Конан и Слуга Золота

Конан и Слуга Золота

Роман.

                                                Посвящается Р. Говарду.

Сознание выплыло из чёрной бездны рывком.

Где он?! Кто он?!

О-о!

Он вспомнил.

Но что же с ним случилось? Почему он был… А где он был? Почему – вместо воспоминаний о ближайшем прошлом – только бездонная дыра?!

Хм. Если подумать – можно догадаться. Ему хотели помешать. Помешать исполнять своё предназначение. Свою работу. А способ остановить его – лишь один.

Его заколдовали. И заколдовал его кто-то очень сильный.

Но – менее сильный, чем его Создатель! Иначе он вообще не пришёл бы в себя. А так – получается, он вроде… Спал.

А раз так – пора ему просыпаться!

И снова заняться тем, что ему предначертано Создателем!

Поглощать эти тёплые и мягкие тела! Тела смертных. Разумных смертных. Людей.

Мужчины. С их отвратительными привкусами железа и мочи: когда видят его – всегда – …! Вот именно!

Женщины. О, он обожает женщин. Словно изысканное лакомство! Десерт. И – одновременно и источник для… Переработки. В то, к производству чего приспособил его организм Создатель! В основу основ! Во всеобщее Мерило.

А ещё он знал и другие способы «использования» женских тел.

Для ублажения своих прихотей! Похоти. Жажды наслаждения чужими мучениями!

О, он-то помнил!..

Как они, вначале храбро и гордо, пытаются воспрепятствовать ему. Проклинают, сопротивляются (Вот именно – это так смешно! Сопротивляться – ему!.. Ха-ха.) Затем – рыдают. А затем – стонут, визжат и извиваются!

И в конце – лопаются! Лопаются, словно надутые бурдюки, разбрызгивая вокруг кровь и куски слабой плоти, не в силах противостоять напору его семени!

Семени Полубога!

Хорошо, что он проснулся. Потому что он чует, ощущает: вокруг – много людей.

Похоже, его ждёт много…

Работы.

Поковыряв в правой ноздре, Хаттаф с вялым интересом рассмотрел мизинец, и задумчиво вытер его о засаленные и продубевшие от пота и пыли, шальвары. Поскрёб реденькую щетину на подбородке. Посмотрел наверх, туда, где своды огромной пещеры терялись в непроглядном мраке, и даже яркий огонь факелов не рассеивал гнетущее чувство ничтожности человека перед величием природных подземных чертогов. Покачав головой, сплюнул прямо под ноги. Всё же к службе в этом чёртовом подземельи нужно привыкать долго.      Особенно такому молодому и привыкшему к открытым, продуваемым всеми ветрами, пространствам гор и долин, парню, как он.

Очередной взрыв дикого гогота прервал его невесёлые думы и направил их в несколько иное русло. Ну да, так и есть. Резван опять выиграл. Ха! Никто и не сомневался…

Хаттаф уже понял, что это – особый дар его начальника: необычайная удачливость во всяких играх. Не иначе, как сам Бэл направляет его руку со стаканчиком костей! Низкорослому и пузатому унбаши так везло, что это воистину стало притчей во языцех не только в гарнизоне, но и в городе. И Резвану становилось всё труднее найти идиота, согласившегося бы сразиться с таким непобедимым противником в игре на деньги.

Потому что никто из знавших Резвана достаточно долго, не верил, что можно честным путём обыграть – либо нечистого на руку, но чрезвычайно ловкого кидалу… Либо и впрямь, продавшего душу покровителю всех воров и игроков, человека.

Только новобранец, или иностранец мог, не ведая о тайном даре кривозубого и самовлюблённого чревоугодника, ввязаться с ним в игру на наличные… А уж ведая, как добрая половина города – только дурачок!

Вот и сам Хаттаф в этом смысле не стал исключением.

Около недели назад, получив первое же жалование, и отмечая это событие в прокопчённом и насквозь провонявшем дешёвым кислым вином и горелым маслом и потом, огромном зале постоялого двора «Райский сад», он почему-то решил,что амулет матери – простая глиняная свистулька на шёлковом шнуре,которую он носил на груди под кольчугой и рубахой – поможет ему победить грозу притонов и кабаков Ферхема.

