«Опять дурацкие вампиры!..»

Ну и бред. Или – трёп.

Но вот, на третий день, археологи остались своей расшифровкой, вроде, вполне удовлетворены, и уже никто внутрь-то лезть нам не запрещал. А точнее, меня-то с оставшейся «портативной» аппаратурой даже вежливо так попросили обследовать всё это помещение. Так сказать, лично.

Ну, разумеется. И все наши физики, с милостивого разрешения Эда, тоже припёрлись туда. Хотя особо интересного от этой спартанской простоты уже никто не ожидал.

Скажу вам честно: теснота, полутьма, каменные стены коридоров и проходов, огромная дыра в потолке, там, где произошёл обвал, да и двадцатифутовая яма с обмазанными асфальтом, и словно новенькими, кольями, отнюдь не способствуют спокойствию духа.

Пока моя сладкая парочка «землекопов» потела, протаскивая любимое оборудование в камеру, я имел возможность всё вокруг хорошенько осмотреть.

И, ох, не понравилось оно мне. Опять некстати вспомнились слова мамули о покойниках. Дескать, не надо бы тревожить их покой… Ну, да что уж теперь-то говорить, когда сам, фактически, и привёл всех сюда.

В камере археологи взялись за саркофаг. Землекопы помогли им аккуратно приподнять и положить на пол крышку. Смолу, или какую-то асфальтовую мастику, герметизировавшую стык, они расковыряли до этого вручную.

Я, после того, как мои освободились, использовал их по назначению: обошёл весь периметр камеры с излучателем, и монитором. Ребята пыхтели, но таскали беспрекословно. Я только смотрел. Но уже больше никаких полостей, заделанных коридоров, или секретов, не нашлось. Поэтому часа через полтора я сказал, чтобы поставили носилки в угол, и отдыхали, а сам присоединился к нашим. Все они с действительно огромным интересом пялились, как медленно, и даже как-то торжественно, профессионалы вскрывают слои мумифицированных тряпок, и фотографируют то, что открывается после каждого слоя.

А всего их набралось семь – слоёв, в смысле.

Мумия, когда её обнажили, не имела на себе ни украшений, которых так ждали мы, ни богатых одежд, на которые рассчитывали археологи. Вообще – ничего.

Эд был опять в шоке – нагая мумия! Такого никогда не было в его практике. Да и в практике других: уж если парень настолько значителен, что для его, как говорится, упокоения, сооружают такое каменное (!) надгробие в чуть ли не миллион тонн, да защищают такими сложными лабиринтами и ловушками, просто странно, что его самого не снабжают всем тем, что может понадобиться в загробной жизни лицу его ранга и статуса: украшениями, предметами быта и роскоши. Наконец, убитыми рабами… Вот викинги не скупились – хоронили вождя прямо в его корабле, да со всем добром, и жёнами!

Ну да это уж на совести майя.

Сам покойник оказался так себе – небольшой. Мужик как мужик. Голый. Выглядел лет на пятьдесят. Кто-то предложил вынуть его из саркофага – ну, парня этого, то есть, и поискать под ним: может, под саркофагом есть ещё какой проход. Такого я не предвидел, и пришлось ещё раз браться за наш излучатель, и осматривать весь пол.

Нет, ничего в полу не оказалось. А потолок мы уже осмотрели раньше. Так что все просто толпились, как стадо баранов, по пространству камеры, чесали в затылках, да строили предположения – одно глупее другого. Тут-то меня и цапнуло что-то за шею.

Чисто инстинктивно я по ней хлопнул.

Что-то размазалось.

Когда поднёс руку к лицу, оказалось, что кровь, и что-то чёрненькое: какой-то москит, что ли. Я его при ударе раздавил в труху… Фу, гадость. Руку вытер о штаны.

Эд, когда я чертыхнулся, и он узнал, в чём дело, единственный отнёсся к укусу серьёзно.

Приказал сразу выйти наружу, и в аптечке у дока Неда намочить вату спиртом и протереть укус – а то может воспалиться. А ещё он и кто-то из его коллег вспомнил Говарда Картера и лорда Карнарвона. Поскольку делать мне в гробнице было уже практически нечего, (Как, впрочем, и всем моим физикам!) я воспользовался этим, чтобы вылезти из гнетуще давящей на мозг дыры. Впрочем, сильно действовавшей, как я заметил, не только на меня, но и на как-то притихших и словно сбившихся в кучу, поближе к выходу, землекопов, и действительно пошёл к доку. И примазал всё спиртом.

