Шестая Эра. Поверхность

– Ну, положим, сканнера у нас нет. А вот определить… Не раньше, чем на десятую-двенадцатую неделю. Когда начнёт подташнивать. И воротить от запахов.

– А-а, ну это-то я знаю. Проходили в школе. На начальном этапе, так сказать.

– О! Заинтриговала. А у вас есть и школа? И, небось, что-то вроде детсадов?

– Нет, скорее – яслей. Там всех младенцев из одной партии воспитывают и обучают вместе. Ну, примерно до пяти лет. Потом – уже по специализации. Ну, ты же видел в «Истории», которую… э-э… позаимствовал у любимой Дианы. Кто-то больше тяготеет к технике, поэтому вот таких как я – и ведут и учат как инженерный персонал: физика, математика, механика, геометрия да сопротивление материалов всякое…

А кто больше ориентирован на какие-то общие… Ну, типа, как их раньше называли, гуманитарные, предметы – тех и направляют. В медицину. Кулинарию. Швейный цех. Оранжерею… Ну, и, само-собой – рожать!

– Погоди-ка, – Роджер, сделав перерыв в махании и долбёжке, выпрямился, кое-что дотумкав, – Так тебе, как работнику инженерной службы, рожать – что? Не светило?!

– Нет. Такое – для избранных! Тех, кто физически здоров. Пропорционально сложен. Красив. – от Роджера не укрылось, как остренькое плечико под комбинезоном дёрнулось, – И не заморачивается глубокомысленными размышлениями. Да всякими нравственными терзаниями.

– Что?! – после последних слов у Роджера сама-собой отвалилась челюсть, и пришлось хлопнуть по ней рукой, чтоб встала на место. – Уж не хочешь ли ты сказать, что в матери, так сказать, производительницы – отбирают самых… Здоровых и тупых?!

– Именно так. Считается, что моральная устойчивость и физическое здоровье носительницы будущего члена нашего сообщества имеют приоритет над интеллектуальностью, склонностью к технике, и разным творческими порывами, и всяким «умным» специализациям.

– Чёрт. Теперь понятно, почему вам нужен именно интеллектуальный и здоровый «самец-производитель». Для компенсации, так сказать! Ха! – Роджер покачал головой, стараясь только не заржать в голос, – А не было опасений, что в результате такого «искусственного отбора» родятся через одну – умные, но «обременённые». Терзаниями. И тупорылые и совершенно беспомощные, ничего не умеющие и не желающие, козлы?

– Во-первых, не козлы, а «козы». У нас тщательно контролируют пол будущего члена нашего социума. И всех мальчиков просто ликвидируют. Ещё на стадии трёх-четырёхнедельного плода. (Зачем тратить силы и жизненные соки матери на того, кого всё равно утилизируют после рождения?! После соответствующей паузы для отдыха таких носительниц просто осеменяют повторно!) А во-вторых, социальную политику руководства я тебе растолковать не могу. Поскольку не посвящена. Статусом не доросла! Да я и особо никогда не интересовалась… – она закусила губу и нахмурилась, – Хотя…

Если подойти непредвзято, то примерно так у нас дело, похоже, и обстоит!

– Ага, понятно. – Роджер взмахнул было киркой, но снова приостановился, – У нас есть возможность отсюда, с бота, связаться напрямую с… «Матерью»?

– Нет.

– Проклятье. Ладно, не суть. То, как будут выживать идиотки там, наверху, – он кивнул головой. – Меня уже не беспокоит. Меня больше волнует, как мы будем воспитывать. Так что? Будем нашим малышам пропагандировать прелести однополого Социума?

– Н-нет… – было заметно, что она не совсем искренна, – Думаю, будем проповедовать ценности, имевшиеся до войны. Традиционные. Женщина и… мужчина – Семья!

– Ну, то-то. Ладно, уже хочется, если честно, согреться и поесть. Но придётся всё же это дело – он обвёл рукой кучу требухи, – зарыть. Как положено.