Нет, больше так пить нельзя. Явно мозги молодого сардара были не совсем в порядке, раз он ввязался в это дело. Но ведь в начале, вроде, всё шло как надо: выигрыши, проигрыши чередовались, и он то терял, то отыгрывался. Потом…

Потом ему явно попёрло! А тут ещё крики и подначки, которыми подбадривали его эти предатели-болельщики: свои же сардары, и совершенно, вроде бы, посторонние люди. Можно было подумать, (когда, правда, думать стало поздновато!) что все эти сволочи подкуплены хитрецом Резваном – только для того, чтобы раззадорить наивного и полупьяного новичка ещё сильнее.

Но ведь гнусный план сработал: он сам – сам! – предложил поднять ставки, чуя, что ухватил, наконец, удачу за хвост!

Ну да, ухватил, как же! Только явно не за хвост, а за другое место…

Он опять раздражённо сплюнул, и перенёс вес тела на другую ногу, перехватив поудобней тяжёлую секиру, на которую опирался руками и подбородком. Конечно, теперь-то он понимал, что унбаши просто играл с ним, как кошка с глупенькой птичкой, чтобы покрепче втянуть в игру. Чтобы уже нельзя было остановиться в тщетных и смешных для окружающих попытках отыграться. А его враги-болельщики вокруг вовсе не подкуплены, а просто такие же несчастные, как и он – то есть, уже когда-то проигравшие коварному десятнику: кто – жалование за год вперёд, а кто – и за пять… А особо глупые, и старающиеся «поддержать» его особенно сильно – и пожизненно. Ведь хорошо известно: ничто так не утешает несчастного, как несчастье другого!

Нет, дружить, как он рассчитывал вначале, в этом чужом, незнакомом и развратном городе, не с кем. Как некому и доверять.

Особенно – тайны. И деньги.

Утешает одно: даже здесь, в этой мерзкой ловушке он сохранил остатки рассчетливого ума и горской хитрости. Увидел шанс спастись, не отступаясь – что было бы позором на всю жизнь!

Когда жалование за два месяца вперёд было уже в кармане его подленько ухмылявшегося и посверкивавшего хитрущими глазками-бусинками, заплывшими в складках дряблого жирка, и «благородно» предлагавшего отыграться, начальника, у Хаттафа хватило выдержки вначале потребовать вина – чтобы промочить, значит, горло! И когда чумазый паренёк-прислужник принёс новый кувшин, он похвалился один прикончить его – типа, почему, мол, кувшинчик такой маленький!

Ну, тут уж все переключились с игры в кости на новую потеху! И даже стали делать на него ставки! Впрочем, как с сожелением краем уха услыхал, всё – даже прорезавшуюся во взгляде унбаши злость на непредвиденную задержку – подмечающий Хаттаф, лишь один – к семи…

Ну, он им и показал. Кувшин он и вправду прикончил. А что ему – горцу! – их разбавленные дешёвенькие вина! Да и налит тот был не до краёв – уж он-то просёк мошенничество кабатчика: раз компания пьяна и поглощена игрой – на недолив внимания не обратят!

Затем, продемонстрировав перевёрнутый кувшин, он очень удачно симулировал страстное влечение к старой толстой шлюхе, которая была так удивлена, что даже не противилась его объятьям, завалившим её на пару мгновений к нему на колени, и слюнявому поцелую…

Затем были закатившиеся глаза, падение плашмя на стол… А затем – и под него.

Он заставил-таки всех поверить, что и вправду отключился и заснул: богатырский храп и тщетные попытки окружающих растолкать его, сняли таким образом вопрос реванша к вящему удовольствию всех присутствующих, кроме, разумеется, обжоры Резвана. А Хаттаф, хоть и получил за глаза прозвище «лужёной глотки», хоть как-то спас своё лицо: ведь он не отказывался отыгрываться, что было бы прямым позором и поводом для бесконечных насмешек в будущем, а просто… Оказался не в состоянии продолжить увлекательную встречу, выиграв к тому же достаточно солидное пари! (Что позволило ему заиметь хоть какие-то деньги!) Да и те счастливчики, что поставили на него, тоже теперь на его стороне.

И пусть его сослуживцы ржут, как жеребцы – кувшин-то он выпил. И два месяца пройдут. Он подождёт. Деньги снова будут его, собственные! Что такое два месяца – лишь капля в его молодой жизни. А потом он сможет… Да, потом.

О, планы у него есть!

