Похищение мумии

Глава седьмая. Коррупционер в халате

«ПАЗ» прибыл в больницу № 6 спустя сорок минут, подпрыгивая на кочках старого асфальта и оставляя за собой сизую струю дыма.

Здание больницы, выстроенное ещё в хрущёвские времена, стояло в стороне от оживлённой улицы, окружённое запылёнными акациями и полусухими клумбами. От жары стены облупились, краска поблекла, а в окнах морга виднелись чёрные пятна – тени прожитых смертей.

Останакул первым спрыгнул на землю и подогнал автобус к заднему входу, где находился морг. Вместе с Мурзилкиным они осторожно, но с усилием, выгрузили цинковый гроб. Металл был горячим от солнца, и казалось, что сам воздух дрожит вокруг этого странного предмета, как вокруг священного артефакта. Втащив гроб внутрь, где пахло формалином, спиртом и старым мясом, они установили его на металлический стол.

После этого нейрофизик сел за руль и вернул автобус в гараж. Там его уже ждал завгар – Хуршид Миркасымов, мужчина лет пятидесяти, с потемневшим от солярки лицом и вечно замасленной спецовкой. Его голова была обмотана платком, а изо рта сверкали золотые зубы – по местным меркам, признак благополучия.

Он лениво поднял глаза от газеты, когда увидел автобус и спускающегося с кресла водителя Мирзаева. Он знал, что нейрофизик оформлен в больнице как техник морга, и поэтому имел доступ ко всем отделам, отделениям и помещениям больницы.

– О, рахмат, дустим! – сказал он, растягивая слова. – Хороший у нас бизнес: тебе – автобус, мне – деньги!

Останакул сунул ему купюру в ладонь – хрустнувшую, иностранную. Завгар, быстро спрятав её за пазуху, понимающе усмехнулся. Он давно знал, что в морге происходят «странные дела» – кто-то из больных вдруг пропадает, какие-то тела не доезжают до кладбища, но платили исправно, и значит, вопросов задавать не стоило.

– Всё верно, Хуршид-ака, всё верно, – ответил Останакул и, кивнув, поспешил обратно.

Завгар, хотевший немного поболтать, пожал плечами и вернулся в бокс. Там, в полумраке, стояли «скорые помощи» с облезшими крестами, старые «ПАЗы», пахнущие бензином и смертью. Масло сочилось из поддонов, где-то тикали капли, и всё пространство гаража казалось живым существом – усталым, но верным своему ремеслу.

Когда Мирзаев вошёл в морг, там уже царила кипучая суета. Мурзилкин, закатав рукава белого халата, метался между столами, как дирижёр перед оркестром. На металлических подносах лежали скальпели, зажимы, щипцы, шприцы с густыми растворами, а на стене – старый вентилятор, беспомощно гонявший горячий воздух.

На столе, в центре комнаты, стоял открытый гроб с телом Ленина. Патологоанатом буквально дрожал от нетерпения – вот оно, начало новой эпохи. Он собирался не просто «сохранить», а воскресить вождя.

Останакул, глядя на всё это, переминался с ноги на ногу.

– Вячеслав Муркелович… – начал он неуверенно. – У меня сомнение одно есть.

– Какое ещё сомнение, Останакул? – раздражённо бросил Мурзилкин, проверяя шланги аппарата для циркуляции консервирующей жидкости.

– Но ведь у Ленина нет… мозга.

Патологоанатом застыл, медленно поднял голову.

– Что?

– Ну как же, – объяснил нейрофизик. – Врачи же в двадцать четвёртом вскрывали череп и извлекали мозг. Передали в лабораторию под руководством профессора Бехтерева. Помните, в Москве создали целый институт, чтобы изучить, почему Ленин был гением. Мозг нарезали на тысячи тонких пластинок, поместили в формалин, потом в парафин. Каждый фрагмент сфотографировали, измеряли, сравнивали с другими мозгами. Так и хранился – по сей день – в Институте мозга, под стеклом, как реликвия.

Мурзилкин нахмурился.

– Ну да, это я знаю.

