Нет, это медленно. Так займёт часа четыре… Сделай-ка ноль шесть.

– Слушаюсь, сэр. Выполнено. – глухо чмокнули клапаны, и балластные цистерны приняли ещё воды. На ощущениях, впрочем, это никак не сказалось – с тем же успехом они могли просто висеть в вакууме Космического пространства. Неподвижность казалась полной. А так как за иллюминаторами было черно, хоть глаз выколи, движения не ощущалось вовсе. Только чуть поскрипывал корпус сферы, да слышалось дыхание учёных.

– Хорошо. Займёмся камерами.

Фотографические камеры, тоже сделанные по спецзаказу профессора, были заряжены, и оснащены специальными незапотевающими объективами. Но вот фотопластинки влаги боялись – поэтому и корпуса камер, и боксы с пластинками были герметичны.

Однако в тесной кабине даже они мешали весьма сильно, и их установку откладывали до последнего. Но теперь уж тянуть с ней смысла не было. Закрепив на кронштейнах с помощью болтов портативные аппараты, учёные обнаружили, что батискаф преодолел рубеж двух километров.

Поскольку двигатели не были включены, спуск проходил практически вертикально. Цилиндрическая форма аппарата не позволяла ему планировать, сколько-нибудь отклоняясь в стороны – всё же это не планер, как для воздушной среды, а аппарат вроде подводной лодки… или дирижабля.

– Открываю четвёртую банку с поглотителем. – Хацармавеф периодически поглядывал на датчик углекислого газа. Кислород кончался в тесной кабине очень быстро, поэтому дозатор с часовым механизмом сам выпускал строго отмеренную дозу живительного газа каждые пять минут. А вот придумать устройство, которое само, автоматически, следило бы и поддерживало уровень Це-о-два, даже химики Берлина не смогли. Ничего, следить за стрелкой нетрудно.

– Так, ладно. Придётся отключить свет – чтобы глаза привыкли. Новую банку нужно будет открывать каждые пятнадцать минут. Поставь-ка таймер, и я гашу свет.

Теперь они спускались в кромешной темноте. Разноцветная подсветка шкал приборов наполняла людей в тёмной кабине странным чувством – словно приближается Рождество, и они, словно ведшие себя весь год хорошо, послушные и примерные дети, в полутёмной каморке чулана ждут начала Волшебных превращений и подарков от Санта-Клауса…

Однако напрасно учёные пытались хоть что-то рассмотреть в проносившейся мимо темноте.

Ничего. Но они упорно продолжали вглядываться, открывая по банке поглотителя каждые пятнадцать минут – по звонку таймера-будильника, и каждые пять минут слушая шипение свежей дозы кислорода. Становилось и холодно и сыро – стёкла всё ещё запотевали. Ихтиологи натянули свитера.

При приближении ко дну, часа через два после начала спуска, скорость его снизили до ноль трёх, а затем – и ноль одного метра в секунду. Когда, по расчётам, до дна оставалось метров пятьдесят, довели её и вовсе до ноль ноль пяти – поэтому в свете включённых на полную прожекторов ещё добрых десять минут всё равно ничего нельзя было разглядеть.

Но вот наконец – показалась буро-зелёная поверхность!

Сомневаться не приходилось: это – дно!

Дождавшись, пока батискаф опустится так, чтобы до него было не менее десяти метров, Хацармавеф застопорил спуск, и запустил двигатели на малый ход.

Теперь странная, вся в рытвинах и буграх ила, поверхность, медленно проплывала под ними. В боковые иллюминаторы её было видно намного хуже, зато в донном она представала во всей первозданной красе. Профессор позволил себе… презрительно фыркнуть:

– Как сказал бы наш просолённый капитан – «Вот чёрт!». Будем откровенны – здесь не на чем взгляду задержаться! Вот уж поистине тоска зелёная. Может, мы были слишком оптимистичны? И глубины на самом деле мертвы? А все обитатели живут в верхних трёхста саженях*?..