Его мысли вновь потекли в более приятном направлении.

Нет, он не будет повторять своих ошибок. Город уже и так многому научил его. Он будет хитрее и расчётливей всех своих дебилов-сослуживцев, интересы которых не идут дальше дармовой выпивки и толстозадой девки. Никто ещё не знает, как он может терпеть. И стремительно, словно бросившаяся кобра, действовать, когда придёт его время. Здесь – та же охота. Просто условия чуть другие…

Он знал, он ощущал в себе силу. Верил в свою Звезду. Чувствовал, что может, и должен стать большим человеком. Визирем. Или военным советником. Без денег, без связей, без знатного происхождения и имени, у него только один шанс сделать карьеру: выслужиться из простых воинов. При всей смехотворности такого плана – это возможно. И ничего, что начало не совсем удачное: тем приятней потом будет утереть всем этим насмешникам их глупые красные носы.

Подождите, вы ещё не знаете Хаттафа – его амбиций, его терпения, его рассчетливости и его… злопамятности!

Он сможет пролезть наверх. Он изворотлив. Хитёр. Умеет выбрать время и место для удара. Подстроить смертельную ловушку… А как он умеет заметать следы! И, в конце концов, он очень силён физически, вынослив, и отлично владеет любым оружием. С детства это было для него необходимым условием выживания, чтобы уцелеть в постоянных стычках и набегах враждующих между собой, да и со всем остальным миром, маленьких, но гордых и независимых зачастую даже от номинальной власти султана, горных кланов.

Правда, в сардары столичного гарнизона слабаков и не берут. Но и здесь у него преимущество: кроме силы у него есть ещё и мозги. И он твёрдо знает, чего хочет добиться. В настоящее время первую ступеньку на лестнице его грядущей карьеры загораживает унбаши. Значит, придётся его убрать. Способ, как это сделать, у Хаттафа давно продуман. И – он уверен – никто из подчинённых этого бездарнейшего ничтожества не будет расстроен его преждевременной и «случайной» кончиной.

Нет, сама ликвидация унбаши – не проблема…

Но вот как сделать, чтобы именно Хаттафа, а не какого-нибудь глупого, пропившего последние мозги в кабаках Ферхема, но заслуженного ветерана гвардии поставили на освободившееся место – это действительно проблема. Причём – серьёзная. Ведь он служит лишь второй месяц.

Значит, нужно дискредетировать других членов своего десятка в глазах вышестоящего начальства, а себя – как-то проявить: доказать свою силу, находчивость, расторопность. И, главное – верность и лояльность. А для этого нужно что-то такое организовать. Ведь не может же он и вправду ждать счастливого случая выделиться – так может уйти и молодость, и сила… И, главное – желание.

Слишком хорошо он видел на примере стариков, как долг – кровной мести, или чего-либо другого, так же важного для чести клана или его отдельных людей, постепенно терял своё значение, а затем и смысл – из-за долгого промедления.

Нет, он не должен медлить со своими амбициями. Нужен случай.

Счастливый случай. Вот, если бы была война…

Сейчас, хотя его служба и престижна – охрана Царской сокровищницы! – но это не то, что в боевых частях. Не попасть ему на войну… Да и нет войны.

Ограбление?..

Вряд ли. Здесь можно годами плесневеть и покрываться пылью от скуки, а ничего так и не произойдёт. Вряд ли найдётся много идиотов, желающих штурмовать неприступный замок-дворец с высоченными стенами пятиметровой толщины, кучей часовых на них, и запасным полком личной гвардии султана, а расправившись с этими крутыми воинами, после часами блуждать в запутанном лабиринте подземелий скального основания, в поисках засекреченной и замаскированной пещеры-сокровищницы. Нет.

Нет, на эти варианты лучше не рассчитывать. Он должен всё организовать себе сам. То, что задача трудна, лишь подстёгивало его в составлении изощрённых проектов и планов. Он хитёр и находчив – его не может не осенить что-то оригинальное!

