Похищение мумии
- -
- 100%
- +
– Вас подослал Бахо Ташкентский, – процедил Армен, хрипло, глядя исподлобья.
Полковник слегка улыбнулся, но не ответил. Его глаза, холодные и усталые, переместились на Гиви.
– Где он? – тихо, почти лениво спросил Парпиев.
Армен удивленно моргнул. Он привык, что в таких играх охотятся за ним, но сейчас понял – охота не на него. Милиция пришла за Гиви.
– Что ты имеешь в виду? – насторожился грузин, приподнимаясь.
Полковник вздохнул, провел рукой по виску, словно отгоняя воспоминание.
– Твоих ребят поджарили на Ленинградском шоссе. Всех. Солнцевские сдали вас.
Он говорил спокойно, будто читал рапорт. – Вы похитили мумию. Так где она?
Армен непонимающе смотрел то на Гиви, то на Парпиева. Вены на его висках налились кровью, щеки горели, как после вина. Казалось, он сейчас бросится кому-то в глотку, лишь бы вернуть контроль над происходящим. В зале запахло злостью, потом – страхом.
Парпиев не обращал внимания на этот взгляд, от которого слабые падали в обморок. Он продолжал с той же усталой твердостью:
– Гиви, ты знаешь, что похитил. Это не просто труп. Это – символ. Самая большая ценность Советского Союза. Отдай мне мумию – и ты получишь меньший срок.
Но Гиви был не тот, кого можно купить или запугать словами. За плечами – три ходки: Владивосток, Тбилиси, «Матросская тишина». Он знал, как пахнет пуля, как скрипит нары, как лопается кожа под допросом. Он был вор старой школы – сдержанный, гордый, с осознанием собственного веса.
Грузин выдохнул дым сигареты и спокойно, почти презрительно сказал:
– Да пошёл ты, лягавый.
Парпиев кивнул – без гнева, будто ожидал. Его взгляд упал на стоящий у ног грузина «дипломат».
– Возьми, – приказал он коротко бойцу.
ОМОНовец, не задавая вопросов, шагнул вперед, схватил портфель и поставил на стол. Гиви даже не пошевелился, только в уголке губ мелькнула ухмылка.
Замок щелкнул, крышка раскрылась. Даже у повидавшего всё Армена на мгновение отвисла челюсть. Там лежали доллары – аккуратные пачки, перевязанные банковской лентой. Хруст свежей бумаги был почти музыкален. Деньги светились зелёным, отражаясь в стеклянных осколках.
– Продал мумию, значит? Кто покупатель? – спросил Парпиев, усмехаясь.
Гиви молчал. Его глаза были пустыми, будто он уже знал, что дальше произойдёт.
В ресторане повисла тишина – тяжёлая, звенящая. Лишь за окном стрекотали цикады, а где-то вдалеке кричала сирена.
Парпиев медленно подошёл к роялю, взял целый бокал шампанского, стоявший на крышке, и сделал маленький глоток. Пузырьки поднялись, в зале пахло горелым спиртом и мясом. Он повернулся, чтобы сказать что-то Гиви – и в этот миг ОМОНовец потянул за пачку долларов, не заметив, что под бумажной лентой тянется тонкая красная нитка.
Мир взорвался. Трёхсотграммовая тротиловая шашка, спрятанная в «дипломате», разорвалась с хищным ревом. Вспышка ослепила зал. Воздух ударил в грудь, как каменная волна, и через секунду всё превратилось в хаос. Стекла окон вылетели наружу, как пули. Столы перевернулись, мебель разлетелась, пламя с ревом побежало по шторам.
Крик, треск, звон металла и запах крови – всё смешалось в одно.
Гиви и Армена разорвало на части. Осколки портфеля и кости впились в стены. Пламя опалило лица омоновцев, несколько рухнули прямо на месте, не успев даже вскрикнуть. Масюта Блакинская, облепленная кровью и пылью, завизжала и, шатаясь, выбежала из зала – её волосы горели, платье было разодрано, но она всё ещё бежала, как сумасшедшая птица, из клетки, наполненной смертью.
Выжили только двое – Мускул и Парпиев.
Мускул, раненый, с окровавленным боком, полз по полу, цепляясь за обломки мебели. Воздух был густой, как дым из самса-печки, дышать было нечем. Он вывалился через разбитое окно и упал на землю, обжигая ладони об горячий бетон.
Над ним светила луна – огромная, серебристая, безучастная. «Я спасусь…» – бормотал он, отползая в темноту, оставляя за собой кровавую дорожку.
Парпиев, ошеломлённый, стоял на коленях, прикрываясь рукой от жара. Его лицо было обожжено, китель дымился. Но он был жив – случай спас, шаг в сторону, когда он тянулся за бокалом. Он поднял глаза – зал был похож на кусок ада: горящие тела, искорёженные инструменты, дымящийся рояль.
Из соседних домов уже доносились крики. Люди выбегали на улицу, женщины в халатах и мужики в майках. Кто-то визжал:
– Пожар! Людей убили!
Кто-то кричал в телефон:
– Милиция! Пожарная! Срочно, ресторан «Ереван»!
А кто-то, смекнув, набирал знакомого из редакции:
– Приезжай! Тут всё в крови, мафия, милиция, взрыв – сенсация!
Над горящей махаллёй взвился черный дым, и отблески пламени отразились в стеклах окон. Ташкентская ночь – теплая, степная – теперь пахла горелыми деньгами и человеческим мясом.
Глава девятая. Реанимация мумии
Останакул, бледный как простыня, подошел к двери и, не глядя на Мурзилкина, медленно повернул ключ в замке, словно отрезая себя от всего остального мира. Щёлкнул металл, сухо, холодно, и это щелканье отозвалось у него где-то под ложечкой. Потом он наложил тяжелый железный засов, тот заскрежетал, будто не хотел слушаться, и в этом скрежете было что-то мрачное, почти могильное. После этого нейрофизик подошёл к окнам и плотно опустил брезентовые шторы, перекрыв свет уличных фонарей. Комната утонула в полумраке. Только настольная лампа с мутным стеклом оставляла на столах жёлтые островки света, между которыми тянулись длинные тени, похожие на скрюченные пальцы. Теперь морг казался отрезанным от времени и мира, как подводная лодка, ушедшая на дно с мёртвой командой.
Мурзилкин, уставший, но сосредоточенный, не стал ждать, когда жизненные процессы у Рустама Андреевича закончатся полностью. Тело уже не дышало, но на губах оставалась слабая синюшность – след удара током. Патологоанатом при помощи Останакула уложил главврача на соседний хирургический стол, аккуратно, почти с уважением, словно выполнял ритуал, а не преступление. Металлический стол холодно звякнул под телом, лампа осветила плешивую голову, и Вячеслав Муркелович взял циркульную пилу, включил её, и воздух прорезал резкий визг, будто вскрикнул кто-то из-за шторы.
Он снял верхнюю часть черепа уверенно, с профессиональной точностью. Запах палёной кости смешался с антисептиком и старым формалином – привычный, но сегодня почему-то тягуче-тяжёлый. Мозг, извлечённый с предельной осторожностью, поместили в стеклянный сосуд с раствором питательной среды. Жидкость поблёскивала, как янтарь, и оттуда поднимались пузырьки. Мурзилкин проверил термостат, потом взял шприц и ввёл в вещество три кубика препарата «Революция» – мутно-красную сыворотку собственного изобретения. Раствор вспыхнул лёгким алым отблеском.
Затем он всадил в полушария тонкие медные электроды, подсоединив их к старому дефибриллятору «Большевик».
– Ну, родной, посмотрим, что ты скажешь, – пробормотал он, потирая руки.
Когда он включил ток, жидкость в сосуде дрогнула, пузырьки ускорились, и по поверхности пробежала слабая вибрация. Мозг чуть шевельнулся – или это показалось – но для Мурзилкина это было знаком. Он улыбнулся, с восторгом безумца, который верит, что за гранью смерти есть только наука.
Дело шло к вечеру.
Небо за окнами морга уже было густо-синее, и сквозь брезентовые шторы едва пробивался слабый отсвет заката. В больнице становилось тише: гул дневной суеты стих, где-то далеко слышалось, как медсестры выкрикивали фамилии пациентов.
– Эй, Хужамов – в процедурную!
– Сергеев – на укол!
– Гималаева – сменить повязку!
Эти звуки долетали до морга, как из другого мира, далёкого, живого, где ещё дышали, ели, смеялись и жаловались. Здесь же царило тяжёлое, неподвижное безвременье, прерываемое лишь гудением дефибриллятора и мерным капаньем воды из крана в раковину.
Осторожно, боясь даже чихнуть, Мурзилкин и Останакул извлекли из цинкового гроба мумию. Металл глухо скрипнул, крышка поднялась, и оттуда повалил сухой, застоявшийся запах старого бальзама, воска и мертвечины. Свет лампы упал на восковое лицо Ленина – жёлтое, сжатое, но с узнаваемыми чертами. Секунду оба стояли неподвижно. Их руки дрожали.
Когда они дотронулись до тела, влажная пелена ужаса прошла по позвоночнику. Даже Останакул, привыкший к опыту с мозгами крыс, почувствовал – они тронули не просто труп, а нечто большее, символ, память, ужас. Мурзилкин не выдержал. