Похищение мумии

Глава восьмая. Бомба в дипломатe

Отпустив таксиста и поправив воротники своих легких пиджаков, Гиви и Мускул неторопливо огляделись по сторонам. Жаркий воздух дрожал над асфальтом, под ногами скрипел мелкий песок, а от дороги шел запах бензина, пота и дыма от жаровен, где торговцы продавали самсу и шашлыки. Над площадью стояла лениво мерцающая дымка, и в ней, словно из миража, возвышалось массивное здание гостиницы «Узбекистан» – гигантская коробка из белого бетона и резного решетчатого фасада, в стиле позднего советского модернизма. Здание было похоже на гигантский кондиционер, из которого выдували прохладу в самую жару.

У крыльца стоял туристический автобус с надписью «Интурист» – сверкающий, чистый, с голубыми занавесками и флажком с канадским кленовым листом на лобовом стекле. Из него один за другим выходили иностранцы – мужчины в белых шортах и ярких рубашках, женщины в широкополых шляпах и солнцезащитных очках. Они возбуждённо переговаривались, размахивали буклетами с надписями “Samarkand – Pearl of the East”, “Tashkent – City of Friendship”, смеялись и показывали пальцами на высокий шпиль телевизионной башни.

– Oh my God, it’s so hot! – визжала одна канадка, отмахиваясь от солнца.

– C’est incroyable! Il a dit que c’était le Central Asia’s Paris! – восторженно воскликнул другой, француз, обращаясь к спутнице.

– Look, look! Lenin is everywhere! Even on the walls! – послышался юношеский голос.

Они, как дети, радовались любым мелочам – жареным лепёшкам, уличным музыкантам, восточным орнаментам, не понимая, что за этой яркой пылью скрывалась усталость страны, доживающей свои последние месяцы.

Перед ними суетился узбекский гид – молодой мужчина лет тридцати пяти, стройный, в светлой рубашке и белых брюках, с черной челкой, блестевшей от масла. На шее у него висел красный бейдж «Intourist guide – Bahrom». Он говорил на хорошем английском, с восточным акцентом, но уверенно, четко, улыбаясь каждому туристу так, будто видел его впервые и навсегда.

– Please, my friends, do not forget your cameras and water bottles. We will visit the Museum of Applied Arts and then you will have lunch in our best restaurant – “Zarafshan”! – говорил он, подбадривая группу. – Remember, Tashkent is the city of peace and friendship! Don’t worry, everything is safe here!

– Сюда тоже иностранцы ездят? – удивился Мускул, прищурившись на разноцветную толпу. Он думал, что американцы, французы и японцы интересуются только Москвой и Ленинградом, а все эти Узбекистаны, Киргизии и Таджикистаны для них – как дыра на карте, где верблюды бродят по пустыням и играют на дудках.

Гиви фыркнул, посмотрел на подельника с тем презрением, каким интеллигент из Тбилиси смотрит на деревенского кузена, впервые увидевшего лифт.

– Конечно, ездят, – сказал он, не скрывая иронии. – Узбекистан – это восточный колорит, древность, базары, специи, голубые купола, Самарканд, бухарские евреи и шелковые ковры. Тут туристов всегда хватает, особенно если у них доллары и слабость к экзотике.

С высоты площадки он оглянулся и увидел раскинувшийся ниже парк – густые платаны, переплетенные ветвями, под которыми царила спасительная тень. В самой глубине парка возвышалась огромная бронзовая голова Карла Маркса, установленная на красногранитном постаменте. Это была работа скульптора Матвея Манизера, установленная еще в 1968 году, когда в честь столетия со дня рождения философа вся страна с энтузиазмом ставила монументы борцам за освобождение пролетариата. Голова была исполинской – лоб, как фасад дома, густая борода, похожая на медные водопады, и взгляд, устремлённый куда-то в вечность, в сторону бывшей площади Октябрьской революции, где всё еще возвышался обелиск с серпом и молотом.

Ниже, под монументом, шла жизнь: торговки семечками и орешками, дедушки с шахматами, мальчишки, которые катали по аллее самодельные скейтборды. За деревьями виднелась станция метро «Октябрьская революция» – одно из красивейших сооружений ташкентского метрополитена, облицованная белым мрамором, с мозаиками, изображающими сцены революционной борьбы и лица героев 1917 года. Из вентиляционных решёток поднимался прохладный воздух, и люди, ожидавшие у входа, подставляли лица под этот искусственный ветер.

