Похищение мумии
- -
- 100%
- +
– Надеюсь, до гроба не дойдёт, – мрачно ответил Горбачёв, дёргая галстук. Узел словно душил его, не хватало воздуха.
За окнами огромного зала постепенно оживала Москва. Улицы наполнялись движением – над Кремлём вставал ясный, холодноватый рассвет. Лучи солнца отражались в стеклянных фасадах гостиницы «Россия» и золотых куполах соборов. Осенняя погода выдалась на удивление тихой: лёгкий ветер шевелил кроны деревьев Александровского сада, голуби кружили над башнями.
В небе прочертил свой след самолёт, летевший в Алма-Ату – белая полоса постепенно таяла, будто стирая границы между землёй и небом. Ещё два реверсных следа, перекрестившись, тянулись на запад – один из Берлина, другой из Будапешта. Они напоминали шрамы на теле огромной страны, ещё не осознавшей, что ей предстоит вскоре распасться.
– Что нам известно? – сердито спросил Горбачёв, оглядев сидевших за длинным столом представителей силовых ведомств. В зале повисла тишина – шуршание бумаг прекратилось, даже перо, стучавшее о папку, замерло.
Генеральный прокурор СССР Николай Трубин, человек плотного телосложения, с тяжелым взглядом и квадратной челюстью, откашлялся. Его густые брови сдвинулись, а голос прозвучал сухо, как в судебном заседании:
– Нам известно, товарищ президент, что в похищении принимали участие представители Солнцевской преступной группировки. Их боевики переоделись в форму милиции, угнали две служебные «Волги» из УВД Московской области. Оперативники, включая бойцов ОМОНа, перехватили их на Ленинградском шоссе. Завязалась перестрелка. Все нападавшие были уничтожены.
– А Ленин? – хмуро спросил министр здравоохранения Вячеслав Калинин.
Он был типичным советским бюрократом от медицины – аккуратный, педантичный, с усталым лицом врача, давно забытого о пациентах. Его белый воротничок был безупречно выглажен, но под глазами залегли мешки: видно, не спал всю ночь, готовя оправдания.
– Мумию у них не обнаружили, – развёл руками Трубин. – Машины осмотрели, обыскали, но никаких следов тела или следов перевоза груза №1 нет.
– Вам бы, Вячеслав Иванович, лучше ответить на вопрос о вашей технике, – внезапно сказал министр внутренних дел Борис Пуго, человек резкий, прямолинейный, с лицом воина и взглядом, который пробивал сквозь очки. – Есть свидетели, что из Красной площади выезжала «Скорая помощь». Возможно, на ней вывезли труп Владимира Ильича.
– Мне ничего не докладывали об угоне, – растерянно произнёс Калинин, глядя то на Пуго, то на Горбачёва.
– Это значит, что врачи были в сговоре с бандитами, – холодно заключил Пуго. – Надо искать машину, медперсонал и выяснять, кто оформлял выезд. Если в этой истории замешаны сотрудники кремлёвской лаборатории, это – государственное преступление.
Зал загудел. Заговорили все сразу: кто-то требовал проверить Институт Ленина, кто-то – расставить посты на всех выездах из Москвы. Кто-то даже предложил «проверить связи санитаров с иностранцами».
Горбачёв, встав из-за стола, стал ходить по залу, держа руки за спиной. Лоб его покрылся потом, рубашка прилипла к спине. Он ловил лишь обрывки фраз – они гудели, как рой пчёл в улье:
– …всесоюзный розыск…
– …Интерпол подключить…
– …глумление над трупом…
– …международный синдикат…
– …Пабло Эскобар, наркотрафик…
– …японские якудза могли заказать…
Он остановился у окна, взглянул на серый купол неба, потом резко повернулся:
– Кому нужно тело Ленина? – спросил он, глядя каждому в глаза.
Первым заговорил Янаев – вице-президент, плотный, лысеющий, с голосом, будто бы всегда простуженным:
– Можно предположить, Михаил Сергеевич, что нашим прямым врагам. Например, фашистским или реваншистским организациям в Европе. У них ведь был свой символ – Гитлер. Его сожгли и спрятали. А теперь, возможно, хотят публично сжечь Ленина – чтобы ударить по международному коммунистическому движению, по нашей идее, по вере миллионов людей!
– Или наоборот, нашим сторонникам, – неожиданно произнёс сидевший чуть поодаль член Политбюро, первый секретарь Компартии Казахстана Нурсултан Назарбаев.