* Морская сажень – 1, 82 метра.

– Что вы такое говорите, господин профессор! Ведь есть же результаты «Челленджера», да и другие суда производили глубоководное траление… Нет, кто-то здесь жить просто обязан!

Не успел Хацармавеф закончить свой маленький взволнованный спич, как в поле зрения бокового иллюминатора, действительно, вплыла Глубоководная Жизнь!

И пусть представлена она была лишь жалкой блёкло-полупрозрачной морской звездой с карикатурно тонкими и длинными отростками-щупальцами, оба сразу почувствовали себя уверенней и спокойней.

– Подай чуть назад, и зависни, когда будем прямо над ней! – профессор возился с камерой нижнего иллюминатора, его ассистент манипулировал рычажками моторов.

– Да, вот сейчас хорошо. Снимаю! – камера щёлкнула. Профессор поторопился зарядить новую пластинку, скомандовав, – Двигаемся дальше.

Странное белёсое создание осталось позади. Но спустя ещё пять минут они проплыли над ещё одной, тоже двухфутовой, и пятилучевой, звездой. Её уже не снимали. Как и полупрозрачного краба, чуть позже появившегося в поле зрения.

– Наконец-то! – облегчение в голосе профессора показало, что он уже и не надеялся на чудо. Но вот оно – в свете ярких лучей электричества отразился повернувшийся боком, а затем и стремительно исчезнувший в темноте хвост ярко окрашенного тела, – Право на борт! Ещё! Так держать! Включай на полную!..

Теперь они преследовали, по крайней мере, похожее на дракончика создание, очень сильно отличающееся от медлительных и тонконогих крабов и звёзд.

Но пятиминутный спурт результатов не дал: метнувшееся перед иллюминатором переливчато-цветное тельце догнать не удалось.

Это было обидно: погружение уже пора было заканчивать, так как кончался запас электроэнергии, и аккумуляторы разрядились почти до допустимого предела.

Восемь часов, проведённых в темноте и сырости, сказывались и на людях: профессор тяжело дышал, и Хацармавеф с опасением поглядывал на шефа-напарника – мало ли… Лекарства от сердца он держал наготове.

Остановив двигатели, ассистент сказал:

– Сэр! Энергии почти нет. И, поскольку мы нашли место, предлагаю всё же всплыть – не знаю как вы, я уже не чувствую пальцев ног!

Профессор, отойдя от угара погони, был вынужден согласиться – догнать шустрое создание на севших аккумуляторах невозможно. Горестно вздохнув, он сказал:

– Ах… Прямо, как в оперетте: счастье было так возможно, так близко! – и добавил совсем другим тоном, – Ты, разумеется, прав. Мы вовсе не железные. Всплывай!

Загудела продувка, батискаф слегка качнуло.

Покрытое илистой слизью дно стало быстро удаляться, и вот они уже всплывают с максимальной скоростью.

– Поздравляю, коллега! – Пристли пожал руку ассистента, – Не будем ходить вокруг да около. Нам чертовски повезло! Мы увидали нашего друга пусть в конце, но – первого же погружения! Это может говорить только о том, что такие как он здесь весьма распространены! И мы сравнительно легко обнаружим ещё несколько экземпляров!

– Полностью согласен с вами, сэр! – Хацармавеф испытывал немалую радость – больше от довольного вида руководителя, чем от собственно подтверждения расследуемого ими феномена, – Мы почти наверняка найдём ещё Dragonus Rasselii завтра с утра. Конечно, начав с этого места…

Всплытие прошло штатно. На поверхности как раз вовсю разыгрывался грандиозный спектакль «закат в тропиках».

Первую, а затем и вторую ракету легко заметили с «Джорджа Вашингтона», оставшегося в четырёх милях за кормой батискафа.

На борт уставшие и продрогшие буквально до костей учёные поднимались уже в темноте.