Углубившись ещё на штык, Роджер обнаружил в почве странные отверстия. Норы, что ли?! А похожи. Правда вот, определить, кто их понарыл, не удалось: ни один «копатель» не оказался настолько глуп, чтоб вывалиться в вырытую им яму. Да и ладно.

Груду требухи зарыли на глубине почти двух метров – насколько Роджер помнил, такое расстояние от поверхности считалось во всех отношениях безопасным, а уже в метре под промёрзшим слоем снова оказался вполне нормальный рыхлый чернозём. Роджер предпочёл засыпать неаппетитно выглядящую кучу вначале мягкой сравнительно землёй, регулярно спускаясь вниз, и утаптывая её, а кверху ямы приберёг как раз те куски и глыбы из среднего слоя, что были проморожены.

– Нормально. Сейчас они чуть оттают, и потом ночью снова прихватятся – словно кирпичи на цементе. А мы их ещё и польём для этого: вон из той лужи. Тогда уж точно ни наши любимые вараны, ни ещё кто, не разроют.

– Логично. А в чём воду будем носить?

– Да хотя бы в пластиковом мешке.

– А-а, точно. Его же можно сложить. – Пенелопа, на ходу складывая полотнище в подобие ёмкости, быстро направилась к небольшому озерцу, судя по-всему образовавшемуся давно: на пологих берегах даже имелись следы от отложившихся солей. Напарница Роджеру попалась действительно вполне ушлая и практичная, поэтому догадалась вначале полотнище в воде отмыть и прополоскать.

Зачерпнуть воду оказалось нетрудно: достаточно было просто правильно кусок пластика сложить. Роджер, уже отряхнувший комья и пыль с комбеза, подошёл помочь.

Донесли литров двадцать быстро, вылили равномерно.

– Порядок. Что там у нас с закатом? – Роджер знал, что то, что в их яме наступили густые сумерки, вовсе не значит, что зашло за горизонт и солнце там, на поверхности.

– Если верить хронометру, полчаса.

– Отлично. Управились, стало быть, чётко. Давай-ка теперь пообливаемся, чтоб смыть с комбезов грязь – а то уж больно жалко тратить нашу. Пусть и техническую.

Они «обливались» минут пять. Грязь смывалась отлично – не иначе, как наружное покрытие комбезов было из чего-то вроде тефлона.

– Ну, потопали. Мяса у нас на пару-тройку дней хватит, можно отдохнуть. А потом можно и ещё на кого-нибудь поохотиться. Так что предлагаю поужинать, да порассказывать друг другу сказки. Ну, вроде тех, которыми вас потчевали в начальном.

Да и в постельку.

Его окинули взглядом, который в его время называли «рублём подарить».

Неужели его снова ждёт что-то вроде «я устала», или «голова болит»?!

Стоило тогда из-за такой хренотени просыпаться снова спустя триста лет?!

Готовить чёртовых крыс оказалось несложно.

Роджер сам отобрал пару, что собирался поджарить на ужин, остальные тушки аккуратно уложил в холодильнике – Пенелопа морщилась, но смирилась: понимала, что в их положении особо привередничать да выбирать не приходится. Роджер буркнул:

– Ну? Понятно, почему мы грамотно поступили, что не стали заваливать варана-переростка? Он бы всё равно сюда не влез! Морозильная камера у нас – как раз только-только на тридцать-сорок крыс.

Пенелопа не смогла удержаться от ехидной шпильки:

– Это всё ты виноват. Всё рассчитал. Если б камера у нас была побольше, ты и крыс пригласил бы побольше!

– А я смотрю, ты всё любишь, чтоб было – побольше! – он подмигнул ей, облизав губы. Пенелопа вспыхнула. Он усмехнулся: какая у него «скромно-стыдливая» девушка! Но сейчас – не время. Нужно и правда – опробовать. Крыс.