Гиви вдохнул полной грудью, щурясь на солнце, и сказал, словно сам себе:

– Хорошее место. Тепло, красиво, и никто не задаёт лишних вопросов. В такой стране можно делать большие дела, если знать, с кем говорить и кому платить.

Мускул глухо хмыкнул и поправил за спиной кожаную сумку с оружием. Он не понимал всей тонкости этой географии, но чувствовал: тут, под этой бронзовой бородой Маркса, под тенью платанов и блеском гостиницы для интуристов, начиналась их новая глава – глава, где дипломат с миллионами долларов мог оказаться куда опаснее любой гранаты.

Они вошли в прохладное фойе, где запах мрамора смешивался с ароматом полироли и дешёвых французских духов, которыми пользовались администраторши. Мраморные стены отражали шаги, а под потолком лениво вращались вентиляторы, гоняя горячий воздух. За столом дежурил сержант милиции – молодой парень лет двадцати пяти, с обветренным лицом, широкими скулами и маленькими хитрыми глазами. На его форменной рубашке потемнели подмышки, фуражка сидела набекрень, а из нагрудного кармана торчал карандаш и блокнот. Он зевнул, когда увидел двоих приезжих, и, подняв руку с ленивым жестом, остановил их.

– Сюда нельзя. Только интуристы! – сказал он, глядя исподлобья, будто защищал государственную тайну.

– А мы и есть интуристы, – спокойно ответил Гиви, с лёгким акцентом, будто специально смягчая слова, и незаметно сунул сержанту в ладонь сложенную вчетверо купюру.

Тот моментально оживился, воровато оглянулся по сторонам, убедился, что администраторша занята своими бумагами, и широко улыбнулся, показав золотой зуб. – Welcome, dear guests! We are happy for your visit to Uzbekistan! Please go to reception desk, they make you number! (Добро пожаловать, дорогие гости! Рады вашему визиту в Узбекистан! Пройдите к регистратуре, вам там оформят номер!) – произнёс он на английском, немного коверкая слова.

Бандиты прошли к стойке регистрации. За ней сидели две девушки – одна писала что-то в журнале, другая жевала жвачку «Love Is» и лениво листала журнал Burda Moden. Гиви достал пару купюр – этого было достаточно, чтобы бюрократическая система превратилась в систему мгновенного сервиса. Через пять минут им выдали ключ с номером 1007, отметили паспорт в журнале и вызвали девушку-портье.

Сопровождала их узбечка лет двадцати двух, с гладко зачёсанными чёрными волосами, большими глазами и мягкой походкой. На ней была короткая юбка и белая блузка с золотыми пуговицами. От неё пахло жасмином и чем-то сладким, как от восточного базара, где смешаны специи, духи и пыль. Она шла впереди, покачивая бёдрами, и улыбалась, будто знала, что мужчины за ней смотрят. Когда они дошли до двери номера, она открыла её ключом и тихо сказала:

– Хуш келибсиз! – что значило «Добро пожаловать!»

Номер оказался просторным, почти апартаментом по советским меркам. На полу лежал узорчатый ковёр, стены были отделаны под дерево, на них висели репродукции Айвазовского и Пиросмани. В центре стояли две широкие кровати, покрытые шелковыми покрывалами цвета бордо. В углу – телевизор «Электрон», на тумбочке – телефон с диском, а у окна – журнальный столик с хрустальной вазой, полной яблок, инжира и винограда. На балконе висели плотные шторы, сквозь которые пробивался солнечный свет, заливая комнату золотыми бликами.

Из окна открывалась потрясающая панорама летнего Ташкента 1991 года – город раскинулся до самого горизонта, словно огромный сад. Белые дома, зеленые аллеи, купола мечетей, стройная телевышка, сверкающая на солнце, и дымка, в которой таяли дальние кварталы. На проспекте Ленина двигались автобусы, «Жигули» и редкие иномарки, а над всем этим лениво проплывало небо с редкими, белыми, как хлопок, облаками.

На столе стояла вазочка с фруктами, аккуратно выложенными по кругу, а в холодильнике «Бирюса» Мускул обнаружил настоящее сокровище – бутылку водки «Столичная», баночку чёрной икры, копчёную колбасу и пару банок импортного пива «Tuborg». Всё это в обычной советской гостинице было недостижимым, но директор «Узбечки» знал, как держать марку – ведь сюда заселялись иностранцы, дипломаты, теневые делцы, а теперь вот и московские гости. Восточное гостеприимство требовало угощения, пусть и за валюту.