Бодрость духа и огонь в жилы помог вернуть добрый глоток – как капитан почему-то называл добрую пинту – выдержанного и «проверенного в боях» рому…

А силы и оптимизм – отличный ужин.

С утра профессора слегка знобило.

Однако это не помешало бы ему тут же снова начать новое погружение. Помешали объективные обстоятельства: за ночь дохленький и тонко тарахтящий моторчик генератора не смог полностью зарядить изрядно севшие аккумуляторы. Посещение стальной сферы выявило ещё неприятность: влага уже скопилась на дне в виде перекатывающейся туда-сюда под действием качки, большой лужи.

Так что пришлось заняться её устранением, завтраком, заменой коробок с поглотителем, и израсходованных баллонов с газами. Поколебавшись, профессор принял и хинин – чтобы избежать рецидивов подхваченной в тропиках сорок лет назад лихорадки. Хацармавеф… отделался насморком.

День учёные посвятили прогулкам по палубе, и «заряжению солнечным светом», как обозначил лежание в шезлонгах на крыше рубки сам Пристли.

В пять утра следующего дня двое вахтенных уже завинчивали люк. В десять минут шестого чёрно-жёлтая труба выходного колодца скрылась в лёгких, как бы ленивых с утра, волнах.

Погода благоприятствовала замыслам профессора – волнение не превышало одного балла, барометр уверенно показывал «великая сушь», и солнышко никак не могло отвертеться от своей миссии прорезания пучин светом до глубин в двести-триста метров: на небе не было ничего, даже мало-мальски напоминавшего облака.

К восьми часам батискаф уже вовсю бороздил придонные просторы, выбрав, правда, несколько другую тактику поиска.

Теперь все прожектора были выключены, и поиск вёлся при тусклом призрачном освещении от паннели с приборами, так, чтобы сразу заметить и запечатлеть объект, оказавшийся бы под дном судна. Скорость, правда, снизили до половины узла.

Через два часа, когда глаза учёных привыкли к темноте, они уже могли различать отдельные объекты внизу – всё тех же похожих на веточки, глубоководных морских звёзд и крабов, и бугры из слизистого ила. Но напрасно они бороздили океан в разных направлениях – позавчерашний друг появляться почему-то не спешил…

– Быть может, его пугает шум от наших моторов?– шёпот Хацармавефа звучал хрипло. Да и сам он каждые пять минут глухо сморкался в кусок парусины, который предусмотрительно захватил с собой, – Может, стоит выключить их, и подождать? Вдруг приплывёт сам – из любопытства?

– Хм-м… Устами младенца… Не возражаю, Джимми – давай попробуем.

Внутрь батискафа гул от моторов всё равно не проникал, но со слов капитана и старпома учёные знали, что снаружи его слышно отчётливо. Ход застопорили, и теперь тишину нарушали только вздохи кислородного клапана каждые пять минут, и тихие звонки «будильника-таймера», отмечавшие время для открытия очередной банки с поглотителем.

Почти час сидения в относительной неподвижности привёл лишь к тому, что оба мученика от науки замёрзли, кажется, ещё больше – теперь профессор откровенно стучал зубами, несмотря на тёплые брюки, куртку и шапку. У его напарника напротив – прекратился («замёрз», как пошутил по этому поводу сам Хацармавеф) насморк. Когда терпение Пристли было готово лопнуть, вожделенный объект вдруг как-то довольно быстро сам вплыл прямо под дно батискафа.

– Скорее! Полный свет! – вспышка мощных прожекторов совпала со щёлканьем затвора. Однако сделать больше одного снимка не удалось – ослеплённые глаза успели только отметить мелькнувший в спасительной темноте ярко-красно-синий хвост чего-бы-это-ни-было.