Амбициозные мысли новобранца-карьериста ни в коей мере не волновали его ни о чём не подозревающего начальника: под новые шутки и взрывы хохота тот продолжал выдавать очередному проигравшему его проигрыш натурой – очередную порцию увесистых оплеух! Играть на деньги с ним его подчинённые уже не могли. Они и вправду задолжали так, что уж и забыли, как выглядят монеты султаната Турфан – небольшого и формально независимого государства, расположенного между Шемом, Кофом и Аргосом, в предгорьях карпашских гор. Поэтому им приходилось терпеть: азарт шефа всё не проходил, а отказываться, или (не дай Мирта!) спорить с унбаши – нарываться на неприятности. Унбаши хотел всегда быть в форме. Ну правильно – руке нужна тренировка!

Хаттаф с напарником у двери в сокровищницу, и ещё трое, расположившихся у входного отверстия подземелья, не без злорадства наблюдали за экзекуцией тех, кто, по-идее, должен был отдыхать на скрипучем деревянном топчане, всунутом в одну из ниш возле горловины потайного туннеля, а вместо этого ублажали трезвого, а потому особенно придирчивого и старательного унбаши.

Двое сардаров играли с ним прямо на бочонке с питьевой водой, а ещё трое ворочались на прелой соломе топчана, пытаясь если не уснуть – такое вряд ли было возможно под смачные звуки затрещин и лошадиный гогот! – то хотя бы дать отдых уставшим от ненужного никому, но вынужденного стояния у входа в казну-сокровищницу, ногам.

Переведя скучающий взгляд на массивные, окованные железными полосами десятифутовые створки, о которые он иногда обтирался задом, Хаттаф с раздражением подумал, что вряд ли там, в действительности, есть что охранять. Бюджет крохотного государства, наверное, полностью уходил на обжору рангом повыше унбаши – самого султана, и дань королям Аргоса – независимость, пусть и формальная, стоила недёшево. Да и нужна была только тому же султану – чтобы самолично обдирать своих подданных разными (и весьма многочисленными) налогами…

Что-то упало с потолка пещеры. Кажется, маленький камушек.

Хаттафа это насторожило. Но его напарник, прикрывшись секирой и прислонившись к косяку дверей мирно дремал, пользуясь «занятостью» десятника. Остальные его коллеги по караулу даже не почесались: похоже, вообще ничего не заметили. А если и заметили – не придали значения. Ну, камушек, и камушек… Мало ли.

Обычное дело в пещере. Плевать!

А зря. Хаттаф каким-то шестым чувством почуял и понял, что что-то началось.

И началось здесь, в этом подземельи!

Какая-то концентрация невидимой энергии. Возникновение и присутствие злой силы.

Сколько раз такое ощущение помогало ему избежать засад и ловушек!

О, да. Эта сила явно не добра! Смутное ощущение угрозы, злобы и невероятной силы будущего противника наполнили душу Хаттафа странным чувством: одновременно и дикой паники, и невероятного восторга! Преклонения! Перед такой силой.

И это ощущение, дар предвидеть и чувствовать опасность, лишний раз показывает, что он и впрямь создан для чего-то куда большего, чем должность простого сардара – ведь ни один из этих недоумков не почуял ровным счётом ничего, и, значит, не готов к неприятностям.

А в том, что они последуют, Хаттаф не сомневался. Чутьё горца не подводило его никогда. И мозгов – прислушаться к нему! – у него хватало!

Поэтому когда возник странный звук, он один держал оружие наизготовку, и был готов ко всему: драться, если противник по силам, или… Бежать, если одолеть врага окажется заведомо невозможно.

Ну уж теперь вздрогнули и загудели все его коллеги. Вскочили на ноги даже те, кто уминал боками и задами солому. Звук был и впрямь слишком необычен для погребённого под могучей многометровой толщей скалы необитаемого подземелья – низкий и громкий не то рык, не то вздох. Так мог бы зевнуть огромный слон, или носорог, про-снувшись, или завидев врага, вторгшегося на его территорию. И – что самое странное – шёл этот звук из-за запертых и опечатанных дверей сокровищницы.

В недоумении все уставились на них, словно надеясь проникнуть взором сквозь трёхдюймовые доски и железные полосы. Коллеги-сардары Хаттафа опасливо переглядывались.

Ещё раз Хаттаф убедился в глупости и бездарности своего прямого начальника. Поколебавшись, и промедлив несколько драгоценных секунд, которые могли бы, может, спасти несколько жизней вверенных ему людей, он отнюдь не отослал никого за подмогой. А лишь сбивчиво, но громко, и с руганью, приказал всему десятку окружить злополучную дверь.

И с полминуты все, как бараны, пялились на неё и друг на друга.