– А мне здесь нравится, – признался Мускул, тяжело плюхнувшись на кровать, от чего та жалобно скрипнула. – Прям как в кино. Только жара бы не душила. – Он не успел договорить, как уже захрапел, растянувшись поверх покрывала, раскинув руки и сапоги.

Гиви же аккуратно поставил «дипломат» на стол, проверил замок и провёл ладонью по его холодной поверхности. Затем достал пачку «Marlboro», щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Дым кольцами поднимался под потолок, растворяясь в кондиционированном воздухе, оставляя лёгкий аромат табака и дорогого металла.

Он сидел, не мигая, глядя на «дипломат». Внутри лежали доллары – хрустящие, чистые, плотные, как новая жизнь. Грузин улыбнулся краешком губ: деньги не отягощали его совесть, они её, наоборот, успокаивали. Он верил, что в мире, где рушится Советский Союз, где Ленин лежит в цинке, а Москва гниёт под тяжестью перестройки, единственное, что имеет реальную ценность, – это не идеалы, не дружба и не Родина. Это тяжесть денег. Она, как груз золота, придавала уверенность, делала человека спокойным, как море перед штормом.

Когда Мускул открыл глаза, Гиви уже заканчивал разговор по телефону. Грузин был свеж, выбрит и искупан, на нем лежала новая одежда, аккуратно уложенная людьми Армена – чистая рубашка, темные брюки и кожаные туфли, которые аккуратно блестели в вечернем свете. В платяном шкафу висели вещи и для Мускула: светлая рубашка, свободные брюки и сандалии – чтобы можно было привести себя в порядок за пару минут.

– Нас ждут, – коротко пояснил Гиви, сжав трубку и поворачиваясь к быковатому. – Быстро побрейся и причешись. Армен – человек уважаемый, с ним на одной ноге все милицейские и партийные бонзы. Он как Дон Карлеоне.

– Кто? – пробормотал Мускул, сморщив лоб. Он никогда не видел фильма «Крёстный отец», хотя мелодию из него узнавал везде: в радиопередачах, на пластинках, по радио «Свобода».

Гиви с удивлением посмотрел на него и покачал головой. «Крёстный отец» – это классика криминального мира, фундамент для понимания законов и иерархий мафии. Фильм о могущественном семействе, о тонкой игре власти и преданности, где каждый шаг имеет последствия, где честь важнее денег, а месть – святая обязанность. Удивительно, что Мускул пропустил этот этап в воспитании себя как настоящего гангстера. В криминальном мире СССР ориентировались на такие картины так же, как на «Однажды в Америке» или «Человек со шрамом», изучая по ним западную реальность преступного мира: тонкости сделок, подлоги, предательства и влияние силы.

– Ты останешься мелким жуликом, если не начнешь интересоваться искусством, – произнёс Гиви, недовольно пожимая плечами. – Искусство криминала учит жизни.

Тем временем солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая город в золотисто-розовые тона. Ташкент вечерел, его улицы сияли красными и желтыми огнями фонарей, плетеные тени деревьев ложились на тротуары, а купола мечетей блестели в закатном сиянии. С десятого этажа гостиницы открывался потрясающий вид: проспекты города тянулись, словно живая сеть, между ними зелёные парки, в которых качались листья платанов, а над городом клубились мягкие облака, окрашенные закатным светом. Всё казалось замедленным и величественным, словно город сам дышал медленно, величаво, готовясь к ночи, полной жизни, света и своих тайн.

К девяти вечера к гостинице «Узбекистан» плавно подкатила серая «Волга» ГАЗ-24 – модель для избранных, выданная гаражом ЦК Компартии УзССР. Такие машины всегда были символом статуса: ими возили министров, секретарей и делегатов пленумов, но иногда они попадали и в руки тех, кто пользовался властью иначе. Криминал любил брать такие автомобили «в аренду» – неофициально, конечно, – а управление делами ЦК любило деньги и всегда шло навстречу тем, кто мог заплатить наличными, без вопросов и расписок.

За рулём сидел плотный мужчина лет пятидесяти, с коротко остриженными висками и лицом, словно вырезанным из гранита. Он не смотрел в зеркало заднего вида, не оборачивался, не спрашивал – он был из породы тех шофёров, которых ещё при КГБ учили главному правилу: не видеть, не слышать, не помнить. Жизнь партийных начальников и их окружения должна была оставаться тайной для простых людей – тайной их роскоши, сделок, интриг и похотей.