И пока док ходил к шкафам с медикаментами, примазал и внутрь этого самого спирта. (Вот уж действительно забористая штука!) После этого мне даже было наплевать, что док мне что-то всобачил в руку – какой-то антибиотик, что ли. Сказал я ему, стало быть, спасибо за трогательную заботу, и попёрся в нашу палатку с научным барахлом.

Связь у нас там была через спутник.

Ну, залез я через нашу тарелку в интернет, и чёрт меня дёрнул посмотреть про этих двоих, про которых археологи-то говорили.

Вот блин. Понятное дело, то, что я узнал, меня совсем не обрадовало. И я срочно выпил ещё – уже из своих и Надиных запасов. Продезинфицировался, так сказать. А поскольку я уже выпил, то то, что всё вокруг поплыло, как в кривом зеркале, и в ушах зашумело-зазвенело, меня вначале не насторожило.

Однако на то, что часа через три шея раздулась и покраснела, внимание обратить-то уж пришлось.

Потопал я на заплетающихся снова к доку. И стало меня трясти, как в лихорадке… А тут и Надя, увязавшаяся со мной, стала причитать, да за голову хвататься. Док, смотрю, кинулся к Лесли и «доценту». Ну, думаю, труба дело.

Температура полезла, и задыхаться я начал. Вырвало меня кислятиной какой-то. И сполз я со стула куда-то прямо на пол…

Плохо помню, что было дальше. И Нед, всё что-то мне вкалывающий, да «абсцесс» на шее через «дренаж» пытающийся вывести, ничего сделать не может: ситуация – ну прямо как с бедолагой поваром! Сами понимаете, оптимизма я особого не испытывал. Тогда МакАллистер и вызвал по рации частный вертолёт, и меня с одним из наиболее сознательных охранников, универсальной кредиткой, и пачкой наличных денег отправили прямо в Гватемалу, в их лучший госпиталь. Ничего этого я уже не помню – отключился. В вертолёте, вроде, ещё раз вырвало меня… Или нет?..

Честно: не помню. Провалился в чёрную вату…

В себя я пришёл уже только там, в госпитале.

Всё как в тумане плывёт, и все лопочут что-то по-испански, и сестра, и врач, а я лежу, моргаю на них – баран-бараном, а вот родного-то языка так и не выучил. Мамочка всегда общалась с нами только на английском – чтобы, значит, произношение не испортило нам карьеры – не знаю уж, какую карьеру она имела в виду…

Ну, потом пришёл в палату мой заспанный провожатый, рассказал – что да как.

Оказывается, делали мне даже две операции, чтобы удалить абсцесс, и ещё какую-то фигню, которая вылезла после его удаления… Что без сознания я провалялся двое суток. Что была у меня даже клиническая смерть – все уж думали, что я присоединюсь к повару.

Не присоединился. Честно говоря, чувствовал я себя не так уж плохо, только радио всё время мешало – и думать и слушать. А когда я попросил сделать его тише, или выключить, все только переглядывались. Может, подумали, что у меня не всё, типа, в порядке с головой-то, глюки начались. Ну, я и заткнулся. Ладно. Тогда, в первый-то день, я и сам ничего толком не понял. Да и голова сильно кружилась… Почти сразу снова заснул.

Проснулся ночью. Вокруг – тишина. Лежу в палате один, подключён к каким-то аппаратам. Похоже, искусственного кровообращения. Ладно, шут с ним. Значит, так надо. Помогают они, аппараты эти.

Потому что чувствую я себя – отлично.

Ну, то есть, действительно – отлично. Голова ясная. Дышится легко. И даже есть не хочется, хотя не ел три дня…

Но удивило меня другое. В палате совсем темно, даже окно занавешено, только пара-тройка лампочек светятся на каком-то приборе, а я всё отлично вижу. И когда оглядываюсь – словно у меня глаза сблокированы с фонарём каким: все углы, куда ни посмотришь – ярко освещаются, и видно всё: ну то есть правда – всё: до мельчайших подробностей!