– Так вот, – продолжил Останакул, – бальзамирование ведь проводилось уже без мозга… и не только без него. Когда вскрыли тело, удалили внутренние органы – лёгкие, печень, желудок, кишечник, даже сердце. Всё заменили растворами формалина и глицерина, чтобы тело не разлагалось. Внутри – одна пустота, наполненная химией.

– И что с того? – раздражённо бросил Мурзилкин.

– А то, – робко сказал нейрофизик, – чем он будет думать, если мы его оживим?

Он понизил голос, почти шёпотом добавив:

– И… чем будет переваривать пищу?

Патологоанатом засмеялся – но как-то странно, натужно, словно пытался убедить самого себя, что всё происходящее имеет смысл. Смех прозвучал фальшиво, будто заскрипел старый дверной петля, и, поняв это, Вячеслав Муркелович тут же осёкся, кашлянул и сменил тон:

– Посмотри, мой друг, – сказал он, ткнув костлявым пальцем в сторону холодильных камер. – Видишь? Здесь десяток трупов. У них и кишечник есть, и лёгкие, и сердце, и селезёнка. Вот мы и изымем всё нужное и пересадим в тело Ленина.

Он говорил спокойно, деловито, словно обсуждал план ремонта.

– Но… мозги-то всё равно не его! – вскрикнул Мирзаев, всплеснув руками. – Нет таких гениальных мозгов ни у кого в Союзе! Ленинский мозг был только… у Ленина!

Мурзилкин, прищурившись, посмотрел на него с лёгкой жалостью.

– Ты прав, нет второго Ленина и не будет, – сказал он торжественно. – Сталин, Троцкий, Бухарин, Брежнев, Андропов, и этот… дурачок Горбачёв – все они жалкие подделки. У них нет того ума, что был у Владимира Ильича. Но! – тут он театрально поднял палец. – У нас есть мозги трупа. А мы знаем, что при смерти мозг аннулирует всю запись – как магнитофонная лента, которую стёрли. Всё, что человек нажил, прочувствовал, знал – исчезает. Значит, если вставить в череп Ленина новый мозг, мы получим чистый носитель!

Останакул почесал затылок, ощупывая голову, словно хотел убедиться, что его собственный мозг ещё на месте – а не в списке запасных органов, намеченных к пересадке. Он нервно усмехнулся, но глаза его бегали.

– И всё же… – промямлил он, – зачем Ленину пустой мозг? Чем он будет думать? Что скажет? Ведь у него не будет памяти, ни знаний, ни идей…

– Пустой мозг – это как бобина для магнитофона, – усмехнулся Вячеслав Муркелович, довольный метафорой. – Мы запишем в него всё, что нужно! Все труды Владимира Ильича, все его речи, письма, статьи. Тогда он вспомнит самого себя!

– Как? – изумился нейрофизик.

Патологоанатом резко дернулся, покраснел и возопил:

– Ты что, тупой, Остапакул?! Ты же нейрофизик! Всё просто! Наденем на голову Ленина наушники – и я, в ускоренном режиме, пропущу через них весь текст полного собрания сочинений Ленина! Эти тома я взял в библиотеке партшколы. Этот текст начитали мы: я, моя соседка Клава, ее дочь Ирина, мой племянник Геннадий, партком больницы Сиражитдин-ака! Ленин услышит сам себя, всю свою жизнь, всю свою идеологию! И тогда сознание вернётся. Мой магнитофон специально для этого и куплен – меняй только бобины!

Он указал на громоздкий аппарат, стоявший в углу – массивный Telefunken Magnetophon 204TS, с хромированными катушками, блестящими кнопками и стеклянным окошком индикатора. Металлический корпус отражал тусклый свет ламп, а на крышке красовалась надпись Made in West Germany. Устройство выглядело внушительно и абсурдно одновременно – как будто часть чужого, западного мира случайно затесалась в советский морг.