Гиви, сжимавший «дипломат» на коленях – он не выпускал его из рук ни на минуту, словно там был не металл и кожа, а его вторая душа, – и Мускул, молчаливый и тяжёлый, устроились на заднем сиденье. Машина мягко двинулась, почти бесшумно скользя по асфальту вечернего Ташкента.

День уже сдал свои позиции. Сухая жара уходила в землю, уступая место прохладному дыханию ночи. Воздух наполнился запахами – жареного мяса с уличных шашлычных, ароматом пыли, остывающего асфальта и платанов, чьи листья тихо шелестели в вечернем ветре. По проспектам текла новая жизнь: в ресторанах загорались неоновые вывески, в кафе на крыше звучали саксофоны, в подвалах видеосалонов шепотом шли «Рэмбо», «Кобра» и «9½ недель», за копейку киномеханик мог включить даже «Эммануэль». У памятника Карлу Марксу – тот самый, с тяжёлой головой и угрюмым взглядом, – толпились ночные бабочки, кокетливо щёлкая зажигалками и бросая фразы на смеси русского, узбекского и фарси. Ташкент начинал жить второй, запретной, жизнью – шумной, пьяной и жадной до наслаждений.

Скоро «Волга» свернула с широкого проспекта в узкие улицы махалли. Там, где фонари становились редкими, а стены глинобитных домов хранили прохладу, стояло одноэтажное здание с большой вывеской «ЕРЕВАН», выполненной латинскими буквами и украшенной виноградной лозой. Ресторан был оформлен как кооператив общественного питания, но на деле представлял собой клуб избранных – место, где сходились партийные номенклатурщики, цеховики, бандиты, дипломаты и случайные красавицы.

Внутри всё говорило о роскоши: бархатные занавеси, дубовые столы, пузатые бутылки армянского коньяка на полках и ковры на стенах. На кухне стоял аромат шашлыка, хашламы и долмы, а в воздухе звенел хруст бокалов. Здесь одна бутылка водки стоила, как две месячные зарплаты инженера, а простая лепёшка с кунжутом – как взятка преподавателю юридического факультета ТашГУ. Всё имело цену, но не имело совести.

Гиви и Мускул вышли из машины и направились к двери. Внутри, на сцене, музыканты группы «Большие барабаны» настраивали инструменты: два гитариста с «Ямахами», клавишник в очках, ударник в белой майке, и девушка с лирой – зачем лира была нужна в ВИА, никто не понимал, но её округлые формы и восточная улыбка делали присутствие инструмента абсолютно оправданным.

Кроме музыкантов и бегавших официантов, в зале уже сидело человек десять. В центре, как солнце среди планет, восседал Армен Багратионович Пагасьянц, известный в уголовных сводках как "Армен Сицилиано". В картотеке МВД СССР его имя было помечено красным карандашом: «вор в законе», несколько ходок, связи от Еревана до Одессы, репутация безупречная. Армен был мужчиной лет пятидесяти, с широкими плечами, орлиным носом и сединой на висках. На нём был безупречный костюм «Zegna», золотой перстень с камнем цвета крови и лёгкая усмешка человека, привыкшего решать судьбы одним движением пальца. Вокруг него сидели урки, подхалимы, мелкие «братки» – те, кто жил на дыхании старшего.

Сегодня он отмечал день рождения своего племянника, и приезд двух московских гостей пришёлся как нельзя кстати. Армен любил эффектные появления, а Гиви с «дипломатом» в руках выглядел именно так, как он любил – люди, которые приносят новости, деньги и возможности.

Гиви подошёл к Армену, который, заметив гостя, привстал с места и раскрыл руки в широком, искреннем жесте. Они обнялись крепко, по-кавказски – с громкими хлопками по спине, как будто не виделись вечность, хотя оба прекрасно знали: за этими объятиями всегда стояли не только дружеские чувства, но и проверка – кто кого держит крепче, кто уверенней стоит на ногах. Кавказцы умели договариваться в любых обстоятельствах, будь то родные ущелья, где пахнет виноградом и овечьим сыром, или чужая равнина, где родина – не место, а состояние души. В их понятии «брат» – это не слово, а договор, подкреплённый честью. Союз был для них ареной игры, но дом – это то место, где нельзя гадить, где святость рода и горы в крови.