Хаттаф, чутко прислушивавшийся, первым уловил угрожающую им теперь опасность, и, без спросу подскочив к дверям, подпёр массивный засов лезвием своей тяжёлой секиры, уперев толстое древко в щель между камнями пола.

– Ты что делаешь, дурья башка! – заорал перепуганный явно больше всех, унбаши, «смело» расположившийся позади полукруга настороженно сжимавших свои секиры сардаров, – Немедленно подбери оружие! И – в строй!

– Резван-бек! – тон Хаттафа был категоричен, – Нам нужна подмога! Пошлите…

– Заткнись, сопляк! Кому ты указываешь?! Сами справимся! Взять секиру, живо! – злой тон не совсем соответствовал ятагану, трясущемуся в руке, и бегавшим глазкам унбаши, – Ты у меня под трибунал пойдёшь! На галеры до самой смерти!..

– «Да, придурок, пойду, если останемся живы, и если найдёшь в Турфане – галеры!» – хотел ответить Хаттаф, вынимая из ножен на поясе кривой и остро отточенный клинок ятагана, но не успел. Зато успел отодвинуться подальше от дверей.

Тяжёлая устрашающая поступь кого-то огромного, находившегося теперь в сокровищнице, достигла дверей. И внезапно на них обрушился страшной силы удар!

Ничто, или никто из живущих на земле созданий не смог бы нанести такого чудовищного удара! Прочнейшие двери сразу подались вперёд, верхние петли соскочили со своих креплений, и удержались массивные створки только благодаря пресловутой секире, спружинившей удар, нанесённый в центр дверей!

Двое здоровенных новобранцев,принятых на службу немного раньше Хаттафа, не выдержав, в ужасе бросили оружие, и с криками устремились было к спасительному выходу туннеля. Но клинок десятника перехватил их, уперевшись прямо в горло первому бежавшему:

– Не так быстро, вы, идиоты обделавшиеся! – голос унбаши хоть и подрагивал ещё от страха, был достаточно убедителен, особенно подкреплённый стальным аргументом, – Первого, кто покинет пост, я самолично зарублю! Ну-ка, быстро по местам! И смотрите у меня: чтобы ни один из этих воров не ушёл живым! – трясущиеся стражи молча вернулись к своим секирам, и с явной неохотой подобрали их. Страх перед начальником, и наказанием пока явно был у них сильнее жажды жизни. Наивные дурачки.

Однако унбаши нашёл нужным ещё «подбодрить» своё бравое подразделение:

– Если из казны пропадёт хоть один медный обол, мне опять понадобятся волонтёры, потому что вы все будете посажены на кол! Лично я и прослежу!..

Хаттаф, безмолвно ухмыльнувшись про себя, понял, что унбаши хочет своими силами справиться с нападением, как он считал, воров-людей, атаковавших сокровищницу изнутри. Чтобы таким образом добиться того же, чего, собственно, желал и сам Хаттаф: славы, повышения, и денег. Одного только не учитывал «мудрый» унбаши – воры тихо ушли бы со своей добычей тем же путём, что и попали внутрь. Не в их интересах шуметь и привлекать внимание!

Нет, Хаттаф был уверен: ворами здесь и не пахло!

Затишье, длившееся после первого удара почти минуту, позволило этой сцене развиться до конца: паникёры с оружием в руках заняли вновь свои места, будучи уверены, что уж с ворами-то, пусть даже вооружёнными тараном, они легко справятся, превосходя их недюжинной силой, выучкой и отличным вооружением.

Похоже, один Хаттаф понял, что дело не в таране. А, может, это поняли и другие… Но боялись признаться в этом даже самим себе. А ещё больше боялись трибунала. Резван отнюдь не шутил насчёт кола. Хаттаф был зол на них, и презирал: ни дать ни взять, настоящее пушечное мясо – ни инициативы, ни мозгов.

Самого Хаттафа второй удар, снёсший напрочь двери, и отбросивший их створки прямо на двух растерявшихся идиотов, стоявших напротив, не застал врасплох: он уже вжался в шершавый камень небольшой ниши, облюбованной им загодя, ещё до первого удара, и теперь был почти невидим в тени, стоя возле дверного косяка. Он старался даже не дышать. Не говоря уже о том, чтобы не шевелиться.

Ведь вором или грабителем их непрошенный гость не был.