Я закрыл глаза, полежал, подумал. Попробовал ещё раз – и точно: вижу в темноте, наверное, похлеще кошки. И такие детали и мелочи, что видны, наверное, только каким-нибудь беркутам, или, там, грифам…

Я понял, что дело в этом чёртовом укусе – что-то… странное, наверное, этот гад москит мне всё же впрыснул. Оно и чуть не убило меня, и сейчас, судя по работающим аппаратам, ещё действует. Может, когда их отключат, всё и пройдёт?.. Однако я шуметь, или звать кого не стал. Думаю себе, как бы по наивности не брякнуть лишнего – а то замучают исследованиями дурацкими, как какой-нибудь медицинский феномен, или с работы попрут. А мне такой… Хм. Дар – очень даже может пригодиться в работе-то.

Ведь внутрь некоторых наших «ящиков» с фонарём-то не очень пролезешь, а у меня будет свой – встроенный, так сказать!.. Да ведь такая штука может и не только работе помочь… Интересная штука. Словом, я почти полночи тренировался, если можно так сказать про стрельбу глазами, и навострился так регулировать зрение, что нужный мне предмет, или место, как бы подплывало ко мне, и освещалось так, словно в съёмочном павильоне какой-нибудь киностудии! Мне понравилось.

А перед рассветом я ещё поспал. Хотя и не устал совсем – а так, вроде, как про запас. Это оказалось просто: приказал себе заснуть – и заснул!

Утром стало опять донимать радио. Ну, не совсем радио, а как бы это получше объяснить… Было такое ощущение, словно где-то на пределе чувствительности слуха работают сразу несколько радиостанций, или каналов, и по всем передают речь – не то дикторов, не то комментаторов – как от футбола… Ну, разумеется, всё идёт на испанском, и на каких-то индейских диалектах: ни слова не понять. Однако я обнаружил, что усилием воли могу глушить их. Ну, радиостанции то есть. Вот и хорошо. Я от них отстроился.

Стало скучно. Решил ещё поспать – лежать, и чувствовать себя здоровым было приятно.

Проснулся от того, что к моей двери приблизились шаги человека – и я как-то внутри увидел, что это – ко мне. И точно. Зашёл давешний невысокий доктор, и сразу стал что-то говорить. Я смотрю на него в оба глаза, и ничегошеньки в ситуации не прочухиваю: губы-то у него – не шевелятся! Да что же это такое?!..

И ещё меня поразило – испанского-то я так и не знаю, а тут просто, про себя, захотел – узнать, о чём же речь-то идёт, и на тебе: словно кто-то переключатель какой нажал – суть мне понятна. А он мне улыбается, поздоровался – уже вслух! – вежливо так.

Ну, я тоже в ответ улыбаюсь, киваю, как дебил бессловесный, а сам уже прекрасно всё понимаю – он думает.

И я его мысли читаю.

А думает он совсем не то, что пытается мне передать в улыбке и бодром голосом.

Вот, проходит он к самому большому аппарату, и начинает что-то там высматривать, а я себе осмысливаю.

Общий смысл того, что я у него высмотрел, сводился к следующему.

С того света они меня вытащить-то вытащили, а вот теперь никаких гарантий того, что я буду жить, если меня хоть на пару часов отключить от чёртовой искусственной печени и почек, у них нету. Кровь, вроде, всё время получает какой-то – не то яд, не то – наркотик. А локализовать, откуда он идёт, или где в самом организме вырабатывается, никак не удаётся. Как и – главное! – противоядие подобрать.

И если постоянно не пропускать этот мой кровоток через очищающую заместо печени и почек, систему, и не вводить мне всё время новую кровь из их запасов, то… Н-да.

Так что если и есть у них в госпитале заноза, как говорится, в заднице, так это ваш покорный слуга. И наилучший кандидат в покойнички – опять же я. И не одно, зараза такая, местное светило, не может мне помочь, и разобраться, в чём там, у меня в организме, дело. И донорской крови мне вогнали уже литров семь. И – без толку.

И ещё я понял – никакое это не радио у меня в голове. И управлять им я могу так же, как своим новым ночным зрением: избирательно и направленно: это я читаю мысли других людей здесь, рядом со мной – пациентов и медработников. В соседних палатах и даже на других этажах.

Я промолчал. С доктором вежливо только поздоровался. На английском. Потом и спасибо ему сказал. За то, что я жив, и они со мной возятся.

Он, судя по его мыслям-то, вроде, понял, поулыбался. Ушёл, пожелав мне скорейшего, как говорится… Потом пришла медсестра с подносом. Там был завтрак. Она тоже поулыбалась, поздоровалась, ну и я тоже в ответ поулыбался, поздоровался.

