Ошибка доктора Свиндебарна

Все имена и события вымышлены. Любые совпадения являются случайными.

– Начинаем. Время выхода на исходные позиции – двадцать один пятьдесят. – спецагент поправил бронежилет на рубашке, (пиджаки сотрудники АНБ всё же сняли. Комиссар констатировал, что фигуры у всех – не хуже, чем у него: плотные, накачанные) и вторично обратился к комиссару, – Может всё же воспользуетесь? – постучав по кевлару и нагрудной стальной пластине.

– Благодарю. Что-то мне подсказывает, что жилеты не понадобятся… Может быть, всё же пошлём вперёд только несколько бойцов, а остальные… – комиссар чувствовал, что в доме их поджидает опасность, против которой бессильны кевлар и сталь…

– Нет. Практика проведения подобных операций однозначно доказывает: чем больше человек участвует в штурме, тем скорее происходит захват, и тем меньше ненужных потерь. – апломб, с которым это было сказано, не изменил сосредоточенности комиссара, и даже не обидел его. Он – в чужой стране. С чужими порядками и традициями. Хочется АНБ выпендриться перед ним – пусть. Выпендрится. Он промолчал, кивнув.

– Прошу вас, комиссар. Если, вы, конечно, всё ещё хотите принять участие и в непосредственно полевой операции… – комиссар не заставил себя приглашать дважды, пусть и слегка ироничным тоном. Прошёл и уселся в очередной «Хамви», присоединившись к команде из мрачного сержанта и ещё трёх морпехов в чёрных маскхалатах, и с разрисованными ваксой а-ля Шварценеггер, лицами. Сержант молча предложил коробочку с вонючей чёрной массой и ему.

Комиссар отказался.

И подумал, что он в своём лучшем чёрном костюме смотрится в таком окружении нелепо – словно порнозвезда в миниюбке и сетчатых колготках на съезде чопорных пуританок. Или – монашек.

До места добрались минут за двадцать – по хорошему шоссе. После чего по ухабам и бездорожью низких гряд холмов пробирались ещё минут пять. Наушник в ухе сержанта ожил, и что-то пролаял. Тот отреагировал:

– Выдвигаемся сразу, и оцепляем дом. Направление – северо-северо-восток!

Спецназовцы и сержант нацепили на глаза огромные уродливые тубусы приборов ночного видения. Комиссару достался инфрабинокль. Неудобно, но видно неплохо.

Оружие бойцов не гремело – в этом комиссар убедился, пока они бежали добрый километр по бездорожью, ориентируясь по компасу сержанта, и смутно видневшимся в приборы тёмным фигурам, бегущим параллельно по радиусам, сходившимся у темнеющей громады двухэтажного дома посреди луга. Комиссар порадовался выучке морпехов – не шуршала высокая сухая трава, достигавшая колена, и даже крохотного лучика ниоткуда не отблёскивало… Впрочем, не шуметь удавалось легко: шумело и тарахтело там, возле дома – комиссар мог бы поспорить, что это стучит движок автономного генератора в сарайчике у чего-то вроде конюшни. Или коровника. Это напрягало – поскольку ни света в окнах, ни следов автомашины в гараже не наблюдалось. Метров за двести от дома комиссар начал замедлять бег. Затем и вовсе остановился. Морпехи не обратили на это внимания – лишь сержант коротко кинул взгляд через плечо один раз… Жаль ребят.

Живыми после этого комиссар их уже не увидел.

Потому что когда до дома оставалось не больше пятидесяти метров, вдруг раздался вскрик, затем ещё один, и местоположения всех солдат обозначилось слепящим сиянием – словно каждый боец вдруг стал нитью накаливания прожектора, на пару секунд вспыхнувшего сине-белым ореолом, и тут же перегоревшего!..

Донёсся стук – на землю попадали обгоревшие скрюченные тела. Запахло горелой плотью – самый мерзкий запах из всех, которые знал комиссар, но с которым иногда сталкивался, расследуя изуверские и необычные случаи… Но пришлось сдержать позывы к рвоте – дело ещё не кончено.

Он рысцой вернулся к бронемашине, и, покопавшись, открыл багажное отделение. Ага – есть! «Классика» жанра.

Базука.