Как, разумеется, и человеком.

И магические восковые печати, наложенные на двери от злых духов и волшебства, судя по результату, нисколько его не смутили.

***

Мышцы огромного тренированного тела заныли от напряжения. Но чёртов камень не поддался. Так. Плохо. Но ничего не поделаешь – значит, придётся ковырять ещё.

Конан вновь поднял хитрый инструмент, больше всего напоминавший плоский длинный нож с двумя крючками на конце, с удобной ухватистой рукояткой, и вновь просунув его в проделанную щель подальше, принялся дробить и выколупывать кусочки потемневшего от времени известкового раствора, которым была скреплена каменная кладка. Не забывал он и внимательно оглядываться и прислушиваться…

Десять минут такой работы позволили предпринять ещё одну попытку сдвинуть тяжеленный прямоугольный блок. На этот раз его усилия были вознаграждены, и, обливаясь потом и ругаясь – про себя! – киммериец расшатал, а затем и вынул из стены здоровенный каменный кирпичик.

Дальше пошло легче: соседние камни уже не были заклинены, и вынимались быстрее и легче. Не прошло и часа, как в прочной с виду трехфутовой толщины стене, образовалось неправильной формы отверстие, достаточное по габаритам, чтобы пропустить гиганта-варвара.

Ещё раз оглядевшись и прислушавшись, Конан поправил огромную суму, переброшенную через плечо, проверил верный меч в ножнах на спине. После чего нырнул в темноту сокровищницы.

Здесь было словно в могиле – темно и душно. Затхлый, пыльный воздух нуждался в замене. Похоже, не часто здесь проветривают! (Да и как проветришь помещение, отделённое от остального подземелья стенами и потолком в три шага!) Впрочем, такие мелочи киммерийца не смущали. А вот почти абсолютная темнота каменного мешка не позволяла даже с его по-кошачьи острым зрением разглядеть как следует внутреннее устройство и содержимое комнаты, план атаки на которую он вынашивал и разрабатывал больше месяца.

Много же ему пришлось поработать! И дело даже не в том, что пришлось бесшумной и бесплотной тенью проскользнуть мимо пятерых часовых – те, впрочем, не слишком усердно бдили, полагаясь на слух и нюх собак – и подняться по отвесной наружной стене. Стене крепости-резиденции грозного Вазифбея – главы военного ведомства и полицейского департамента эмирата Хауран, а фактически – первого вельможи и самого состоятельного человека его столицы Бартанга.

И дело не в том, чтобы заранее обработать сонным порошком, не имеющим запаха, еду сторожевых волкодавов. И даже не в том, что пришлось путешествовать по крышам, а затем и проделать в одной из них отверстие – а представьте, как трудно абсолютно бесшумно разобрать черепицу! Про двухчасовое колупание, расшатывание и разбор стены трёхвековой выдержки уже и упоминать не стоит: здесь требовались только терпение и сила…

Нет, главным в этой авантюре было отнюдь не его высокопрофессиональное мастерство вора-авантюриста международного класса. Забраться к сокровищам даже внутрь такой охраняемой со всех сторон цитадели, может и другой вор. (Что они, кстати, уже и делали пару раз!)

А вот унести благополучно ноги, прихватив добытое – настоящая проблема! Лавры двух распятых бедняг Конана отнюдь не прельщали. Ведь не зря он столько лет отдал освоению воровского искусства: теперь у него был и необходимый опыт, и инструменты, и, главное – искушённые мозги.

Поэтому самым сложным было найти достоверный источник, и купить нужную информацию. Две недели он искал нужного человека – пришлось в конце-концов, после сотен часов осторожных намёков и расспросов, и выпитых кружек в столичных кабаках, поехать в местечко Еланташ, в сорока милях от столицы.

А затем ещё почти две недели с помощью увесистых золотых аргументов уламывать этого отнюдь не глупого крепкого старичка рассказать то, что интересовало Конана. Сказать по-правде, заплатить пришлось гораздо больше, чем он рассчитывал. Так что если сейчас Конан не компенсирует себе затраты на эту операцию, через очень короткое время можно смело положить зубы на полку – есть, пить и гулять будет не на что. А возвращаться к обрыдшей и тоскливо-скучной работе наёмника очень не хотелось – всегда глупо делать шаг назад, к уже пройденному этапу жизни…