Она положила поднос на стол сбоку, попыталась меня приподнять, чтобы я, значит, мог сесть и покушать – покрутила что-то сбоку постели, ну та и встала – как бы углом. Согласен. Есть надо. Сел я. Нормально, вроде. Подставила она мне всё на откидной такой столик, и стал я есть.

Ем это я, а сам прочухиваю потихоньку её мысли.

И были они просты, словно коровье мычание. Пусть не обижается – это не оскорбление, а просто констатация факта…

Больше всего её занимало сейчас, как бы скопить на нижнее бельё, кружевное такое, дорогое, чтобы, значит, выглядеть пособлазнительней. Чтобы, значит, симпатичный медбрат с третьего этажа, Хулио этот поганый, на следующем дежурстве не ушёл в отделение интенсивной терапии к проклятой стерве Изабель, кобель он этакий!..

А ещё… Воспоминания и ощущения от последнего их свидания.

И должен признаться, скромности мне не хватало никогда – я залез поглубже, и хлебнул этих самых воспоминаний и ощущений по полной.

Чёрт подери…

Не так уж плохо. Женщинам, оказывается, доступно ощущать та-а-акое… Хотя я бы с ними не поменялся всё равно – пусть хоть у чёртова медбрата и девять дюймов. Я ел, а девушка словно бы отключилась от реальности, и как-то замерла, застыла в странной позе. И я понял – это я виноват. Заставил, не знаю уж как, но, наверное, своим любопытством и желанием, словно бы воспроизвести заново всю сцену их близости.

Вот тогда я и испугался. Немного.

Получается, я могу не только считывать мысли, оставаясь совершенно нечуемым, но и влиять на эти самые мысли, воспоминания, а возможно, и поступки других людей. Управлять ими, так сказать. А имею ли я право?..

Мамочка всегда учила, что все должны быть свободны. И давить, бить, или принуждать, или приказывать кому-то сделать что-то плохое другим людям – страшный грех.

Я примерно так и сам считал. На то и свобода…

Но когда я думал…

Я ещё не осознал даже полностью всех своих возможностей, но одно было конкретно ясно: если кто и может влиять теперь на людей, и узнавать всю их подноготную – так это я! И мне, вроде, начинало это – такая моя способность, сила! – нравиться.

Ну, девушку я отпустил, приказав ей забыть о том, что она только что вновь пережила – по моему желанию. Попробовал переключиться на еду.

Завтрак шёл у меня как-то медленно, и словно бы нехотя. Еда была вкусной, свежей – я это чуял. Но никакого удовольствия она мне не приносила. Словно жуёшь и продукты, вроде… А вкус всё равно – как у картона!..

А самое странное – я не ощущал от еды… как бы это правильно сказать.

Насыщения.

Ну, то есть, желудок наполнялся, а вот чувство лёгкого голода как-то не проходило. Ну и ладно, тогда я над этим не задумывался особенно – главное, поел наконец! – хватало и других проблем. Например, трудно было держать все каналы, по которым ко мне приходили мысли других людей, под контролем, чтобы выделить самые… э-э… интересные, что ли… И смотреть сквозь стены.

Да, я обнаружил у себя и такую способность. Я, конечно, не видел по-настоящему того, что там было, но вот присутствие и местонахождение других людей, там, за стенами…

Я чувствовал. И кто где лежит или сидит, и куда двинулся. Ну и, ясное дело, что он при этом думает. Я чувствовал себя… как бы и в их теле – когда хотел этого. И когда я туда… как бы вселялся – я видел всё окружающее их глазами. Через их зрение.

Особенно чётко мне становилось всё видно и понятно, когда я закрывал глаза – тогда их окружающий мир был виден очень отчётливо, а не как сквозь мутное стекло… ну, или, словно, как бывает, когда смотришь сквозь стекло с затемнением – видно и сквозь, и то, что сзади него – частично отражаясь.

Хм. Рассказать, что и как я чувствовал и видел на самом деле, очень трудно – в людском лексиконе и слов-то таких нет, и понятий… Но я знал одно – пока я не должен никому показывать того, на что я стал способен. Так что я сказал своей медсестре, что больше съесть не могу, и попросился снова лечь. Прикинулся, словом, что совсем выбился из сил от сидения и жевания. Ну, она меня и положила. Я вздохнул, облегчённо так, словно подушка для меня – райские кущи, и закрыл глаза. Сделал вид, что заснул. Засопел, расслабил мышцы. Хотел, чтоб никто, стало быть, не мешал думать.