«… наверное, это всё же изуверство. То, что я собираюсь сделать. И, что самое главное – я как никто осознаю его бессмысленность. Ведь уже ничего не вернёшь и не исправишь: те, кто жили там, в том Доме, в том времени, что называют детством, кто были рядом со мной, те, не знаю даже как назвать – Сотоварищи по несчастью… Избранные Агнцы… Жертвы неогестаповских экспериментов… Жертвы палачей из новых нациков. Словом, со-мученики – уже изуродованы, нравственно искалечены на всю жизнь. Их Сознание изменено. Но – не так, как в Теории НЛП*, нет – не к улучшению…

* Нейро-лингвистическое программирование.

А очень даже – наоборпот!

Кто из нас, оставшихся в живых, вынесших, не сломившись, все эти круги Ада, теперь сможет вести себя, жить, мыслить, как обычный человек?..

Доверять другим людям, так, что называется – безоглядно, без тяжкого, но никогда не проходящего подспудного ощущения: «нет, я все-таки подстрахуюсь, «дорогая», на случай, если ты опять забудешь, не сможешь, или не успеешь, окажешься не в том месте… Словом, подведешь меня… Как, впрочем, и всегда!..»

Любить?..(Но только не это фальшивое «Зай, я так люблю тебя!», сказанное с мимолетным чмоком в щечку, словно ненароком, перед витриной ювелирного магазина в годовщину знакомства… Или – что уж совсем профанация: эсэмэска, когда кончаются деньги: «Милый, я так тебя обожаю! Положи, пожалуйста, денег на счет – а то приходится писать в долг!)

Дружить… («Ну что, брателло, пошли – отметим праздник? Я угощаю!..») Да и просто – быть человеком.

Я тщательно отслеживаю судьбу всех своих… Всё же лучше называть их так, как мы и называли тогда, в Доме. Товарищами по несчастью. Братьями. Сестрами. Мы все – одиночки.

Озлобленные, недоверчивые, боящиеся сорвать на окружающих – близких ли, чужих! – раздражение и горечь, выстилающих толстым слоем, словно фекальные массы – непрочищенный кишечник – самые недра подсознания! Да и сознания.

Или пуще смерти страшащиеся показать этим окружающим свою обнаженную мятущуюся душу. И фактическую беззащитность перед Жизнью. Тщетно пытающиеся найти смысл этой самой жизни в работе, или так называемых «хобби»…

Только у одного возникло желание… Тяга – выместить на невинных и слабых ту жестокость, что проявляли… Систематически проявляли к нам – таким же в те далекие годы, слабым и беззащитным.

С ним пришлось разобраться. Потому что я его понимал. Но его желание выместить на родных и близких то, что накипело – не принимал!

Упокой господи его озлобленную и нераскаявшуюся душу. Лишь у двоих «подвергавшихся обработке» теперь есть семьи, и нормальные дети. Правда, сомневаюсь, что удастся воспитать их так, как положено, как принято. Те, кто испытал такое, как мы, никогда ребёнка и пальцем не…

Ну, то есть – ударятся в противоположную крайность: будут баловать, улыбаться на проказы. Покупать все, что дитя ни попросит. За провинности – не наказывать. И даже вряд ли будут хотя бы ругать.

А зря. Я так понимаю теперь, что детей иногда всё же нужно наказывать. Но – лишь за дело! Это как в Библии: «тот, кто жалеет розгу, портит дитя своё!..» Но всё же… Когда я вспоминаю…

Нет – НЕ ТАК, БУДЬ ОНО ВСЁ ПРОКЛЯТО!!!

Ничего мне вспоминать НЕ НАДО!!!

Всё это продолжает стоять в глазах, и ощущаться всем телом, всеми кишками, отдаваясь в позвоночнике электрическими разрядами: что ночью… когда просыпаюсь, как ощипанный цыплёнок, весь в гусиной коже, липком поту, и с диким криком… (Раньше иногда прибегал Роджер, но потом я запретил… Я рассматриваю это как часть… Искупления, наверное. Мои кошмары – это только моё достояние!

И я никому не позволю мешать мне смотреть их. И уж тем более – меня ЖАЛЕТЬ!!!)

Что днём – иногда картины столь реальны, что приходится моргать, трясти головой, или пить чёртов кофе. Или что там окажется под рукой. А иногда – что греха таить! – в минуты осмысления, когда нападает «сплин», или депрессия, я и сознательно, словно хирург, извлекаю из ножен памяти, заглушенной самоубеждением, клинок острейшей боли – то, что режет душу, словно бритвой по глазному яблоку: омерзительно, дико! Заставляет сердце трепетать, легкие – гореть, а тело – покрываться ледяным потом…

Даже не знаю с чем сравнить это ощущение – будто иголкой ведут по стеклу!

Я-то про себя точно знаю – да, психика… Нарушена. Мягко говоря. Но ни к какому психоаналитику я не пойду! И пусть я осознаю, что не совсем адекватен…

Это – мое прошлое, мои воспоминания! И где-то в глубине души я, наверное, даже горжусь и молча рисуюсь ими перед другими – вот, завидуйте, пресно-приторные, ОБЫЧНЫЕ: у вас таких воспоминаний точно нет! И никогда не будет!

Я – псих? Мазохист? Шизофреник? Маньяк?..

Очень даже возможно.

Да что там возможно – точно!

Плюс полный набор всех мыслимых и немыслимых Комплексов – от эксгибиционизма до Мании Величия! (Да, я – Велик, как никто! Я – техногенный Гений! (Черт, звучит тавтологично… Зато – по сути верно!) И то, что я сделаю – часть жестокой Игры, призванная подтвердить обоснованность хотя бы этой части моих Комплексов!)

Но в том, что я… Неадекватен – нет моей вины: меня таким сделали. Сознательно уродуя юную и так легко изменяемую, вылепливаемую как из пластилина, детскую психику. А повернуть стрелки назад я, наверное, смог бы…

Но – не хочу! Да, я не желаю быть нормальным!

Правильно, уже десять раз можно было бы излечиться – гипноз, сеансы у психоаналитиков, водка, наконец – как сделали или делают все те, кто… Словом, остальные братья и сёстры.

Что пытаются «вписаться» в Социум.

А вот я – не пытаюсь.

Или мне доставляет извращенную радость сознание того, какой я умный. И изобретательный. И, скорее всего – я такой именно благодаря «обработке»…

Нет, я не буду лечиться, и посещать психоаналитиков и терапевтов.

Потому что уверен – все мои «лечившиеся» сотоварищи продолжают видеть кошмары. И просыпаться в панике, в насквозь пропотевшем белье, со сведёнными судорогой мышцами и перекошенным беззвучным криком лицом. Потому что какой психоаналитик, пусть даже с помощью гипнотерапии, поможет полностью забыть такое?!

Темнота карцера, связанное в козла* онемевшее тело, и чёртова соль под голым боком, разбитые в кровь губы и насыпанный в глаза перец – разве это можно забыть?!

* человеку связывают руки и ноги, соединяя их за спиной.

А пинки в живот и пах окованным носком сапога, когда с замиранием сердца гадаешь: куда придется следующий удар? А мешок на голове, и верёвка на шее, которая то стягивает, то вновь пропускает сквозь горящее горло крохотную порцию воздуха?.. А панические мысли – вдруг всё, такое пока короткое земное существование, вот так и закончится: если внезапно в голове мучителей сверкнет, разгораясь прихотливым отсветом адского пламени, некое воспоминание, или нахлынет припадок беспричинной ярости на весь мир? И кровожадный Зверь их подлинной, глубинной, Сущности, выберется наружу?!

Или они попросту отвлекутся, забудут на секунду ослабить давление удавки, поглощенные беседой, забудут что у них в руках – чья-то Жизнь, и не позволят глотку воздуха ворваться в горящие, трепещущие и раздираемые удушьем, легкие… А бочка – бочка обитая изнутри заточенными гвоздями! – так, что не прислонишься, не распрямишься, и даже не сдвинешься – в томительные часы, (кажется – что дни ожидания!) пока они не откроют крышку…

А не сдвинешься – чтобы не пораниться, не истечь кровью, и, потеряв сознание от слабости, не рухнуть на только и ожидающие этого отточенные острия, которые уже не позволят вырваться из цепких лап ее Величества мучительной Смерти!

И всё это – в кромешной тьме, и абсолютной тишине, когда знаешь: кричи – не кричи, никто не услышит, а палачи придут, только когда решат прийти. Сами. А не выживешь – так и ладно. Там же, за садом, где уже восемь безымянных могил – да никаких не могил, а тщательно закопанных и замаскированных ям с телами! – они ночью выроют новую… И закопают в случае чего. Сообщив, конечно, в полицию, что ты пустился в бега!.. Только Вера, фанатичная и слепая Вера в то, что вытерплю, и отомщу, когда вырасту, и поддерживала тогда, в так называемом детстве…»

Когда хэрр Магнус Ханссон входил в свой банк, дождь только начинался. Шофер, открывший ему дверцу и подержавший зонтик, пока он дошел до парадного, откозырял на его кивок, и величаво и плавно, словно Линкор, двинул монументальную машину – в гараж. Задержавшийся на крыльце Ханссон убедился, что зрители – некоторые прохожие даже замедлили шаг! – «оценили» его приезд по достоинству.

Это всегда так приятно – знать, видеть, что ты произвел впечатление!

Первые крупные, «породистые», капли серыми точками начали возникать на асфальте улицы – словно кто-то бесшумно, но неумолимо, вгоняет в мостовую гвозди…

Хитро усмехнувшись в аккуратно подстриженные усы, хэрр Ханссон погладил отполированное его цепкими пальцами корневище экзотической секвойи, которую ему преподнесли на пятидесятилетие друзья, и которое уже двадцать лет верно служило в качестве рукоятки любимого зонтика: открывать монументальное полотнище не пришлось. Так что не придётся и сушить. Обратно его точно так же быстро и удобно доставит личный «Мерседес-Майбах», а уж дома дворецкий пошлёт кого-нибудь подержать над ним один из домашних зонтиков, пока он пройдёт до парадного входа особняка. Председатель правления четвёртого по объёму оборота Банка страны имеет право на маленькие личные удобства.

– Доброе утро, хэрр Ханссон! – на приветствие услужливо открывшего двери и склонившегося в почтительном поклоне отутюженного и набриллиантиненного швейцара он привычно чуть заметно кивнул: «М-гм». Нужно соблюдать и видимость близости к своим людям… Но и в то же время дать им понять: он – «хозяин». Никакого панибратства!

Уверенной походкой он прошёл по коридору к своему кабинету позади главного зала. Десяток служащих за перегородками из дерева и стекла уже вовсю трудились, перед каждым окошечком нетерпеливо постукивали каблучками, или хмуро сжимали в руках свернутые газеты, в ожидании, пока клерк выполнит нужные операции, ранние клиенты. Похоже, мрачное небо и обещанная гроза на популярность услуг его Банка не повлияла. Количество людей, расположившихся на диванах и креслах, позволяло надеяться, что сегодня оборот будет даже больше обычного.

А угадали они, похоже, с этой процентной ставкой.

Отлично. Колёса должны крутиться!

В своём кабинете, отделанном до середины высоты стен панелями из резного дуба, доставленными прямо из Англии, из разобранного старинного особняка викторианской Эпохи, Хэрр Ханссон позволил себе убрать сосредоточенно-деловитое выражение с морщинистого холёного лица. В настоящее, хоть и тускловатое, Венецианское зеркало посмотрелся уже торжествующий мальчишка.

Сегодня! Сегодня он, наконец, пожнёт лавры! Пятьдесят лет он шёл к этому!.. Проклятый старик!..

Как это он тогда сказал Магнусу? Обидные слова до сих пор гигантскими, словно слово «Голливуд» на зеленых холмах Калифорнии, огненными буквами, выложены на бетонной стене его ничего не упускающей памяти:

– Вот когда будешь Швейцарским банкиром, тогда и будешь поглядывать на мою дочь!

Да, он поглядывал… Да что там – пялился, как восторженно пялится, словно на недосягаемый идеал совершенства, юный художник – на «Мадонну» Рафаэля! Как голодный – на дымящуюся индюшку, только что из гриля! Как…

Ну, словом, как может смотреть сопливый юнец на недоступную, и от этого еще более восхитительно вожделенную, воплощенную Красоту с большой буквы!..

А вот сама эта «дочь» тогда, если честно, на него, зелёного и восторженного (и, разумеется, всего лишь одного из десятков!) почитателя, даже не глянула: для неё он был просто очередным мальчиком из обслуги: из вечно меняющегося штата садовников и слуг их фамильного загородного имения.

В череде обидных унижений и многочисленных крушений надежд, эта фраза старого хрыча явилась последней каплей. Шестнадцатилетний Ханссон в ту же бессонную ночь, сжимая во тьме кулаки, и шмыгая покрасневшим натёртым носом, всё для себя решил. Воспаленные горящие глаза не удалось даже на минуту сомкнуть – так распухли веки! А уж Душа…

Да он готов идти хоть по трупам – только чтоб добиться Положения в Обществе!.. Причём такого положения, чтобы уже он мог свысока глядеть на своих старых обидчиков – всех этих хозяев бакалейных лавчонок, начальников департаментов, владельцев контор, и имений, где он имел несчастье пробовать свои силы в качестве рассыльного, клерка, продавца, и вот теперь – садовника…

Учёба в Базеле представлялась теперь попросту одной большой Катастрофой. Вечно урчащий от голода кишечник. (Тогда он игнорировал его позывы – а пять лет назад пришлось сесть на строгую диету. Ничто не проходит даром!) Слипающиеся на лекциях глаза. Сотни разгруженных ночами вагонов – с зерном, мукой, кофе, вонючими удобрениями… (А это теперь сказывается на спине – приходится носить пояс из собачьей шерсти! И все равно – малейший дождичек – и!.. Ох, уж этот радикулит…) Кипы тетрадок – с лекциями и выписками из справочников, кодексов и учебников.

Зубрежка, зубрежка, зубрежка…

Да что вспоминать теперь об этом аде – остаётся порадоваться, да и удивиться за себя. Не сломался. Выдержал. Терпел. Терпел. ТЕРПЕЛ!!! Нашёл в себе силы, и засунул в …пу свою наивно-возвышенную совесть. Блестяще сдал Выпускные. За время учёбы успел перезнакомиться с полезными сверстниками: Детьми… Кого надо. Всячески проявлял свою смётку и деловитость. Узнал – кому нужно почти неприкрытой лестью откровенно «почесывать за ушком», а кому и… Симпатичного пьяненького мальчика на ночь обеспечить. Ох уж эти маленькие слабости юности… Потом переходят в большие. Старости. И позволяют знающему о них легко…

Вот именно.

Устроился тогда, в самом начале, младшим кассиром в Первый Национальный.

Нашёл способы и ходы. Перезнакомился и узнал тонкости обращения с Очень Важными и Нужными Людьми. Думал, нащупывал, просчитывал… Собирал сплетни, проверял и перепроверял. Кое-что, конечно, рассчитывал. Но больше доверял чутью – инстинкту. Всего девять лет – и он заместитель Управляющего. О-о-о!..

Конечно, если б не выгодный брак по расчёту, не видать бы ему дальнейших перспектив – в тесный мирок Финансистов с родословной и безупречным послужным списком не пускают тех, у кого ни гроша за душой. А так – сплочённый и хваткий клан Гугенхаймов открыл ему пути к…

Хохотушку Клару Магнус вспоминал с добротой и щемящим ощущением утраты – она и правда любила его. А он… Позволял себя любить. И ковал, стиснув зубы, и вкалывая, как каменщик на стройке, по шестнадцать часов в сутки, для неё (и для себя, конечно), могучий фундамент! На котором и воздвиг в годы расцвета собственного таланта (Это – для непосвящённых его способность увидеть выгоду – талант. А для него самого, и сотни-другой таких же как он, дельцов – бешенное терпение и трудолюбие! И, разумеется, трезвый холодный расчет.) здание преуспевающего Бизнеса. И, разумеется, получил заслуженное ПОЛОЖЕНИЕ в чертовом Обществе!

Как тут не вспомнить симпатягу Рэта Батлера – вот уж четко и цинично описала его старания Маргарет Митчелл! Ханссон же просто нагло воспользовался методикой. Можно, казалось бы, не напрягаясь, пожинать лавры. Будущее семьи обеспечено! Оба их сына – процветающие юристы. Старший – даже Председатель Коллегии адвокатов. Дочь замужем за сыном сенатора США. В перспективе – губернатора штата Мэн. А еще в активе компании «Магнус Ханнсон и Ко» – пять внуков и две внучки! И это, конечно, главное достижение старого лиса: будущее его отпрысков вполне безоблачно и радужно. Потому что не отягощено кандалами нищеты – у каждого есть Счет…

Лицо в зеркале приобрело обычное выражение: уголки губ опустились, придавая рту хищное и сосредоточенное выражение. Глаза…

Глаза в последнее время стали сдавать – для чтения пришлось выписать совсем уж сильные очки. Но выражение… Фанатичный блеск отчаянно жаждущего «пробиться в люди» юнца не исчез – он как бы преобразился в сосредоточенную деловитость и просвещённую компетентность. Да, изощрённо-хищную и гнусно-подлую изнанку финансового мирка хэрр Ханссон теперь знает вовсе не поверхностно. В том числе и это привело к тому, что великолепная львиная грива чёрных, как смоль, волос, которой он так гордился в молодости, превратилась в жидкую белую полоску по контуру черепа где-то там, далеко за макушкой…

Хватит ностальгировать. Сегодня это случится. Сегодня та, что в далёких семидесятых даже не удостоила его хотя бы единственным взглядом из-под роскошной шляпы, придёт к нему. Уговаривать его отсрочить выплату по закладным. Кстати, не только на то самое имение, но и на дом в городе, и на последнее прибежище – здание Банка отца. Где самого Банка уже нет и в помине. А он…

Он должен отказать ей.

И вовсе не потому, что огонь всепоглощающей ненависти, зависти, чувства собственного унижения и обиды всё ещё полыхают в груди. Нет – он как Делец понимает, что это…

Попросту было бы невыгодно его Банку. Хотя самому-то себе он может признаться: да. Да! ДА-А!!! Тысячу раз он пересиливал себя, и заставлял вымотанный, казалось бы, до последних пределов мозг – учить, учить, а тело – не спать! И что же? Вот и настал этот самый момент, который он рисовал себе в воображении пятьдесят с хвостиком каторжных лет: момент его торжества. В дешёвых романах пишут, что в таких обстоятельствах победивший чувствует стыд, горечь и раскаяние… Потому что унизит ту, что боготворил тогда.

Ничего подобного он не чувствует – только чистую, можно даже сказать – светлую, радость!

Может, очерствела душа? Какая чушь – согласно поговоркам и пословицам у Швейцарского Банкира и не бывает Души!

Он уселся за массивный стол. Корреспонденция, требующая личного ознакомления уже готова – ещё бы! Попробовала бы мисс Гендерсон не подготовить её…

Через десять минут он закончил. Нажал маленькую кнопку под столешницей два раза. Лёгкий стук в дверь, и личная секретарша-референт возникла на пороге с блокнотиком – два звонка означали, что Босс будет диктовать.

– Мисс Гендерсон, прошу, присядьте. Писем будет много. Так. Первое – Леви Швайгерту, в Амстердам. Хм. «Уважаемый… – он диктовал автоматически, не торопясь. Не потому, что боялся, как бы стенографирующая девушка за ним не успела (нет – она – профессионал, и успела бы даже за скороговоркой!), а в силу привычки – стараясь сразу избежать неловких и нечётких формулировок, которые пришлось бы потом исправлять. Нельзя сказать, что он не доверял мобильной связи… Спешные вопросы, конечно, можно решить и личным звонком.

Но с тех пор, как его «просветили» знающие эксперты, (само-собой, достойно оплаченные!) о технических возможностях американских спутников-шпионов, он предпочитал старый проверенный способ – рассыльный с заказным письмом на самолете или машине Банка…

Через полчаса с корреспонденцией было покончено. Мисс Гендерсон ушла. Заместитель управляющего пришёл.

– Хэрр Ханссон. К вам миссис ВанЭмерих.

– Пригласи. Я приму её.

И вот она заходит – воплощение всех его детских грёз и ночных эротических фантазий… Гос-споди… (прости, что упомянул всуе!..) Что с ней сделало время. А ведь ей не нужно было, как ему, лбом, зубами и локтями пробивать дорогу к куску пирога, и месту под солнцем…

Странно. А где же та милая, и придающая столько пикантности, крохотная родинка над верхней губой? Почему вместо нее – только выделяющаяся нарочито искусственной чужеродностью, но тщательно заретушированная тональным кремом и румянами, пустота? Неужели… Столь чудесная родинка, под старость, как это обычно бывает, превратилась в отвратительную, с прорастающими насквозь волосами, свешивающуюся книзу бородавку?! И ее удалили пластические хирурги.

Ох уж эта мода на «подтяжки», и всякие «золотые нити»…

А давно, похоже, у неё нет возможностей на все это.

Пытливо всматриваясь в поджатые тонкие губы и обвисшие щёки, он, тщетно пытаясь воскресить те, юношеские, эмоции, вежливо-деловым тоном (О! Уж эти тонкости сотен интонаций, когда, вроде тактично, но чётко можешь дать понять просителю, как его презираешь, и только и мечтаешь поскорее от него отделаться, он освоил в совершенстве!..) сказал привычные положенные слова приветствия, и жестом предложил присесть. Чёрт, да он явственно слышит скрип – это скрипят её колени, не иначе! Иссушенное диетами и солнцем средиземноморских курортов тело весит, наверное, не больше пятидесяти килограмм – как баран. Или овца. Пришедшая на заклание. И что же?

Он не без трепета прислушивался к своим ощущениям. Нет! Никаких «былых» чувств… Как и никаких угрызений совести, или раскаяния от предстоящей экзекуции он не ощущает. Ощущает только лёгкую досаду – на себя. Как раз за то, что не ощущает. Этого самого раскаяния. Это ведь именно его тайными и не очень, стараниями, её семейство прогорело. (ха-ха!..)