Он выделялся среди московских чиновников: смуглый, спокойный, с проницательным взглядом, говорившим о человеке, привыкшем к ответственности. На нём был строгий костюм, но без излишней напыщенности – казахская сдержанность чувствовалась во всём. В Москву он прибыл для обсуждения поставок продовольствия и топлива в Казахстан: склады были пусты, заводы простаивали, а крестьяне требовали помощи. Но случай занёс его в этот зал, где решалась совсем иная драма.
– То есть? – прищурился Горбачёв.
– Мы утратили статус самой чистой коммунистической страны, – спокойно пояснил Назарбаев. – Наши союзники на Востоке могут посчитать, что мы больше не вправе хранить общие символы революции. Тело Ленина – не только ваше достояние, Михаил Сергеевич, это достояние всех, кто строил социализм. Так что, возможно, это сделали не враги, а друзья. Китайцы, например. Или албанцы – у них культ Ходжи, и они могли захотеть свой мавзолей. Северокорейцы могли вывезти тело, чтобы похоронить его рядом с Ким Ир Сеном. Эфиопы, мозамбикцы, сальвадорцы – кто угодно. Для них Ленин – святыня.
В зале повисла пауза. Кто-то тихо перекрестился – не по уставу, но по-человечески.
Только Горбачёв тяжело опустился в кресло и, прикрыв лицо рукой, прошептал:
– Святыня… а мы не смогли даже святыню уберечь.
Но тут, из-за длинного стола, кто-то неуверенно пробормотал, словно боясь, что его слова прозвучат глупо:
– Это, может… выкуп?
Все обернулись. В кабинете на мгновение стало тихо – слышно было лишь, как трещит старая электропечь в углу.
– Как это – выкуп? – нахмурился Горбачёв.
– Ну… как с Чарли Чаплиным, – послышался ответ. – Помните, лет десять назад? Кто-то выкопал его могилу в Швейцарии и украл останки великого актёра. Потом звонили вдове, требовали деньги. Может, и тут то же самое? За труп Ленина ведь можно запросить миллионы… сотни миллионов долларов.
Эти слова будто разрядили ток в атмосферу. Вдруг все зашевелились, заговорили разом, перебивая друг друга, возбуждённые и ошеломлённые открывшейся возможностью.
– Да, точно! – воскликнул кто-то. – Это выкуп! Или продажа на чёрном рынке!
– Ведь тело такой великой персоны может стоить дороже нефти, ядерного оружия, всех бриллиантов на свете! – вторил другой.
– Если не нам предложат, то частным покупателям! – добавил третий, понизив голос, как будто уже вел переговоры.
– Да, вполне возможно, – поддакнул министр внешней торговли, – олигархам или коллекционерам из-за рубежа…
Горбачёв покраснел, его глаза налились кровью. Он сжал кулаки и грохнул ладонью по столу:
– Какие ещё частные покупатели?!
В зале повисла тишина. И вдруг, спокойно, с легким кавказским акцентом, ответил министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе.
Он сидел прямо, сдержанно, слегка опершись на стол, как всегда – дипломат даже в панике. Его седина придавала лицу благородство, а глаза – усталую проницательность. Шеварднадзе был человеком, прошедшим все круги партийного ада и международных переговоров, и уже ничему не удивлялся.
– Арабские шейхи, к примеру, – произнёс он. – Среди них немало коллекционеров экзотики. Для них владеть реликвией – вопрос престижа. Почему бы одному из них не захотеть иметь тело Ленина в своём замке?
Он сделал паузу, глядя на ошарашенных коллег, и добавил почти спокойно, словно читая дипломатическую ноту:
– Ведь есть частные коллекции египетских мумий. В музеях Европы выставлены тела фараонов. А ведь Владимир Ильич – не менее ценен, чем Тутанхамон, Рамзес Третий… или тот же Чарли Чаплин.
Эта фраза повисла в воздухе, как холодный туман.
Кто-то нервно перекрестился. Кто-то вздохнул. А кто-то впервые осознал, что тело Ленина – действительно могло стать товаром на мировом рынке.
Горбачёв только провёл рукой по лбу и тяжело опустился в кресло.
– Прекрасно, товарищи… – глухо сказал он. – Мы дошли до того, что обсуждаем цену на нашего вождя.
Совещание тянулось ещё часа четыре, но никаких окончательных решений выработано не было. Президент поручил органам правопорядка немедленно приступить к розыску – но при этом всё проводить под грифом «Секретно». Доступ в Мавзолей приказали закрыть: объявить, что проводится плановый ремонт, а тело Ленина временно перевезено для профилактической обработки и дополнительной консервации в специально оборудованную лабораторию. Прессу проинструктировали – никаких утечек, никаких репортажей, пока не будет ясности.