Теперь я мог… как бы это объяснить… гораздо свободней и дальше посылать свои глаза со слухом, и с этой новой моей способностью читать мысли на любом языке, к любому человеку, в любое место этого здания. Может, можно и нужно их – эти новые способности – как-то тренировать?..

Я прошёлся по палатам – не бегло и осторожно, как вначале, а теперь уже основательно и капитально: останавливаясь, если было любопытно. Правда, ничего стоящего не обнаружил: все думали только о болячках, стоимости их лечения, родственниках, и своих собственных проблемах – начиная от «поковырять бы сейчас в зубах, да зубочистки нет», до – «Проклятая шлюха! Выйду – точно убью!». Нашёл, правда, одного старичка, который в тайнике притырил от сынули и его стервы-жены приличную сумму, и теперь думал, как же её, эту сумму, забрать-то, пока не окочурился… Я на всякий случай запомнил место, где лежали деньги. Мало ли…

Затем взялся за врачей. И здесь ничего особо интересного. Вот разве что выяснилось, что как раз меньше всего эти самые Эскулапы с Гиппократом в кармане думают о своих пациентах, или о том, как их вылечить. Половину вообще интересовали только бытовые, так сказать, проблемы – типа, где взять денег на любовницу, или новый автомобиль, или как жене морду набить, чтоб не смотрела телик, ни хрена по дому не делая, пока он на дежурстве!

Короче – здесь и вправду, как в латино-американских сериалах, никого дело и работа не интересовали: все жили словно только для… э-э… чувственных удовольствий. И о будущем почти не задумывались. Словом – одним днём… Сегодняшним!

Ну и ладно, местный менталитет меня не слишком интересовал – постольку-поскольку…

А вот очень меня заинтересовал мозг моего спутника-охранника.

Нашёл я его очень просто – захотел, и сразу словно перенёсся в номер дешёвенькой гостиницы, где он квартировал, пока я, типа, лечился. Пришлось его даже мысленно разбудить, чтобы покопаться в его воспоминаниях получше – а то всё представлялось сплошным каким-то пчелиным ульем: гудит, мечется, и кроме суетливого мельтешения ничего не видно… Само-собой, я теперь был осторожен – почуять меня он не мог.

Ага. Кое-что начало проясняться. Впрочем, разве я чего-то такого и не ждал?!

Чёртов проект, в котором нас всех заставили поучаствовать, назывался «Троюродный дядя». Что ж. Название ничуть не хуже других.

И был он, этот проект, совершенно секретен, отлично оснащён, и санкционирован с самого верха. Ну, то есть, это так представлялось моему капралу (хотя никакой он был не капрал, а старший агент Салливан): откуда– то из соответствующих инстанций был получен соответствующий приказ… Но, естественно, сам агент Салливан этот приказ не читал. А читал его, и был, соответственно, в курсах, Лесли. Который вовсе никакой не сержант, а подполковник из того же Лэнгли.

И остальные все – тоже оттуда, из любимого ЦРУ. И по званиям ниже агентов со стажем, и майоров, никого нет. И с воздуха наши «раскопки» охраняются днём и ночью спутниками, дающими общую картинку. А уж если нужны частности – их дают барражирующие кругами, словно те же грифы над падалью, беспилотники: «Глобал Хок» да «Предэйтор», который в самом крайнем случае готов пальнуть по непрошенным гостям ракетами «Хеллфайер», довольно неприятными в действии.

И картинку эти «стражи неба» передают в режиме реального времени прямо на передвижной КП, базирующийся возле соседней пирамиды. (Вернее, этот КП спрятан в сельве, в паре километров оттуда.) И именно эта, вторая, пирамида, по представлениям местных, ну, то есть, Гватемальских, властей, и является основным археологическим объектом наших экспедиций – ещё бы: именно там, на её «раскопках», толчётся до восьмидесяти человек! И все роют, и измеряют, и на планы наносят, и всё такое…

А на самом деле просто отвлекают внимание почтеннейшей публики от нашей.

Вот у них действительно – человек пятьдесят местной наёмной рабочей силы. Чтобы, значит, перелопатить земли-то побольше. И расстояние от нашего лагеря до этого муравейника – миль восемь.