Роджер, пока резал две самые крупные выбранные тушки ломтями, морщился: под острейшим и прочнейшим ножом хрустело, и сопротивлялось – мелких костей попадалось много. Да и ладно: время на аккуратную еду, вроде, есть. Никто их в шею не гонит, можно поосторожничать при жевании, выплёвывая или вынимая изо рта эти самые мелкие кости.

Крыс он приготовил на сковороде, обжаривая за неимением другого, на машинном масле из запасной канистры. Благо, масло оказалось высшей пробы и очистки.

Послить и посыпать перцем, нашедшимся, как ни странно, в НЗ, он ломтики тоже не забыл – румяная корочка на готовых бифштексах даже на вид оказалась весьма аппетитна. Запах – Роджер назвал бы его приятнейшим из до сих пор унюханных в этом мире эрзацев и заменителей! – наполнил кабину бота, но вот против него даже Пенелопа не стала протестовать. Проветрить во-всяком случае, не предложила. Что же до вкуса…

Роджер уплетал за обе щёки, стараясь только не причмокивать – вот это действительно было – мясо! А не какой-то, пусть и «навороченный и продвинутый», и «максимально близкий к естественному», заменитель! Единственное, что раздражало – что мелких и чертовски острых косточек действительно оказалось до фига: рёбра, конечности и прочее такое… Но к концу еды он приспособился обгрызать мясо с таких костей в два движения. Кучка костей между ним и Пенелопой заняла целую пластиковую тарелку.

Женщина ела медленней, и заметно было, что ей это отнюдь не столь приятно, как Роджеру. Когда остался последний кусок, сказала:

– Роджер. Может, съешь его за меня? А то мне что-то…

Роджер, давно обративший внимание на её подозрительно позеленевшее лицо, вскочил на ноги, и сунул Пенелопе под нос склянку с мазью от аллергии:

– Ну-ка, быстро занюхай!

На «занюхивание» ушло добрых полминуты. После чего цвет лица Пенелопы вернулся к своему естественному состоянию. Ну, почти вернулся. Женщина выдохнула, поморгав:

– Ф-фу-у… Прости. Просто как-то вдруг представила, как эти крысы жрут всякую падаль, и даже, наверное, и друг друга, когда зимой жрать нечего… И что-то повело меня.

– Ага. Но я у тебя циничный и прагматичный. Не позволил избавиться от калорийной и полезной белковой пищи, и не дал ей таким образом пропасть.

На него снова посмотрели. Но ничего не сказали. Роджер закончил свою мысль сам:

– Сам знаю. Омерзительно. И непривычно. Разум требует съесть, потому что деваться некуда – выживать нужно, а бессовестное подсознание инстинктивно вопит: «Гадость! Мерзость! Нужно вырвать!». Но, как я уже говорил, и наверняка повторю ещё примерно восемь тысяч сто сорок два раза: нам тут выбирать и привередничать особо не придётся. Это уж точно. Так что держи свои инстинкты и рефлексы в железной узде самоконтроля. И рационализма.

– Чёрт… Хорошо излагаешь. А что это ты мне дал, чтоб занюхать?

– Да это просто мазь от аллергической сыпи… Я, когда мы разбирали нашу аптечку, понюхал её. И сразу понял – пригодится. И даже представлял, для чего.

– Скотина прагматичная. Хамло. Не дал девушке… Облегчиться.

– «Облегчаться» нужно теперь только с того, – он показал глазами, – конца! С «правильного»! Да и то – осторожно. А то туалетной бумаги у нас – не больше чем на месяц.

– Ну так!.. А чего б ты хотел? Это же – спасательный бот. Рассчитанный на десять человек. На две недели. А потом должен подлететь спасательный корабль, да спасти. Всех. – видно было, как энтузиазм буквально с каждым словом уходит из Пенелопы.