Трясущимися от холода руками профессор заменил фотопластинку камеры донного иллюминатора. Затем кое-как попробовал привстать, и пальцами растереть ноющую спину:

– Чёрт! Думаю, во второй-то раз он уж точно не купится!

Хацармавеф вынужден был согласиться – на такую уловку даже идиот во второй раз не клюнет. То есть, нужно или ограничиться полученным снимком, (хотя – ещё неизвестно, что там получилось!) или организовывать поиски по старому способу.

Так что включив весь наружный свет, и рыская во все стороны, батискаф двинулся вдоль морского дна, уже не скрываясь, и вовсю гудя моторчиками. Минут через десять, действительно, такая «нахальная» тактика оправдалась: дракончик парил над дном в пяти-шести метрах, и смотрел во все огромные глаза на приближающееся железное чудовище о десяти сверкающих фарах.

– Смотрите, про…– только и успел сказать Хацармавеф, как вдруг сверху на батискаф что-то мягко обрушилось. По-другому не скажешь – огромный аппарат, словно былинку, вдавило в дно медленным, но могучим толчком.

Нижний иллюминатор сразу погрузился в слизь, и ослеп. Профессор отреагировал мгновенно:

– Сбросить весь балласт! Продуть все цистерны! Все моторы – на всплытие!

Хацармавеф поспешил исполнить все указания, попутно отметив, что боковые иллюминаторы пока свободны, но видно в них всё то же дно и поднявшуюся со всех сторон муть.

Теперь батискаф сотрясали толчки, шедшие, казалось, со всех сторон. Нечто большое и сильное явно сопротивлялось почти пяти тоннам усилия всплытия – именно столько в сумме давал сброшенный балласт и наполненные воздухом балластные цистерны.

– Что это может быть, сэр?.. Чёрт его побери – похоже, оно хочет нас… Съесть?!

– Думаю, мой друг, вы правы. – со странной невозмутимостью сказал профессор, – Однако по моим расчётам, нашей достаточно большой силе всплытия эта тварь сопротивляться не сможет, и через несколько минут этот актуальнейший вопрос решится! Или мы вынесем её на поверхность… Или она оставит нас, и уберётся к дьяволу!

– Но что же это за тварь такая здоровенная?! – в голосе ассистента академического спокойствия уж точно не было.

– Сейчас увидишь. – весьма многообещающе отозвался профессор, – Или я плохо знаю повадки медуз.

Через минуту в поле зрения действительно показались края огромного, похожего на блин, выгнутый куполом, тела. Оно казалось серо-зелёным и почти прозрачным. Волнообразно колыхающиеся края его явно стремились противостоять подъёмной силе батискафа, и пока делали это весьма успешно. Батискаф раскачивался и танцевал, но от дна отделиться не мог.

– Господин профессор, сэр…– убедившись, что их жизням непосредственно ничего не угрожает, Хацармавеф вздохнул свободней, – Но почему – медуза? И… вы ждали нападения?!

– Ты снимай, снимай, – напомнил Пристли ассистенту, и тот послушно защёлкал камерами, пытаясь запечатлеть странные очертания врага, – А я пока расскажу тебе, почему – медуза, и как я вычислил её повадки.

Ну, начнём с элементарного. Почему тело дракончика вместе с перьями (перьями!) расползлось в слизистую неопределённую массу? Сейчас дам намёк – чьи тела на суше расползаются в такую массу?

– Н-ну… медуз!

– Правильно. Пока всё понятно. Ну а дальше нужно немножко дедукции, и немножко – анализа. Или – элементарного здравого смысла. Почему тело огромной неопределённой массы было связано с драконом странным канатом? А, ещё не понятно.

Ладно, сам скажу – оно составляло просто вырост из этого тела! Вон, у моллюсков же – есть глаза на стебельках!.. Так что выросты бывают всякие…

И когда расползлось, разложившись, основное тело, расползся и его вырост – ведь он, несмотря на все странные «украшения» – всего лишь вырост! И состоит из того же материала!..