Ну а по периметру «нашей» пирамиды, на расстоянии до километра, выставлены посты, секреты, и курсируют патрули. Чтобы, значит, с помощью всякой мобильной аппаратуры шугать и отваживать всяких непрошенных гостей. Самыми негуманными способами. Ну, там, микроволновые излучатели всякие, да инфразвуковые станции… Чтобы стало быть, следов на трупах (Ну, это только для особо тупых и ретивых!) не оставлять.

Вот до чего важны были на самом деле наши результаты.

А я-то, кретин, удивлялся, чего это местные любопытные бездельники, которыми так богаты латино-американские страны, к нам не прут, как здесь принято: словно мухи на г… !

Но остались, конечно, несколько вопросов, на которые Салливан ответить не мог – доступа, стало быть, не хватало. Не его компетенция, так сказать.

Особенно меня, разумеется, интересовало, что же это я такое сдуру помог всё-таки, им найти?!

Или, вроде как… Ничего?!

Стал я думать и прикидывать, выйдя из несчастного старшего агента, как мне дальше быть-то, и что делать. Рассказать нашим о том, что я теперь умею и вижу?

А, может, они чего-то вот такого как раз и ждут?!

Сразу упекут меня в какой-нибудь сверхсекретный исследовательский комплекс где-нибудь в песках пустыни Мохаве, анализы станут делать бесконечные, да тесты разные проводить: а ну-ка, посмотрите теперь сквозь эту стенку… А ну-ка, почитайте теперь в мозгах у этого… мафиозника… или банкира. Или – российского, скажем, дипломата.

Я буду очень ценным. Вплоть до конца своей жизни буду честно служить своей родине. Или – буду… деактивирован, как это изящно у них в отчётах пишется, если вдруг прочту что-то, что мне знать-то не положено.

Вот перспективка… Почти как у главной героини фильма по Кингу «Воспламеняющая взглядом». Не слишком-то радужная судьба. Я-то ещё пожить хотел бы. Сам.

Для себя.

Конечно, я слышал до этого про секретные разработки спецслужб да их лабораторий по развитию всяких там пара-способностей… Вроде проекта МК-ультра – про опыты с психикой: о чтении мыслей, считывании на расстоянии секретных планов о разных объектах военного назначения у основного противника, (Интересно, кто это сейчас – взамен русских-то!) получении нужной информации путём подключения непосредственно к «информационному полю вселенной», зомбировании и кодировании… Ну и прочей такой чепухе.

Да и кто не наслушался разных слухов и сплетен про всякие эдакие штучки, которые, мол, разрабатываются во всяких сильно засекреченных лабораториях!.. Передовых стран. Друг против друга. Да и против своих же – чтоб сделать их покорными баранами.

Опять же фантастика – самая кассовая тема. Снимают про будущее много чего. И – жутковатое оно обычно. Будущее-то.

Но я-то не хочу быть пожизненным подопытным кроликом.

Или, что гораздо вероятней – чьим-то оружием… И, как я себе представляю, довольно серьёзным оружием.

Во всяком случае, секреты у всяких там дипломатов, вражеских агентов, или планы террористов, угил, или манусры какой, (не помню точных названий) я бы выведал без проблем. А завезите меня, к примеру, в Россию, да пододвиньте поближе к их Пентагону, или Кремлю, так не осталось бы ни секретных ракетных баз, ни кодов доступа!

Нет, свои новые силы и способности я уже тогда стал осознавать и оценивать без ложной скромности…

С другой стороны, не может такого быть, чтобы мне, со всем этим новоприобретённым хозяйством, не удалось найти себе, любимому, интересное, и, главное – прибыльное занятие.

Нет, я не имею в виду, там, к примеру, гипнотизировать инкассаторов или управляющих банков, чтобы они, значит, или выносили мне деньги на блюдечке, как говорится, с золотой каёмочкой, или подгоняли домой прямо грузовиками!

Хотя… Обдумывал я и такое, и многое другое.

Но вначале все мои планы были такими… Простыми, что ли – примитивными и наивными.

Нет, определённо, надо подумать получше: вдруг я, например, смогу управлять мыслями и поступками какого-нибудь Президента: направлять политику целой страны. Вот если заслать меня всё к тем же русским – сколько вреда я смог бы нанести им!..

Впрочем, тут я, наверное, всё же немного опоздал – за меня всё уже сделали Михаил Горбатый и Боря Полуживой. Но вот эта мысль мне понравилась: логично так выходило, что если и есть достойный кандидат на закулисную власть, не то, что над какой-то жалкой отдельной, пусть даже самой могучей, страной, а над всем МИРОМ – так это Я!