– Не нужно расстраиваться. – но он и сам чувствовал, как под кожей лица опять заходили желваки, – Никто нас не спасёт. Кроме нас самих. Но я надеюсь, что глупая бравада и угар восторгов от осознания «свободы» скоро пройдут. И шаблоны втемяшенных стереотипов поведения и обучения спадут, словно шелуха, с нашего закованного в шоры привычек, разума. Потому что всё окружающее непривычно не только тебе. Но и мне!

Но мы втянемся. В долгий и нудный марафон по выживанию.

Грязный, да. Невероятно тяжёлый чисто физически. Да и морально… – он хмыкнул, увидев, как Пенелопа передёрнула плечами, – Но! Терпение и труд всё перетрут. Знаю, звучит занудно, и банально. Но ведь деваться-то нам просто некуда.

Само-собой, понадобится время. Много времени. Поверь: штурмом тут и не пахнет – нет, в нашей ситуации нам придётся долго и кропотливо работать, и бороться. И с собой, и со всем окружающим. И заниматься, скорее, планомерной осадой крепости. Под названием «природа».

– Я… Умом понимаю, конечно, что ты прав. Кроме того, ты и старше, и… умнее. Ты пытаешься вселить в меня веру в наши силы. И оптимизм. Но сейчас, когда всё это – не теория, и не радужные мечты, и мы действительно – только вдвоём… На враждебной и неприспособленной планете… Нет: это я к ней – неприспособленна. Ты-то… – она вздохнула, – Жил здесь. Ну, хотя бы твой разум жил. А вот мне всё – внове. Приходится и мёрзнуть, и пахать, как лошадь, и охотиться, и на самом деле есть всю эту… – она не договорила, но Роджер и так знал, что она хотела сказать «гадость», – Нет, я не так себе это представляла!

– Ха! – он приобнял её, и нежно похлопал ладонью по мускулистой тоненькой спине, а затем и по округлым полушариям внизу, – Можно подумать, я себе это «так» представлял!

– А как? Как ты представлял?

– Как? Хм-м… Если честно – то, то, что я очнулся вообще в чужом, пусть и молодом, и как потом выяснилось, всё же – моём, теле, меня сильно напрягло. Нет, не до такой, конечно, степени, чтоб прямо вот спятить… Но где-то близко. Я понял, конечно, что мнемоматрицу снимали с меня не зря. Только всё время ждал, когда же я смогу снова вернуться… – он невольно сглотнул, – К нормальной жизни.

Той, которая у нас – ну, у меня! – была до войны. Я считал, что все эти дебильные тесты, лабиринты и задачки на сообразительность, которым меня вначале подвергли – это просто проверка. Чтоб выяснить, сохранились ли все те знания и навыки, что были у меня до…

Как я ошибался.

Потому что – вместо возвращения домой!..

Вот когда меня, словно цепного пса, стали стравливать с животными, а потом и с другими бойцами-людьми… Я подумал, что моя «оценка ситуации» была, мягко говоря, ошибочной – меня воскресили явно не для того, чтоб я кайфовал в своё удовольствие.

А для работы.

И я подумал, что выжить нужно. Любой ценой. Хотя бы – назло тем тварям, что проводят надо мной такие сволочные эксперименты.

– А… отомстить? Не хочется?

– Отомстить? Нет, пожалуй. Ведь теперь, когда я знаю, понимаю, почему и как вы поступаете с «отборными» производителями, я не могу особо на вас – ну, вернее, на девочек там, на Станции! – обижаться. Понимаю, что они руководствовались своими, вполне конкретными и разумными (Ну, по их мнению!) доводами и рассуждениями. И, конечно, прецедентами. С «бунтовщиками». Так что – нет. «Отмщать» я не собираюсь никому.

А вот выжить вопреки всему, и населить Землю нашими потомками – с моим большим удовольствием! Вот именно – назло идиоткам, оставшимся там, на Станции!