– КГБ взять на проработку вопрос о действиях диверсантов, – говорил Михаил Сергеевич, с досадой и бессилием стуча кулаком по столу. – Возможно, какая-то страна или террористическая группа решила завладеть мумией.
– «Сендеро Луминосо», к примеру, – вставил Шеварднадзе.
– Кто? – переспросил кто-то в углу.
– Маоистская организация в Перу. Или «Красная армия» в Колумбии… – предложил министр.
Далее пошёл набор поручений в стиле военного времени:
– МВД – увеличить проверки на выездах из города, поставить блок-посты на основных магистралях, перекрыть все трассы в радиусе ста километров от Москвы; поднять ОМОН и вневедомственную охрану в режим повышенной готовности.
– КГБ – полномасштабная отработка криминальных и зарубежных следов: подключить зарубежные каналы, Интерпол, просмотреть разведданные, проверить трансграничные контакты организованных группировок.
– Минздрав – срочно подготовить резервную лабораторию для обработки и хранения тела, обеспечить наличие всех необходимых реактивов и специалистов.
– Минобороны – держать подразделения в готовности для оперативной доставки и охраны, при необходимости – блокировать аэродромы и морские причалы.
– Железная дорога (МПС) – немедленно проверить все грузовые составы, описи грузов, пассажирские вагоны с нестандартными отсеками; закрыть прием нестандартных грузов без разрешения.
– ГПУ и таможня – проверить все экспортно-импортные накладные и отправки за последние сутки; усилить контроль в портах и на пограничных переходах.
– Госкомитет по телевидению и радиовещанию – подготовить «единый информационный сценарий» на случай официального сообщения и держать эфир в готовности; никаких спонтанных комментариев.
– МИД – связаться с ключевыми партнёрами, предупредить посольства и запросить содействие в случае трансграничной продажи или вывоза.
Когда все расходились, в кабинете остались только Михаил Сергеевич и Владимир Александрович Крючков – глава ещё почти всесильного КГБ. Горбачёв, встав из-за стола, ходил по комнате, весь взмокший от волнения; по лбу у него стекал пот, он тер ладонью пряную, лысеющую голову, а в голосе слышалась дрожь. До него долетали отрывки докладов: «всесоюзный розыск», «Интерпол подключён», «возможен международный синдикат»… Всё это звучало, как шум чужого улья.
– Что ещё? – спросил Крючков, не отрываясь от папки.
– Что делать, если труп не найдём? – прямо спросил он. – Объявим об этом всему миру? Ведь долго скрывать это не удастся.
Горбачёв на секунду остановился, сжал кулаки и произнёс почти шёпотом:
– Знать бы, кому это нужно…
Крючков задумался, громко выдыхая. Потом поднял глаза:
– Может, это дело рук вашего оппонента? – сделал он холодное предположение.
– Кого? – переспросил Горбачёв.
– Ельцина. Борису Николаевичу нужно вас унизить, уничтожить морально. Выкрасть труп – отличный шахматный ход с неизвестными последствиями. Он хочет независимости России от вас – и падение символа может ускорить распад.
Горбачёв нахмурился, обдумывая.
– Логично, – признал он. – Но нам нужно опередить события.
– Как? – удивлённо спросил Крючков.
– Найдите замену… – тихо сказал президент.
– Кому? Ельцину? – переспросил руководитель КГБ, озадаченно глядя на собеседника.
– Нет, – резко отрезал Горбачёв. – Мумии!
Крючков побледнел, затем растерянно переспросил:
– Чего?
Горбачёв посмотрел ему в глаза и спокойно, но твёрдо произнёс:
– Найдите труп, похожий на Ленина. Забальзамируйте. Мы выставим его как оригинал. Пока не найдём настоящего Ленина – фальшивый будет лежать в Мавзолее. Никто не имеет доступа к оригиналу – нечем будет доказать подмену.
Крючков на мгновение замер, затем, будто осознав замысел, откинулся на спинку кресла и с тёплым восхищением произнёс:
– А вы гений, Михаил Сергеевич.
Горбачёв едва заметно улыбнулся – слабая, человеческая улыбка, почти скромная. В этот момент в его лице было и облегчение, и тень унижения: решение – дерзкое и рискованное – давало время, но говорило и о том, насколько шатко всё держится.
Глава шестая. Купля-продажа
Машина репрессий и государственного контроля в Советском Союзе к лету 1991 года уже напоминала не грозный, отлаженный механизм сталинской эпохи, а старую, гулко дребезжащую махину – ржавую, неуклюжую, работающую через раз. Всё буксовало, всё шло с перекосами и запозданием. Бумаги неделями лежали в канцеляриях, не доходя до адресатов. Приказы терялись в лабиринтах бюрократических столов, обрастая визами и штампами, словно мхом.
Во многих республиках, особенно в Прибалтике, в Грузии и Армении, распоряжения из Москвы уже не воспринимали всерьёз. Там говорили откровенно: «Пусть в Кремле сами разбираются со своими мумиями». Местные партийные комитеты больше заботились о собственном будущем, чем о судьбе союзного центра. А в других регионах, на юге и в Средней Азии, бюрократы давно превратили государственную службу в личный бизнес: кому-то нужнее было выбить для кооператива лимит на бензин, кому-то – провернуть сделку с импортом сигарет или «видеомагнитофонов из Турции».
Бумаги из Москвы открывали нехотя. «Секретно», «срочно», «по поручению президента СССР» – эти штампы уже не вызывали трепета. В отделах КГБ и МВД республиканских управлений стояли запылённые сейфы, а шифровки нередко использовали, чтобы разжечь самовар. Поэтому распоряжение о поиске похищенного тела Ленина по пути от Кремля до Ташкента буквально растворилось в бумажной волоките, теряясь между кабинетами, не доходя до исполнителей.
В Узбекистане и Таджикистане сообщения из Москвы попросту проигнорировали. В Ташкенте, где к тому времени уже царил дух восточного базара, на «секретные указания» смотрели как на очередную прихоть северян, которым, как шутили местные, «всё время скучно и холодно, вот и выдумывают себе дела».
Поезд из Москвы прибыл в Ташкент через трое суток. Северный вокзал в 1991 году выглядел типично по-советски, но с азиатским колоритом: огромное здание в стиле позднего модернизма с узорчатыми решётками на окнах, выцветшими плакатами, на которых красовались надписи «СССР – единая семья народов!» и «Слава труду!». Под навесом стояли старые вагоны с облезшей краской, пахло горячим железом, пылью и бензином.
Над перроном, дрожа от жары, колыхался воздух. По громкоговорителю сиплый женский голос объявлял прибытие состава из Москвы, но динамики скрипели, обрывая слова. На площади перед вокзалом царил привычный восточный хаос: лоточники продавали дыни, лепёшки, табак, дешёвые часы «Слава» и японские калькуляторы. Таксисты в «Жигулях» спорили о цене с приезжими, а мальчишки с блестящими от пота лицами предлагали пассажирам обмен валюты.
Вокзал гудел, как огромный улей. В воздухе смешались запахи самсы, машинного масла и горячего асфальта. Из подворотен тянуло сладковатым ароматом дынь и дымом от мангалов. А где-то на дальнем пути, у грузовых вагонов, в тени стояли двое – Гиви и Мускул. Их вагон прибыл без досмотра, и даже милиционеры на платформе не обратили внимания на странный цинковый ящик, заколоченный гвоздями и помеченный как «медицинское оборудование».
Ташкент жил своей размеренной, базарной жизнью, не подозревая, что именно сюда, под гул поездов и треск стрекоз, прибыла одна из самых опасных и странных тайн XX века.
Жара обрушилась на них, как стена. Воздух дрожал, будто раскалённое стекло, излучая сухое, удушливое тепло. Асфальт под ногами мягко поддавался, словно резиновый, от перегрева. В ноздри бил густой запах пыли, дыма и горячего железа. Казалось, сам город дышит жаром – от крыш, от стен, от моторов старых автобусов и от редких деревьев, на которых листья висели безжизненно, как тряпки.
Гиви, привыкший к таким температурам с детства, улыбался, щурясь от солнца и прикрывая лоб ладонью. А вот Мускул страдал. Пот струился по его лицу, заливал глаза, ручьями стекал по шее и спине, пропитывая рубашку насквозь.
– Чёрт, как пекло, – выдохнул он, вытирая платком лицо, потом отжал его прямо на асфальт, где вода мгновенно зашипела и испарилась.
– Привыкай, Мускул! – весело хохотнул Гиви. – Мы в Средней Азии, а здесь солнце как начальник – всегда сверху и всегда недоволен!
Он оглядывался, ожидая знакомый силуэт. Тем временем вагоновожатый, смуглый мужчина в потёртой форменной рубахе, стоял рядом с тележкой, на которой покоился цинковый гроб. Металл блестел тускло, словно с оловянным оттенком, а от крышки тянуло холодком – внутри лежали пакеты со льдом.
– Плевать я хотел на этот регион, – буркнул Мускул, мрачно косясь по сторонам.
Ему не нравилось здесь ничего. Ни пёстрые халаты, ни яркие тюбетейки, ни суета толпы, говорящей на непонятной мешанице узбекского и русского. Он чувствовал себя чужаком. Даже архитектура раздражала: низкие глиняные дома, арки, резные балконы, купола мечетей, острые минареты. Всё это вызывало в нём недоверие и презрение.
Мускул вообще не терпел инородцев. Считал, что «русская земля» должна быть одна на всех – без этих «южных выкрутасов». Интернационализм он называл «сказкой для идиотов», а лозунги про дружбу народов – «шуткой для бедных». И вообще к КПСС относился с презрением, а парткомы всякого роода считал сборищем маразматиков.
И вдруг рядом с ними загудел двигатель. На площадь въехал «ПАЗ» – жёлтый, облупленный, с чёрной надписью «Морг. Городское бюро судмедэкспертизы». Двигатель громыхал, выдыхая сизый дым, и, скрипнув тормозами, автобус остановился.
Двери открылись, и из салона спустился мужчина лет пятидесяти в лёгком парусиновом костюме цвета песка. Лицо смуглое, с короткой проседью, на переносице – очки с затемнёнными стёклами. Он двигался неторопливо, с уверенностью человека, знающего, что весь мир ему знаком.
– Салям, йигитлар! – сказал он, расплываясь в широкой улыбке и разведя руки.
– Привет, Мурзик! – крикнул Гиви, и, распахнув объятия, подскочил к нему. Они крепко обнялись.
Они были старыми знакомыми – ещё со школы. Когда-то вместе бегали по школьному двору, драли коленки и курили за спортзалом. Потом дороги разошлись. Вячеслав Муркелович Мурзилкин ушёл в науку – окончил медицинский, стал патологоанатомом, работал в морге. Его жизнь проходила среди холодных столов, скальпелей и банок с формалином. Он резал тела – во имя науки и суда. А Гиви Вахтангович Меладзе резал людей по другим причинам: за долги, за бизнес, за честь «бригады». В каком-то странном смысле оба занимались одним делом – только один изучал смерть, а другой приносил её.
Мускул, стоявший чуть поодаль, с холодной вежливостью пожал руку Мурзилкину. Сразу видно было – не сошлись характерами. Он не любил интеллигентов, особенно тех, кто говорил с иронией. А Вячеслав Муркелович даже не обратил на него внимания – его взгляд был прикован к цинковому гробу.
– Привёз? – тихо спросил он, в голосе слышалось волнение.
– Вах, обижаешь, Мурзик, конечно! – Гиви развёл руками, улыбаясь. Он привык называть одноклассника его школьным погонялом.
По его кивку вагоновожатый подкатил тележку ближе. Прохожие замедляли шаг, с уважением глядя на груз. Несколько мужчин сняли тюбетейки, шепча молитвы. Один старик, в галошах и полосатой рубахе, прошептал:
– Аллах велик, да примет душу усопшего в свой рай… – и, перекрестившись по-своему, пошёл дальше, придерживая корзины с инжиром. От фруктов тянуло сладким ароматом, смешанным с запахом пыли и бензина.
Толпа расступилась. И лишь трое знали, что в этом гробу лежит не рядовой покойник – а человек, из-за которого сейчас дрожит вся партийная знать Москвы и сходит с ума руководство Советский Союз.
Дрожа от волнения, Мурзилкин подошёл к цинковому гробу и стал гладить его крышку, как ребёнка. Из глаз у него покатились слёзы – редкое, почти детское выражение веры и трепета. Мускул удивлённо посмотрел на патологоанатома: мол, что за слёзы? Ведь ты каждый день режешь трупы и ничего, а тут – сопли распустил? Он не понимал, что в душе Вячеслава это не просто сентиментальность: перед этим человеком – архитектурой нового государства, «отцом» другой эпохи – склонялись миллионы. Для грубого люмпена, каким был большинство бандитов, это было святостью чужой, незнакомой и потому подозрительной.
Гиви знал о политических предпочтениях одноклассника и потому молчал. Ему было глубоко наплевать – кто у власти: коммунисты или кто-то хуже. Главное – чтобы им не мешали воровать. Коммунисты, кстати, крали иначе: прямо из госбюджета, по крупному и с прикрытием; мафии же приходилось «цедить» добро по чайной ложечке. Поэтому богатства у партийных структур часто были куда удобнее, чем у уличных бригад.
Мурзилкин протёр глаза платком и свистнул. Из дверей «ПАЗа» показался Останакул – худой, энергичный, с пучками волос и большими усами. Он бросил быстрый взгляд на двух московских бандитов и кивнул в знак приветствия. Те почти не реагировали, смотрели только на Мурзилкина.
– Что, Вячеслав Муркелович? – спросил нейрофизик. Он же был и водителем «ПАЗа», потому что Мурзилкин не хотел, чтобы кто-нибудь из гаража знали о перевозке неизвестного трупа. Секретность была священна.
– Заноси гроб в машину, – тихо приказал доктор. Мирзаев кивнул и побежал к задней двери автобуса. Вместе с вагоновожатым они затолкали гроб в салон – грубо, неделикатно, как мешок картошки; металл скрипел, ремни хлестали об обшивку.
– Эй! – не выдержал Мурзилкин, зло сверкнув глазами. – Забыл, кто в гробу?
– Извините, шеф! – пискнул Останакул, покраснев. Он оплатил усалуги вагоновожатого, который взял пачку рублей и поблагодарил по-таджикски, после чего удалился в сторону здания вокзала.
Гиви терпеливо ждал, оперевшись о корпус "ПАЗа". Мурзилкин не торопился – он хотел убедиться лично. Медленно поднявшись в салон, он подошёл к гробу. За ним в автобус вошли Гиви и Мускул; последний сдержанно морщился от запаха химии и холода металла, носом воротил от резкости аромата консервантов.
По приказу патологоанатома Останакул включил специальный механизм и осторожно приподнял цинковую крышку. В нос ударил резкий запах – смесь химических веществ, используемых для бальзамирования и консервации: эфирные растворители, лёгкие альдегиды и фенолы, раствор формалина и пропиленгликоль, запах аптечного спирта и сухих консервантов, которые держали ткань тёмной и эластичной, но отдавали металлической холод и горчинку.
И едва Мурзилкин увидел лицо – знакомое каждому в Союзе – он не выдержал. Он упал на колени и, бившись лбом о металлический пол салона, тихо шептал:
– О слава тебе, великий Ленин! Наш вождь! Наш отец! Наш творец большого государства!
Произносил он это, будто читая молитву; из его уст вышли только первые слова заветной мольбы – «Отче наш…» – и дальше шёпот превратился в поток благоговейных признаний.
Останакул, не сдерживая эмоций, тоже опустился рядом. Он вынул из сумки изъеденную временем книгу – «Государство и революция» – и, как человек молящийся, открыл её, не перечитывая, а ища ту строку, что всегда согревала душу. Вместо дословной цитаты он начал медленно повторять с памятью и верой то, что для него было сутью: о том, что государство есть продукт классовой борьбы, о том, что машина власти рождается для того, чтобы подавлять один класс другим; о неизбежности революции как разрушительного, затем созидательного процесса; о том, что старый порядок должен быть сломан, чтобы родилось новое общество.
Он не читал страницу слово в слово – Мирзаев не нуждался в точных цитатах; для него это были не просто слова, а свиток веры, напоминание о миссии, которую они, возможно, сейчас выполняют не только как учёные и ремесленники, но и как священники новой веры.
Мускул смотрел на всё это с глубоким презрением. Для него была важна только жизнь блатных – понятия, честь вора, свой «общак» как сейф и расчёт. Он говорил на феню в мыслях и мысленно переводил каждый жест в выгодную сделку: лягавый – враг, донос – предательство, братва – банк. А такие, как Мурзилкин и Останакул, – просто лохи, размякшие интеллигенты, которых можно было бы «развести» на пару сотен баксов, не моргнув. Он не видел в них угрозы; он видел возможность.
Гиви тихо кашлянул – это был сигнал. Мурзилкин встрепенулся, отряхнул пальто, протер затылок платком, и Останакул аккуратно запаял крышку гроба.
Вячеслав Муркелович вынул из переднего сиденья «ПАЗа» чёрный портфель «дипломат» – модный тогда атрибут интеллигента и человека, который любит выглядеть серьёзно. Кожаный, с бронзовыми замками, он был тяжёлым: внутри – документы, записи, и то, что сейчас интересовало всех.