Конечно, достать такой аппарат можно было только в «Берёзке» – спецмагазине, куда простых советских людей не пускали. Расплачивались там не рублями, а чеками Внешпосылторга, или, проще говоря, валютой. Там продавались всё, о чём мечтала страна дефицита: импортные джинсы «Levi’s», кофеварки «Philips», плееры «Sony», шоколад «Toblerone», сигареты «Kent», виски «Johnnie Walker» и духи «Chanel».

«Берёзка» была храмом потребительского рая на фоне серой советской нищеты. Ради её чеков люди шли на обман, воровство, спекуляции, женились фиктивно на интуристках, участвовали в мутных схемах. Каждый хотел кусочек Запада – пусть даже через подлог.

Мурзилкин, конечно, презирал капитализм. Он мог часами читать лекции о его гниении и кризисе. Но, как ни странно, его собственная вера в науку требовала именно капиталистической техники. И, глядя на «Telefunken», он чувствовал странное удовлетворение:

– Пусть Ленин воскреснет через западную аппаратуру, – шептал он с усмешкой. – Это будет лучший удар по буржуазии: их техника – на службу революции!

Он подошёл к магнитофону, любовно провёл пальцем по панели, включил тумблер – и в комнате щёлкнули лампы.

Катушки медленно закрутились, из динамика послышалось лёгкое шипение, будто оживала сама история.

Из динамика Telefunken Magnetophon 204TS послышался лёгкий треск, будто кто-то шуршал бумагой, потом – тихое дыхание. И вдруг заговорил молодой, неуверенный голос. По тембру было ясно: читал подросток. Это был племянник Мурзилкина – Геннадий, которого патологоанатом привлекал для озвучки некоторых своих «экспериментов».

Голос с легкой картавостью произнёс: «Мы стоим за уменьшение числа правительственных учреждений, за упрощение аппарата, за то, чтобы он стал проще, доступнее для народа, ближе к нему. Лучше меньше, да лучше! Лучше сто раз осмотреться, но двинуться вперёд по-настоящему, чем бездумно нестись и топтаться на месте. Нам нужны люди, которые будут работать не ради карьеры, а ради дела – ради великого дела строительства социализма».

– "Лучше меньше да лучше", один из гениальных работ Владимира Ульянова, – с благовением произнёс Мирзаев.

После этих слов магнитофон тихо щёлкнул, и Вячеслав Муркелович, прищурившись, перевёл аппарат в ускоренный режим. Катушки завертелись быстрее, стрелка индикатора зашкаливала.

Из динамика вырвался поток нечленораздельного звука – бешеное бормотание, свист, треск, шелест, как будто тысячи голосов говорили одновременно. Речь слилась в один сплошной гул, похожий на жужжание огромного улья. Вибрации шли по стенам, от них дрожали металлические инструменты на столе, а лампы над моргом подрагивали, будто и они слушали эту ленинскую литанию.

– А… труп поймёт? – с сомнением спросил Останакул, перекрикивая гул.

– Мозг запишет всю информацию, – с манией в глазах выкрикнул Мурзилкин, – а потом сознание её расшифрует! Понимаешь? Это же как магнитофонная лента – вначале запись, потом воспроизведение!

Нейрофизик на мгновение задумался, потом облегчённо вздохнул и кивнул:

– Тогда я согласен!

Патологоанатом торжественно вытянулся и сказал:

– Для начала споём гимн Советского Союза.

Он нажал на круглую серебристую кнопку, и из динамиков раздались первые аккорды – медные, могучие, словно сама история вставала по стойке смирно.

Оркестр гремел, хор звучал торжественно:

«Союз неруши́мый республик свобо́дных

Сплотила наве́ки Великая Русь…»

Мурзилкин и Мирзаев встали рядом с гробом. Их лица осветились фанатическим рвением. Пели они громко, с гордостью, вкладывая в каждое слово не просто патриотизм, а священный восторг – как будто гимн был не песней, а заклинанием.

Холодные белые стены морга дрожали от их голосов. В глазах Мурзилкина горел фанатичный блеск, он даже положил ладонь на крышку цинкового гроба, словно передавал через металл священные вибрации гимна великому вождю.

Останакул же пел с натугой, сбиваясь на акцент, но старательно – он понимал, что сейчас совершается что-то грандиозное. Когда дошли до слов «Да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз!», оба почти кричали – и звук этот слился с гулом магнитофона, с шумом ускоренного воспроизведения ленинских трудов.

Морг наполнился звуками, будто сама история, химия, и электричество собрались, чтобы вдохнуть жизнь в тело из цинка.

– Что здесь творится?! – прогремел чей-то голос, словно раскат грома под бетонным потолком.

Музыка, гимн, гул катушек – всё оборвалось мгновенно. Патологоанатом с помощником замерли, будто их ударило током. Из дверей морга, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, спускался главный врач – Рустам Андреевич Абузалов, человек внушительных форм и ещё более внушительного самомнения.

Ему было шестьдесят два года, но выглядел он постарше: плотный, пузатый, с короткими, как у детины, ногами, бритым затылком и красноватой, потной физиономией. На лысине – три пряди волос, зачесанные крест-накрест, как мосты через болото, – тщетная попытка спрятать безвозвратное бегство молодости. Глаза маленькие, круглые, водянистые, но хитрые, с той особой примесью чиновничьей подозрительности. Говорил он громко, с сипом, всегда с пафосом, как будто вещал перед съездом партии, а не перед двумя застывшими сотрудниками.

Абузалов никогда не оперировал и к настоящей медицине имел такое же отношение, как сантехник к оперному искусству. По образованию – терапевт, по сути – карьерист. Его «пациенты» чаще всего оставались дома, пока он выслушивал их жалобы и выписывал стандартные таблетки – не для лечения, а для отчёта. Но зато родственники в Совмине и Верховном Совете Узбекской ССР сделали из него «главного». С тех пор он окончательно переродился в типичного советского врача-бюрократа: ловко продающего лекарства «через знакомых», отпускающего оборудование налево, выписывающего больничные за бутылку, и регулярно берущего «подарки» от благодарных пациентов.

На эти «заработки» Рустам Андреевич успел обзавестись тремя квартирами в кооперативах, двумя дачами, «Волгой» цвета шампань и любовницей-медсестрой, которую держал в одной из квартир под видом «дальней родственницы».

И вот сейчас этот символ эпохи – плешивый, потный и самодовольный – ворвался в морг, полный праведного гнева, с лицом, перекошенным от собственной значимости.

– Что здесь происходит?! – завизжал он, и от его слюны воздух перед ним замутился.

Останакул, мгновенно побледнев, втянул голову в плечи, словно черепаха под угрозой удара. Мурзилкин, нахмурившись, с досадой выключил магнитофон.

– Исполнение гимна, – сухо бросил он.

– Что?! – глаза главврача полезли из орбит. – В морге?! Исполнение гимна?! Это что, собрание партактива среди трупов? Это кощунство! Безумие! Да я… да я на вас в КГБ напишу! И в ЦК Компартии! – визжал он, подпрыгивая от возмущения, как перегретый чайник. – Самому Исламу Абдуганиевичу доложу!

При имени Каримова у Останакула дрогнули руки, а у Мурзилкина – заиграли уголки губ. Эта усмешка не укрылась от глаз Рустама Андреевича.

– Смеётесь?! – взвился он, заходя всё ближе. – Вы ещё смеётесь в таком месте, где людей провожают в последний путь?!

– Мы здесь препарируем трупы, а не отпеваем, – хмуро ответил Вячеслав Муркелович. – В последний путь готовят в мечетях и церквях. Не путайте наши профессии.

Абузалов побагровел, будто ему в вену влили кипяток. Он судорожно задышал, глаза налились кровью. Хотел что-то выкрикнуть – грозное, властное, обидное, – но взгляд его вдруг споткнулся о цинковый гроб, стоявший под простынёй.

– Это что ещё такое? – спросил он уже не визгом, а сиплым, настороженным голосом.

– Гроб, – коротко ответил Мурзилкин.

– Вижу, что гроб! – захрипел Абузалов, подходя ближе. – Что он делает в моём морге?!

Он резко схватил край простыни и отдёрнул её.

Тишина опустилась мгновенно. Воздух стал плотным, как перед грозой.

Главврач уставился на лицо мумии – и побледнел до синевы. Его губы задрожали, глаза выпучились, пот залил лоб.

– Это же… это же… это же… – начал он, но язык вдруг словно связался в морской узел. Рот открылся, но звуки больше не выходили. Только сип, треск, и странный хрип – будто кто-то в нём самом нажал кнопку «пауза».

Он стоял, дрожа, глядя на знакомый до боли профиль, на лоб с характерным заломом, на бородку…

Перед ним, на столе морга, лежал Владимир Ильич Ленин.

И этот факт был настолько ошеломляюще очевидным, что отрицать его не имело смысла. Рустам Андреевич Абузалов стоял перед гробом, трясясь всем телом, будто у него внутри завелся генератор ужаса. Он видел это лицо, это выражение, этот холодный, чуть приподнятый подбородок.

Он видел тело Ленина когда-то раньше – весной 1983 года, во время служебной поездки в Москву. Тогда, будучи еще заведующим терапевтическим отделением, он входил в состав делегации врачей, прибывших на Всесоюзный конгресс. После официальной части всех погнали по «обязательной культурной программе» – в Кремль, на ВДНХ и, конечно же, в Мавзолей.

Очередь тогда тянулась, как река, и стояли в ней в два ряда, в полной тишине. Внутри – холод, запах формалина и гвоздики, тяжелый полумрак. И вот он, вождь мировой революции, лежал на черном бархате, словно не человек, а икона, сотканная из плоти. Слабое освещение мягко оттеняло лоб, скулы, губы, чуть сомкнутые, словно Ленин вот-вот вздохнет и скажет: «Учиться, учиться и учиться!»

Абузалов тогда не просто смотрел – впитывал, как тысячи других советских граждан, для которых этот человек был больше, чем Христос, – он был вечен.

А теперь – этот вечный лежал в ташкентском морге. Не на гранитном постаменте, а на ржавом хирургическом столе, в облупленной комнате с облезлой плиткой и запахом фенола. Как обычный бомж.

– Скажите мне… что это двойник, – прохрипел Абузалов, пятясь, и с каждым словом голос его становился всё выше. – Что это просто… похожий… на него человек…

– Это просто похожий! – пискнул Останакул, у которого колени ходили ходуном. Он понимал, что если сейчас главный врач позвонит куда надо, то ни он, ни Мурзилкин уже никогда не увидят солнца. Останакулу живо представились подвал КГБ, лампа под потолком, допросы, вывернутые суставы, признание «в пособничестве империализму» и приговор – «вышка». Он сглотнул и готов был поклясться чем угодно, что никакого Ленина здесь нет.

Но Мурзилкин не собирался играть в ложь. Его охватил восторг безумца, который больше не различает границы возможного.

– Да, это так, Рустам Андреевич, – тихо, но отчетливо сказал он. – Это тот самый Ленин.

Главврач медленно поднял взгляд. В его глазах блестел чистый ужас, перемешанный с животным инстинктом самосохранения. Он понимал всё – и то, что появление мумии государственного масштаба в его больнице тянет на измену Родине, и то, что никакие связи уже не спасут. Всё, чем он жил – квартиры, дачи, Волга, любовница, протекции – всё обрушится в один миг. А впереди – следствие, обвинение, приговор… возможно, даже статья: «Покушение на тело Ленина».

Абузалов отступил. Медленно, осторожно, глядя только на Мурзилкина и его безумные глаза.

– Я… я должен… кое-куда позвонить… – пробормотал он, делая неловкий шаг назад. А потом резко развернулся и рванул к двери.

Мурзилкин понял всё сразу. Реакция – мгновенная, почти животная. Он схватил дефибриллятор «Большевик», который им был создан, – тяжелый аппарат с толстым проводом и хриплым гудением трансформатора. И прежде чем Абузалов успел коснуться ручки двери – ударил.

Разряд хлестнул по воздуху, запахло палёной кожей и озоном. Главврача отбросило к стене, он ударился, дернулся, и, теряя равновесие, покатился вниз по ступеням.