– Рационалист. – она покачала головой. Выражения на её лице он не понял: это могло быть и презрение, и восхищение.

– Да. Стараюсь, по-крайней мере. А ещё я чертовски рад и счастлив, что упирался. И нисколько не стыдно, что поступал с противниками подло. Хитрил, изворачивался. Иногда и бил в спину. Кидал песком в глаза. Да мало ли!.. Словом, делал всё, чтоб выжить. Потому что понимаю: никому другому такой шанс Судьба во второй раз не даст! Ведь тот, первый, в-смысле, «исходный» я – наверняка погиб. А я этот – с новым телом, и моими старыми знаниями – идеальный кандидат. На основание династии.

Ну что? Новую библию будем сочинять? И назовём первых людей – Пенелопа и Роджер.

– «И было лет Роджера, когда он умер – девятьсот девяносто. И родил он сынов и дочерей. И заселили они землю, которую Господь дал им во владение!..»

Роджер решил, что не надо его девушке сейчас цитировать Священное Писание. Заняться составлением летописей и легенд можно и позже. А пока он не придумал ничего лучше, как запечатать пухлые губки нежным поцелуем, прерывая ироничный спич…

Проснулся среди ночи – не от звуков внутри бота, к которым уже привык: ворчание клапанов подачи воздуха, жужжание вентиляторов климатизатора, попискивание датчика углекислого газа, и других техногенных шумов. И не от того, что смутные мысли беспокоили. Нет – он почуял. Снаружи что-то происходит!

Что-то нехорошее, и угрожающее их жизням! Но что?!

Ведь не доносится ни звука?!

Он старался не двигаться, и только тихо лежал, прислушиваясь, и оглядывая придирчиво все углы трюма бота, стараясь вертеть головой так, чтоб головка с разметавшимися по его телу волосами не соскользнула с его груди.

Нет, это – точно снаружи.

Пенелопа, сопение которой вдруг изменилось и прекратилось, подвинулась, прошептала ему прямо в ухо:

– Что происходит? Ты что-то услышал? Почуял?

Роджер внутренне усмехнулся: вот они уже и совсем как настоящие муж и жена, прожившие душа в душу лет сорок: чуют друг друга даже во сне! А ведь прошло не больше трёх дней, как они вместе! Да и любили друг друга всего два раза. Правда – каких раза!.. Но нужно ответить, а то маленькое тело у него под боком всё напряглось, готовое бежать, или стрелять, или ещё как-то реагировать на опасность! Которую, похоже, действительно почуяла его изощрённая …адница.

– Я видел у нас в боксе со строительным оборудованием – огнемёт. – он старался шептать одними губами, так, чтоб не отдавалось в груди эхо от его зычного, в-общем-то, голоса, – Он работает?

– Не знаю. Но должен по-идее, я и мои девочки проверяем такое оборудование регулярно.

– Отлично. Сползай туда, – он махнул рукой, – и открывай люк, когда скажу!

А молодец она у него. Не стала ни протестовать, ни сыпать дурацкими вопросами.

Роджер прополз до нужного бокса, напрягся, открыл дверцу так, чтоб не скрипнула. Всё верно: вот он, огнемёт. Портативный.

Он проверил заряд – на максимуме. Снял с предохранителя. Отрегулировал на малую мощность. Встал перед люком, уперевшись как следует в палубу босыми ногами.

– Давай!

Люк открылся довольно быстро: секунд за пять. Роджер прыгнул во тьму, освещаемую только его налобным прожектором, сидящим на пластиковом кольце, обнимавшим всю голову. Пока летел, заметил кое-что странное и действительно страшное: слева, там, откуда чёртовы ящеры сорвали давешнюю антенну, возвышалась странная массивная фигура: ого!

Фигура вскинулась, и встала на задние лапы! Обалдеть! Вот это – рост!..

Тварь между тем раскрыла в злобном оскале огромную – любая акула позавидовала бы! – пасть! Роджер не стал ждать, пока его достанут зубы, или мощные передние лапы с огромными, словно у гризли, лезвиями когтей, отсвечивающих в свете луны тускло-жёлтым, а выпалил со всей дури прямо в центр силуэта!

Огнемёт, как оказалось, работал. К счастью. Вот только особо насладиться этим фактом не удалось. Потому что когда факел, похожий на огненный бутон раскрылся, ударив монстра в середину туловища, и заставив вспыхнуть густую белёсую, словно брюхо дохлой рыбы, шерсть на животе, Роджеру в уши ударил жуткий по громкости вопль: тварюгу обожгло явно так, что мало не показалось! Пламя явно не только напугало, но и пробрало нападавшего от души! В воздухе отвратительно завоняло палёной шерстью.

Тварь проявила редкую догадливость: не прошло и секунды, как примерно пятиметровый в длину монстр хлопнулся на брюхо, сбив часть пламени, а затем вскочил, и со всего духу ломанул сквозь частокол голых и поваленных стволов, прочь: во мрак ночи, подвывая и рыча. Но Роджеру особо радоваться не пришлось: подозрительные звуки за спиной заставили его срочно развернуться, и пальнуть в ещё одну громадину, пытавшуюся незаметно (Ха-ха!) подкрасться сзади.

Этой опалило морду. Длиннющие вибриссы, напоминавшие крысиные, только куда длинней и толще, мгновенно вспыхнули и опали, словно осенние листья с деревьев. Воя, и теребя нос лапами, странная фигура тоже бросилась со всех ног прочь – в сторону, противоположную той, куда удрала первая тварюга. Напоминала она ему кого-то очень знакомого. Но – кого?..

Поле боя осталось за Роджером. Однако радости он не испытывал: твари большие, и могли «работать» тут достаточно давно: мало ли чего успели понатворить?!

Однако вначале пришлось вернуться на борт, и одеться. А главное – обуться, поскольку теперь можно было не бояться грохота каблуков по пандусу. Пенелопа спросила только одно:

– Сам – цел?

– Угу. – Роджер только пытаясь попасть в штанину комбеза ногой, обратил внимание, что она лезет плохо: дрожит, как лист на ветру, да и тело трясёт явно не только от холода, – А что? В камеры не глядела?

– Глядела. Да только не видно там ни …на без прожекторов. Но включить боялась. Чтоб не спугнуть.

– Правильно сделала. Докладываю результаты, госпожа верховный главнокомандующий. Противник в панике бежал, поле боя за нами, наши доблестные войска ведут наступление и преследование по всем фронтам.

– Спасибо за попытку морально приободрить меня. (Ух ты – я и не заметила, когда приучилась выражаться в стиле твоего дебильного казённого юмора!) Кто это был?

– Хм-м… Когда ты так ставишь вопрос, я начинаю и сам думать: чёрт. А что это, и правда, было?

– А серьёзно?

– А серьёзно, я думаю, – Роджер мысленным взором ещё раз охватил омерзительную и странно безглазую треугольную морду-пасть с непомерно громадными усиками-вибриссами, захлопнувшую прямо перед ним метровую воронку рта с острейшими мелкими зубами, – что это были кроты. Семья кротов. Самец, стало быть, и его самка.

– А почему ты решил, что тебе понадобится именно огнемёт?

– Ну… Как бы это попроще… – он закончил одеваться, выдохнул, посмотрел на руки. Они послушно перестали дрожать. Ну, почти перестали. Он снял со стены, вынув из держаков, мощный карабин с разрывными, – Снаружи было уж слишком тихо. А поскольку это я копал промёрзшую землю, то и обратил внимание, что, когда скребёшь этот самый промёрзший слой, всё вокруг словно сотрясается. Ну, как при небольшом землетрясении. Вот я и почуял. Спиной через матрац. Это самое сотрясение. Вроде бы.

Мысли возникли самые элементарные: кто-то очень большой и хитрый пытается подкопаться под наш бот, чтоб завалить его в глубокую яму. Чтоб уже там его, или его содержимое, без посторонних глаз и ртов, в тишине и спокойствии, сожрать.

– Красиво излагаешь, я уж отмечала. Прошёл курс риторики?

– Нет. Курс выживания в экстремальных ситуациях.

– Шутишь как всегда?

– Нет. Я ведь работал в том числе и на буровых платформах, ну, тех, которые ставили на шельфе. А там в курс обучения входило и спасение при экстремальных обстоятельствах. В условиях шторма. Из-под воды – при затоплении. Из тонущего вертолёта. От пожара. И даже эвакуация при нападении террористов. Словом – практическими занятиями я не пренебрегал: как чуял. Что могут пригодиться. Ладно, одевайся и сама.

Нужно посмотреть, насколько наши новые друзья преуспели в своих попытках.

«Друзья» «преуспели» весьма неплохо.

Под всей носовой частью бота яма была вырыта на глубину не менее четырёх метров. Свежие и отблёскивающие льдинками комья земли высились двухметровыми отвалами по обе стороны кораблика, почти погребя под собой ближайшие стволы и пеньки чащобы. Роджер поразился: всё казалось сделано аккуратно и с расчетом: чтоб закапывать было быстрей и удобней. Гады.

– Обалдеть. – в голосе Пенелопы чувствовался неподдельный ужас, – А хорошо, что они не догадались начать с кормы – мы тогда и выйти-то не смогли бы!..

– Точно. – Роджер не стал уточнять, что вероятней всего они не то что выйти, а и просто выжить не смогли бы: ещё бы! С почти метровым слоем земли над головой! И люком, впирающимся в промёрзлую землю!

– Ну, муж мой, опора моя и надежда, что делать-то будем?

– Странный вопрос. Ты что, забыла, где у нас хранятся лопаты?

– Блинн… Проклятущие твари. Вот уж поработали от души… – теперь в тоне женщины преобладали здоровый пессимизм и злость. А ещё бы!

Закапывать предстоит явно долго!

Закапывали до рассвета.

Роджер, конечно, впахивал как конь. Но и на долю Пенелопы пришлось никак не меньше пяти-шести кубометров.

Когда яма оказалась засыпана, и они остановились, утирая пот со лбов, и разминая затекшие поясницы, Пенелопа мрачно буркнула:

– Проклятье. Устала. Да и ты выглядишь похлеще, чем после очередного боя.

– Ну и ладно. Главное – живы. И целы. Ну, сравнительно. Сейчас снова обмоемся в любимом озере. А потом и нормально помоемся. Поедим. А потом и в постельку: отсыпаться. И отъедаться: крыс у нас хватит ещё дней на пять. – он нагло подмигнул.

Пенелопа вскинулась:

– Ты хочешь сказать, что ещё способен на секс?!

– Нет. Расслабься. Это была только дурацкая шутка. – Роджер, помассировав снова дико ломящую поясницу, подумал, что и правда: секс сейчас – последнее в списках его приоритетов. Да и ладно – никто их в шею не гонит с «приятным досугом». Человек предполагает – Господь располагает. Никуда ведь не денешься от реальных фактов и обстоятельств. И, похоже, такие обстоятельства у них здесь будут складываться весьма часто. Так что работа сейчас – на первом месте. А приятные развлечения – на последнем.

Они же – «первые люди на Земле»! И в первую очередь обязаны исполнить Долг перед возрождаемым Человечеством! То есть – банально выжить.

За завтраком, уже после мытья, которое совсем разморило Роджера, и явно нисколько не взбодрило и его напарницу, они помалкивали. Поскольку Роджер оказался не в силах готовить, пришлось жевать НЗ: концентраты и консервы.

Пенелопа закончила есть первой. Откинулась на табурете так, чтоб опереться спиной на переборку: