Прислужник своего «Естества»

Боль, боль, боль, БО-О-ОЛЬ!!! Проклятье, сколько же он может вытерпеть?!

Впрочем, не так: это его мучители отлично знают, сколько он может вытерпеть!

Дрель гнусно зажужжала на повышенных тонах, явно набирая обороты.

Он стиснул зубы так, что свело челюсть: раз поддали «газку», сейчас точно будут сверлить.

Угадал, само-собой…

На этот раз объектом для проделывания отверстия (Дырка, как учил старый татарин, что вёл у них в школе занятия по труду, бывает только в …опе!) была выбрана его коленная чашечка. Догадался, когда остриё коснулось кожи.

Вначале – лёгкая боль. (Ну как – лёгкая! Сравнительно. С тем, что ему уже довелось…) Это толстое, не меньше чем пятнадцатимиллиметровое сверло, проходит кожу и плоть. А вот отдалось и в кости: остриё вгрызается в то небольшое костяное препятствие, что прикрывает сустав. Всё заныло, завибрировало, нервные окончания снова передают в притупившийся от многочасовой пытки мозг отчаянные призывы: нужно убрать сверло! Или хотя бы колено! Убежать! Убить мучителей!..

Поздно. Никуда он уже не убежит. Тело зафиксировано намертво. Зажимы стальные. Точно под его «антропометрию». И «сжалиться» никто не соизволит. Собственно, отлично осознавая это, он и не просит пощады. А только орёт. Дико, с подвыванием, и рыданиями. И матюгами. В полный голос. Вот как сейчас!

Но ничего ни в работе сверла, ни в поведении экзекуторов не меняется. Его положение на столе тоже. Всё спеленуто так, что избежать неизбежного никак не удастся.

Затрясло, заколбасило всю ногу, и даже крепёжные скобы, которыми он стиснут не менее чем в двадцати местах, словно младенец – пелёнками, кажется, не удерживают! Адская боль пронзает до самых кончиков пальцев: сволочи! Добрались до сустава! Вот: вскрывают суставную сумку, и воняет горелым хрящом: это та самая тоненькая прокладка, что, словно тефлон, оберегала его кости от трения друг о друга. А-а-а-а!!!

Он зашёлся в крике: боль накрыла с головой, боль неимоверная! Кажется, сейчас даже хуже, чем когда ему сверлили зубы… Перед глазами заплясали цветные пятна, затем словно нависла багровая мгла: как будто на прожектора, что слепят глаза, надели кроваво-красные светофильтры. И теперь то, что с ним делали до этого, когда загоняли иглы под ногти, и расплющивали тисками пальцы на ногах, показалось просто детской забавой!

Да что же это…

Он взревел совсем уж отчаянно, напряг тело в последнем усилии, так, что затрещали сухожилия и свело мышцы, и!..

Вдруг всё пропало.

Боль отпустила, словно кто-то повернул выключатель. Как исчезла и багровая мгла вокруг – он словно провалился в бездонный чёрный колодец. Где темно и тихо…

Проклятье!

Значит, порог чувствительности в очередной раз достигнут. Больнее его организму уже не будет. Сработало тепловое реле, то самое, которое не позволяет его телу и мозгу – потерять сознание, или попросту уйти туда, где уже нет никакой боли… То есть – спятить.

Сейчас его мучители дадут ему отлежаться с пару минут, чтоб он насладился тем, что нигде не болит, и трясущееся тело, мокрое от липкого холодного пота, перестанет дёргаться, словно лошадь от укуса слепня, и дрожать. И снова начнут…

Всё верно – всё по науке. Если не дать периода релакса, «ощущения» утратят остроту… Гады.

Он застонал. Затем открыл снова оказавшиеся закрытыми глаза.

А вот это – странно.

Прямо над ним – колпак с софитами: раз, два… Шесть. Стало быть – стандартный хирургический. А он лежит не на полунаклонном стандартном же ложе, а на… Столе? И вокруг деловито суетятся пять или шесть человек в светло-зелёных халатах и таких же шапочках и масках.

Операционная?!

Но… Как?!

Ведь все те мучения и пытки, что он терпит на протяжении неимоверного количества часов, дней, веков, на самом деле не наносят его здоровью никакого фактического вреда! Они – только биотоки, которые наводятся шлемом-внушателем ему прямо в мозг!

Так в чём же дело?!

Может, он умудрился как-то отвязаться, и что-то себе повредил? Или это – не в нём самом, а что-то повредило его тело снаружи? Скажем, упавшая потолочная балка?

Плевать. Сейчас, когда он – в сознании, и пока его тело – это его тело, а не виртуальная «модель», надо попытаться спастись! Или, что надёжней – добраться до какого-нибудь инструмента типа скальпеля, и просто покончить с собой! Так, чтоб его организм уже точно невозможно было восстановить!

В противном случае его сейчас подлатают, и пытка продолжится.

Вечная пытка.

Он попробовал пошевелить кончиками пальцев. Кистями. Ступнями.

Чёрта с два!

Шевелились, и то с трудом, только глазные яблоки.

Он скосил их на ближайшего к нему человека в маске, что-то внимательно рассматривающего у него на груди, или, как стало вскоре видно, зашивавшего там какой-то не то разрез, не то – рану.

Человек, словно почувствовав его взгляд, вдруг поднял глаза.

Голубые! Огромные, опушенные густыми чёрными ресницами. Женщина?!

Голова чуть дёрнулась, он услышал голос:

– Сестра Маргерит. Он приходит в сознание. Быстрей – наркоз!

Одна из фигур возле него быстро направилась куда-то в угол, к громоздкому слабо зудящему оборудованию явно медицинского вида, и тонкая бледная рука подкрутила большую чёрную ручку. Другая фигура, похоже, бывшая тут за начальство, подошла наоборот – поближе к его лицу. Он услышал голос, как бы удивлённый: «Надо же. Этот – смотрит вполне осознанно…». Сознание начало опять куда-то уплывать и туманиться, оставляя ощущение лёгкой эйфории, словно перепил шампанского. Вокруг стал нарастать гул и шум, будто попал на какой-нибудь сталепрокатный завод. Или в машинное отделение на пароходе. Сравнение показалось ему уместным – его стало раскачивать, и словно убаюкивать: или у них качающийся стол, или его мозг сейчас выклю…

В длинных коридорах, машинных залах, и служебных помещениях Андропризона почти всегда царила полутьма. Красные и редко расположенные лампы дежурного освещения создавали странную атмосферу средневекового подземелья.

А полный свет здесь нужен был только тогда, когда какой-либо из бесчисленных и сложных механизмов, отвечающих за нормальное функционирование гигантского комплекса, ломался. Или нуждался в профилактическом обслуживании: смазке, чистке, продувке…

Такое, правда, случалось не слишком часто: Предтечи строили капитально, и на запасе прочности конструкций и живучести агрегатов не экономили.

Грамотный подход, конечно. Но техник второй категории Элизабет Туссон, быстрым шагом двигавшаяся по коридору номер двенадцать эйч уровня Ди, была не в том настроении, чтоб благодарить инженеров и строителей глубокой древности – проклятый восемнадцатый насос подачи криожидкости в систему кондиционирования опять перегрелся и вырубился. Значит, смазкой и снижением рабочего давления не отделаешься. Придётся останавливать чёртов агрегат не на профилактику, а на капитальный ремонт. Собственно, в чём там может быть дело, она уже представляла, поскольку до этого сталкивалась с такими же симптомами: сдохли подшипники главного вала. Того, на котором сидит ротор турбины. А ведь они изготовлены из молибденистого титана.

Да и …ер с ним. Особых сложностей даже замена этих подшипников не представляет. Другое дело, что провозиться явно придётся до конца смены. Если не дольше. Да и ладно: резервные насосы есть, и сейчас она прямо на месте переключит вентили на агрегат номер двадцать один, и пустит поток в обход восемнадцатого. Так что остальным двадцати насосам не придётся работать в форсированном режиме: грамотные проектировщики ещё пять веков назад подстраховались, и нагрузка на насосы не «жестокая», и режим работы очень даже щадящий. По идее. (Ну так – «расчет»!)

Но вот она и на месте.

Зал крионасосов, конечно, огромен. Но в высоту не превышает четырёх метров – не то, что в зале для электрогенераторов, где потолки уносятся вверх, к самой, кажется, поверхности земли, и там теряются в полумраке, создавая ощущение, что находишься не в техническом помещении, а в каком-нибудь, вот именно, средневековом замке. Не хватает только копоти от факелов на стенах, и фестонов паутины, свисающих с вычурных люстр.

Элизабет прошла сразу в правый ближний угол, и остановилась над чем-то очень похожим снаружи на самый обычный ящик. Только циклопического размера. Всё правильно. А как бы она хотела, чтоб он выглядел в нерабочем состоянии? Как допотопный человекообразный андроид-рабочий?

Она хлопнула ладонью по клавише активации ремонтного робота.

Внутри могучего аппарата загудело, затем зажужжало, и вот уже эта мастодонтообразная конструкция с гигантскими могучими манипуляторами приподняла своё туловище с консолей шасси, распрямилась, клешни-руки вылезли из пазов, и к ней обернулась так называемая голова: ящик поменьше, с микрофонами и блоком передних видеокамер.

– Ремонтник Ди-Ха восемьдесят один. Ты меня слышишь?

– Да, госпожа.

– Отлично. Объясняю задачу. Отключить насос Ха-восемнадцать. Перекрыть вентили восемнадцать-А и восемнадцать-Б. Затем открыть вентили двадцать один-А и двадцать один-Б. Затем запустить насос Ха-двадцать один. Задача ясна?

– Да, госпожа.

– Приступить.

Глядеть, как неуклюжая на вид, но на самом деле исключительно умелая и точная машина закручивает маховики отключаемого насоса, а затем открывает вентили резервного агрегата, было приятно. Слава Богу, что ей не самой приходится всё это делать, а нужно просто наблюдать, как с этим возится механический помощник. Который и умеет, и понимает технику, для обслуживания которой спроектирован, построен, и запрограммирован лучшими специалистами – тогда же, когда и весь гигантский комплекс Андропризона! Иначе точно – пришлось бы тащить сюда всю дежурную смену, чтоб вращать двухметровые колёса вдесятером! О таком даже думать не хотелось…

На отключение двигателя насоса и перекрытие задвижек-вентилей ушло всего десять минут.

Ещё полчаса понадобилось на открытие вентилей и запуск резервного агрегата – вначале на холостом ходу прогреть мотор, включить на малые обороты турбину, а уж затем – постепенно довести давление на выходе насоса до рабочего. На её служебном мониторе включилась зелёная лампочка: криожидкость пошла в систему. Порядок.

Если не считать того, что сейчас-то и начнётся самое нудное и противное. Развинчивание всех болтов, удерживающих патрубки основного корпуса на магистрали, демонтаж двигателя, транспортировка корпуса насоса на ремонтный стенд… С неизбежным последующим разбором и съёмом подшипников. Слава Богу, они не впрессованы намертво, а держатся на простых магнитных фиксаторах. Но всё равно: возни – море!

Утешает только то, что возиться придётся не ей.

А вот контролировать «визуально» все стадии ремонта – ей!..

Андрей пошкрёб подбородок. Хмыкнул. То? Или…

Он покрутил ручки настройки, приближая изображение так, что на обнажённом загорелом предплечьи стали видны чудесные полупрозрачные волоски – мягкие, словно у ребёнка.

Лицо, занявшее весь центр экрана, не подкачало: миловидное и очень жизнерадостное. Красива, да. И тело – чудесно. Да, то, что нужно!

Он ткнул клавишу связи с диспетчерской.

Чернота на втором справа экране сменилась изображением огромной комнаты со сложной аппаратурой и многочисленными циферблатами и дисплеями на стенах, но почти сразу же весь экран заняло лицо начальницы смены – сегодня опять дежурила сестра Анна. Начальство! Не сказать, что она не нравилась Андрею, но… Что-то имелось в её бледно-голубой коже, каменно-замороженном выражении, и глазах чуть навыкате – от рыбы.

Он удержался от того, чтоб поморщиться. Плевать на лицо. Зато фигурка у этой женщины – закачаешься! Почти как у выбранной им модели. Он сказал:

– Доброе утро, сестра Анна.

– Здравствуйте, Андрей. Слушаю вас? – она могла бы и не изображать вопросительных интонаций: отлично знала, для чего он звонит по четвергам. Как, собственно, знал и ждал этого и весь остальной персонал Андропризона.

– Я выбрал. – он моргнул, затем щелчком клавиши отправил изображение на экран диспетчерской, – Вот. Я думаю, Совет одобрит кандидатуру.

– Я приняла. Матрица… – она чуть прищурилась, вглядываясь в лицо и номер, как всегда выведенный в правый нижний угол экрана (Близорука стала, что ли?! Стареет?!) идентифицирована. – собственно, и Андрей, и Анна, и опять-таки – весь персонал чудовищного подземного комплекса знал, что решение Совета является чистой формальностью, и кандидатка, которую выбрал Донор, «достойна», и будет наверняка утверждена (А других в каталог Выбора и не попадает!) десятком пожилых и «умудрённых» опытом женщин. А изготовление биокуклы начнётся фактически с того момента, когда он передаст изображение «избранницы» в Диспетчерскую. Ну и правильно.

Нечего тянуть с неизбежным.

– Отлично.

– Какие-нибудь дополнения, изменения?

– Да. Если можно – рост не более ста пятидесяти девяти, вес – сорока восьми. Талия – не больше шестидесяти одного, объём бёдер – девяносто один. Грудь пусть останется второй номер.

И ещё. Родимое пятно на левой щеке желательно всё же убрать.

– Сделаем. Что ещё?

– Ничего. Остальное меня устраивает.

– Отлично. Матрицу приведём в соответствие. – А он и не сомневался! Попробовали бы они!.. (Он уже однажды отказался, когда талия акцепторши оказалась «не приведена»! Имел полное право! Ведь если что-то и прописано точно в его Договоре, так это, вот именно – его право на отказ, если не соблюдены… И так далее.) – Надеюсь, на изготовление уйдёт как всегда, не более трёх часов.

– Прекрасно. Благодарю. – он снова старался говорить чётко выговаривая слова, и равнодушно-деловым тоном, – В таком случае можно подавать обед. И я прошу вас, Анна, проследить лично за тем, чтоб казы было не меньше пяти ломтиков.

– Будет сделано.

– Хорошо. – он покивал, – В таком случае, всего доброго.

– И вам, Андрей, мои наилучшие пожелания.

Он отключил Диспетчерскую.

Посмотрел на руки, поворачивая кисти перед собой.

Дрожат, гады. Можно подумать, он снова там, в мире грёз, что зовутся наведёнными кошмарами. Хотя с момента, когда его «разбудили», и привели тело в порядок, прошло уже больше года, всё равно – ощущение того, что всё может вернуться, почему-то не оставляет до сих пор.

Вернуться к пыткам!..

Он этого вовсе не желает. Стало быть, нужно…

Выполнять. То, что полагается выполнять по Договору. Уже с его стороны.

Он снова глянул на руки: нет, мышцы на них, как и во всём теле, восстановлены отлично. Чертовы процедуры и изматывающие тренировки, когда он пытался снова обрести полный контроль над пролежавшим в неподвижности пять веков телом, позади.

Он – снова он.

В полном объёме.

Но всё же хорошо, что во время разговоров он теперь приспособился класть руки на стол пульта перед собой, и держать полусжатыми в кулаки – так его чёртов тремор практически (Ну, он на это надеялся!) не заметен – ни живым наблюдателям, ни компьютерным программам.

Впрочем, кому он голову морочит?!

Вон, на потолке во всех углах – чёрненькие бусинки видеокамер. Он не сомневался, что они есть даже в туалете его камеры. А, возможно, и в унитазе – ну как же! Нужно контролировать, чтоб акт дефекации у единственного, и, следовательно, самого ценного и хорошо охраняемого, заключенного Андропризона, происходил без эксцессов!..

Он прошёл в зал, где обедал. Стол доставки как раз коротко звенькнул: первое пришло. Андрей хлопнул ладонью по центру стола. Пластина, перекрывавшая люк, ушла в столешницу, и из толстой, с добрых два фута, ножки, лифт выдвинул круглый поднос. С тарелкой, от которой шёл пар, ложкой, и двумя ломтиками серого хлеба с отрубями.

Андрей поднос с лифта снял. Поставил перед собой. Сел на простой деревянный стул. Развернул хлопчатобумажную серо-белую салфетку, сложенную в аккуратный треугольник, положил на колени.

Повеситься, как он одно время планировал, на верёвке, сплетённой из разорванных на полосы салфеток никогда бы не удалось: по толщине они были тоньше папиросной бумаги, и выдержать могли бы разве что крысу.

Крыса.

Сколько раз он сравнивал себя с ней. Особенно вначале.

Однако потом поверил-таки в «глубочайшие заверения» и взывания к его сознательности и совести. Вернее – сделал вид. И – стал вести себя «прилично».

Если под этим термином понимать не больше не меньше, как согласие добровольно находиться в сексуальное рабстве.

Да, он – раб. Прислужник. «Производитель». Спермы.

И его тут, в Андропризоне, используют.

С другой стороны, как ему достаточно часто указывают, и как он и сам умом отлично понимает – его положению мог бы позавидовать любой падишах, шейх или эмир. Словом – обладатель гигантского восточного гарема.

Потому что женщин, реально доступных Андрею – миллионы. Нет, правда – миллионы! Он так до сих пор и не смог ни разу долистать чёртов Каталог до конца – даже если смотрел на кандидатку не больше секунды, к восьмому-десятому часу глаза начинало резать, словно туда насыпали песка, а череда великолепнейших, породистых самок на экране всё не заканчивалась…

Единственное, что хреново – то, что вживую, так сказать, непосредственно, ему ни с одной из избранных им кандидаток побывать так и не удалось. Да и не удастся.

Его тюремщики объясняли это максимально просто. И, в-принципе, правдоподобно. У него в организме нет антител и прочих прибамбасов, могущих предохранить его от супернавороченной заразы, которой сейчас полно в крови всех этих «ныне живущих». И достаточно будет просто погладить кожу, поцеловать, подышать рядом, (Не говоря уж о том, что он делал с этими избранницами потом!) и он умрёт мучительной смертью.

Оставив без Будущего целую расу.

Ну, это ему опять-таки – так объяснили. Понимая, что он, как мужчина, должен, и будет руководствоваться доводами, скорее, рассудка, чем эмоциями.

Покончив с борщом, он поставил поднос с пустой тарелкой снова на платформу лифта.

Лифт немедленно ушёл вниз, а пластина броневой стали мгновенно перекрыла отверстие. Андрей отлично знал, что пластина по прочности похожа на титановую – однажды пробовал её заклинить тем же подносом, чтоб попытаться сбежать по шахте лифта в кухню. Или откуда там к нему поступают тарелки с пищей.

Ага, два раза. Поднос смялся так, словно был из бумаги, а удержать кромку пластины не смог бы, наверное, и сам Геракл: усилие на ней достигало, похоже, не меньше полутоны. Андрея тогда от лишения пальцев спасла лишь мгновенная реакция – успел отдёрнуть их до того, как острый край достиг пазов. Но и так вмятины на коже исчезли лишь спустя пару дней. Плюс выслушивание неизбежного брюзжания от Координаторши: «Как вы могли! Безрассудно пытаться сбежать – вас повсюду ждёт смерть! И смерть – мучительная! Только очищенный воздух и стерилизованные продукты Бункера позволяют вам выживать здесь, в этой камере! Мы заботимся о вашей же безопасности! Поверьте: за вашу жизнь и здоровье отвечают буквально тысячи работниц!»

Ах, Анна, Анна… Встретиться бы лично. Уж он бы объяснил – про свою «безопасность»!..

На второе сегодня оказался бифштекс. С кровью, но отлично прожаренный. Отдельно на блюдечке с подложенной снизу изящной кружевной салфеточкой лежало пять ломтиков казы – восточной колбасы из конины. Которая отлично способствует. И повышает. То, что положено повысить через… – он кинул взгляд на часы, висящие над дверным проёмом, – примерно два с половиной часа.

Заедая бифштекс картофельным пюре с подливой, Андрей подумал, что мог бы и не выдрючиваться, заказывая эту самую казы – всё у него и так (Тьфу-тьфу!) работает, как, вот именно – часы. На «полтретьего!» Но всё-таки…

Всё-таки он отлично понимал, что «работоспособным», а точнее – донором активной спермы, то есть такой, где сперматозоиды шустрые и живучие, сможет служить ещё максимум семь-восемь лет. На момент разморозки ему было сорок пять. Насколько он помнил, примерно так же было и двум героям из знаменитого когда-то фильма Вайды «Сексмиссия, или новые амазонки». Где уже была чётко обозначена ситуация, практически идентичная той, в которой оказался он.

Конечно, он не знал, что из того, что сообщили ему его «размораживальщицы» – правда, а что – нет. Но по их версии человечество лишилось навсегда той половины, что зовётся «мужественной». Произошло это от того, что ещё в двадцать первом веке из набора мужских ген и хромосом вдруг стала стремительно исчезать эта самая, отвечающая за «мужественность», хромосома Игрек. За каких-то тридцать лет число тех мужчин, кто не мог иметь потомство, достигло девяноста процентов.

За остальными, «продуктивными», женщины тогда буквально гонялись: чтоб получить хоть какое-то потомство! Вот, наверное, «весело» было таким «осесенителям»!..

Андрей подумал, что неплохо бы почитать какую-нибудь художественную литературу тех времён. Наверняка кобели-производители нагло и цинично пользовались положением. Ещё, небось, и придирчиво выбирая: «С тобой не хочу, несимпатичная, и с тобой тоже – толстая, и ты старовата для меня, эксклюзивного молодца-красавца… А вот ты – пошли. Давай, ложись, раздвигай… А теперь – поработай-ка: ты сверху!..»

Сколько возможностей для создания поистине «драматических» романов!..

Впрочем, художественной литературы той эпохи почти не сохранилось. Архивы попали к нынешнему поколению амазонок, как ему объяснили, уже практически сгнившими. Это те, что были на бумажных носителях. Те же, что хранились в компьютерах, или на флэш-памяти, просто разложились, рассыпались в микрокристаллы кремния. Пусть и химически чистого, но абсолютно бесполезного… А произошло всё это потому, что те, кто выжил в чудовищной эпидемии, случившейся в середине двадцать первого века, утратили большую часть того, что называется «техническими и научными знаниями».

А ещё бы им их не утратить. По версии опять-таки Координаторши, влачащие жалкое полуголодное существование на подножном корму, словно дикие первобытные племена, немногочисленные выжившие группки носа не высовывали из джунглей центральной Африки, вот именно – боясь подцепить какую-нибудь заразу.

А когда зараза всё же добралась и до их посёлков, потеряли более трёх четвертей населения. Тут уж не до сохранения «наследия». Будь оно культурным или техническим.

Андрею такая ситуация и нравилась и не нравилась.

С одной стороны хорошо, что никакой ядерной войны, или извержения Йеллоустонского вулкана не произошло – природа практически не пострадала, судя по картинам, что ему передают через видеокамеры дронов: всего мира в целом, и Андропризона в частности. Расположенного вполне «безопасно» – под многокилометровым слоем льда и скальных пород Антарктиды. В её-то ледовом панцире не изменилось ничего…

С другой – плохо, что все генно-инженерные наработки, могущие исправить ситуацию с отсутствием у современного поколения чёртовой игрек-хромосомы, тоже канули. Не то в Лету, не то – в анус. И то, что такой сложный комплекс, как Андропризон нынешнее поколение женщин смогло расконсервировать, и даже запустить так, как положено – вообще чудо. Как и то, что он оказался на момент расконсервации его единственным узником. (Ну, по версии его тюремщиков. А как дело обстояло на самом деле, он отлично догадался и сам – не тупой всё-таки, и уши и глаза держал всегда открытыми. Фразочка там, намёк тут… (Типа, что «этот смотрит – «осмысленно…») Конечно, во вранье женщинам нет равных, а вот в аналитике и дедукции они слабоваты.

Так что те преступления, за которые его здесь разместили, оказались некоторым образом неактуальны, и теперешнее руководство Федерации, и Администрация тюрьмы предложили ему сделку.

Они снабжают его пищей, свежей водой, комфортным жилищем, очищенным воздухом, и дают возможность жить без регулярных экзекуций, предусмотренных статьями, по которым он сюда и угодил.

А он за это обязуется раз в неделю оставлять своё семя в спермоприёмнике предоставленной ему биокуклы. Для последующего осеменения подходящих кандидаток. Или заморозки – для осеменения уже – будущих поколений. Новых амазонок.

А если бы он не согласился, ему намекнули, что делать это смогут и без его согласия. Принудительно.

Потому что как ни крути, остался он, похоже, один-одинёшенек на всей планете.

Мужчина.

Натуральный, а не какой-то там нашпигованный гормонами и генными добавками, словно печёная индюшка – яблоками, эрзац-самец.

Так что, отлично понимая, что особого выбора у него нет, и поиметь его так и так поимеют, Андрей дал своё согласие, посмеиваясь про себя, и отлично понимая, что оно является чистой формальностью. И если он откажется трахнуть очередную пластиковую куклу, его быстренько разложат, обездвижат все члены тела, кроме, разумеется, «рабочего органа», и… Используют.