– Рад тебя видеть, брат, – произнёс Армен с мягким акцентом, обнимая Гиви. Его глаза блестели, и было видно, что радость эта – не напускная, без политики и игры.

– И я рад, брат, – с тем же чувством ответил Гиви, хлопнув его по плечу.

Мускул, чуть замявшись, протянул руку Армену и получил в ответ короткое, вежливое рукопожатие. Он не стал навязываться. В их мире субординация была священна: старшие – решают, младшие – ждут. Поэтому он сразу, как бы инстинктивно, отошёл чуть в сторону, выбрав место у стены, где его почти не было видно. Как оказалось потом, именно это решение и спасло ему жизнь.

Племянник, ради которого устраивалось застолье, должен был подъехать позже, а вот ужин ждать не собирался. Уже гудели казаны во дворе: в одном томился ароматный плов с барбарисом и зирой, в другом шипел жир от шашлыка, падающий на угли, а на задней кухне повар поливал свежие люля-сосиски гранатовым соком. Из холодильника официанты вынимали бутылки с инеем на стекле – «Столичная», «Арарат», «Смирнов» – водка густела, словно масло, после дневной жары.

На столе появлялись блюда: лаваш, тарелки с зеленью – кинза, базилик, тархун, редис и лук; следом – фаршированные баклажаны, осетрина, кебаб, куриные рулетики, долма, хаш, копчёная колбаса и красная икра, нарезанная тонко, почти по-европейски. На серебряных подносах блистали фрукты – персики, дыни, виноград. Запах был такой, что можно было опьянеть, не выпив ни грамма.

Криминальная публика загоготала, бокалы звякнули, пошли тосты. Первый – за здоровье хозяина, второй – за Москву, третий – за братство, а четвёртый – за тех, кто «сидит, но не сдается». Смех, шутки, сигаретный дым и густая волна разговоров сплетались в одно шумное целое.

Армен склонился к Гиви, наклонив голову так, чтобы их не слышали даже свои. Его лицо потемнело, когда разговор перешёл к делу.

– Есть один шакал, брат… – начал он. – Бахо Ташкентский. Ты, может, слышал? Контролирует спирт, гашиш из Афгана, блядей по всему городу, да теперь ещё и на китайский товар глаз положил. Он зажимает, не даёт вздохнуть. Люди мои в правительстве говорят: "Армен, решай с московскими, мы в это не лезем. Ваши дела – ваша кровь." Поможешь, Гиви? – он говорил тихо, но в голосе звучала сталь. – Не бесплатно, конечно. Я тебя отблагодарю.

– Помогу, – коротко ответил Гиви, протыкая вилкой жареную рыбу – золотистую, с хрустящей корочкой и запахом масла и лимона. Кусок зашипел, когда он откусил. – Раз ты мой брат, значит, твои враги – мои враги.

Армен кивнул с удовлетворением и щёлкнул пальцами. В тот же миг загудел микрофон – на сцену вышел ансамбль «Большие барабаны». Гитаристы проверили звук, клавишник ударил аккорд, ударник дал короткий ритм. И под рёв аплодисментов на сцену вышла Масюта Блакинская – шансонетка из Томска, женщина с хрипотцой и силой в голосе, как будто она прожила две жизни: одну – в кабаке, вторую – на нарах. В обтягивающих джинсах, с наколкой на плече – кинжал, оплетённый змеёй, – и с ярким алым платком на шее, она улыбнулась и взяла микрофон.

– Ну что, мальчики, скучаем? – сказала она и подмигнула залу.

Музыканты взяли аккорд, и из динамиков полилась её песня:

«А я милого узнаю по походке,

Он носочки ставит шире, чем другие…»

Гитара подвывала, лира пела тонко и странно, как будто откуда-то из сна. Бандиты, сидящие за столами, притопывали, качали головами, подпевая припев. Воздух стал густым, почти осязаемым – из дыма, музыки, алкоголя и напряжения. Всё шло своим чередом, но в воздухе уже витало что-то – невидимое, электрическое, как перед грозой.

И вдруг, как раскат грома, двери ресторана «Ереван» с треском распахнулись. Снаружи ворвалась тяжелая, плотная волна воздуха, смешанная с гарью машинных выхлопов и ночной пылью. В тот же миг по залу прошёл хлесткий командный окрик – «Работать!» – и в помещение хлынул ОМОН.

Это были не те ленивые, полубесформенные милиционеры, что дежурили у вокзалов, – нет. Эти двигались как машина. В чёрных балаклавах, в бронежилетах, с блестящими шлемами и глухими, ровными шагами они напоминали металлических зверей. Автоматы АК-47 – блестящие, смазанные, с длинными магазинами и вмятыми прикладами – держались у плеч, направленные прямо в зал. Под сапогами гремели битые стаканы и разлетевшиеся тарелки, запах жареного мяса тут же сменился ароматом пороха и пота.

– Всем на пол! Быстро, твари! – орали бойцы, срываясь на крик. Кто-то из музыкантов не успел опомниться – получил прикладом в живот. Официанты бросали подносы, стекло звенело, вино и водка разливались по полу. Шашлыки, плов, осетрина – всё летело на плитку, перемешиваясь с грязью и кровью.

ОМОНовцы действовали чётко: одного за другим валили на землю, пинками загоняли под столы, хватали за волосы, били прикладами по рёбрам, не разбирая, кто перед ними – вор в законе или музыкант.

Любой в зале понимал: стоит командиру махнуть рукой – эти ребята без колебаний откроют огонь. Многие из них прошли Афганистан. Для них убить – не преступление, а привычное ремесло, отточенное годами боёв. Их глаза за сеткой масок были холодны и безжизненны, как у охотничьих собак, загоняющих добычу.

Один из омоновцев, бритоголовый, с шрамом на шее, подхватил гитару, валявшуюся на сцене, и с размаху разбил её о голову певицы Масюты Блакинской. Та вскрикнула, и в воздух поднялось облако лака и пыли от грифов. Лира, стоявшая рядом, была разорвана сапогом пополам – струны звякнули, словно жалобный вопль. Ударник попытался встать, но получил сапогом под рёбра – и рухнул обратно, придавленный барабаном. Музыканты лежали на полу, как выброшенные куклы, а бойцы ходили по их спинам, не замечая, как под подошвами трещат кости.

Армен и Гиви сидели, поражённые, хотя каждый из них повидал многое – и облавы, и расстрелы, и перевороты. Но то, что происходило сейчас, было не рейдом, а показательной карой. Всё выглядело слишком театрально, слишком точно отрепетировано. Значит, где-то должен быть дирижёр этого адского оркестра.

И он появился. Из глубины зала, словно из тени прожектора, вышел мужчина – высокий, плотный, с лицом степного орла и тяжёлой походкой человека, привыкшего к власти.

Это был Батыр Парпиев, полковник, бывший начальник УВД Андижанской области. Его некогда уважали – пока не случился тот май, когда Андижан утонул в крови. Тогда он провалил операцию, не смог защитить население, и его сняли с должности. Говорили, что Каримов лично назвал его «бестолковым идиотом». И всё же, по старым связям, кто-то в МВД вытащил его обратно, поручив одно-единственное задание – поймать московских гостей. И добавили холодно:

– Обосрёшься – можешь сорвать погоны. Второго шанса не будет.

– Не подведу, – тогда пообещал Парпиев.

Теперь он шёл медленно, почти лениво, словно на прогулке. В его взгляде не было ярости – только усталое презрение. Он знал, что перед ним не просто бандиты, а авторитеты, люди, чьё слово весило больше, чем приговор суда. Но он также знал и другое – при тридцати автоматах даже царь будет молчать.

Под ногами у него хрустели осколки бокалов. В зале стояла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь дыханием лежащих на полу людей и тихим звоном металлических деталей. Парпиев поправил китель, задержал взгляд на Гиви, потом – на Армене, и угол его губ чуть дрогнул.

Он пришёл за ними.

Армен, еще сидя, медленно вытер губы, набрал в рот слюну и с хриплым презрением выплюнул под ноги полковнику. Слюна расплескалась на лакированных сапогах Парпиева, но тот даже не пошевелился. Для Армена это был жест, древний как кавказская месть: он никогда не презирал врага молча. Ментов он не боялся, – слишком часто за жизнь сидел с ними за одним столом, когда приходилось «решать вопросы». Он понимал законы этого мира: всё, что начинается с автоматов, заканчивается купюрами. Сколько бы ни гремели сапоги, ни кричали команды, в конце всегда находился конверт с деньгами. Наверняка Парпиев хочет выкуп. Захочет – получит. Так заканчивались все встречи закона и криминала в позднем Союзе – не победой одной из сторон, а сделкой, где честь стоила столько же, сколько пачка долларов.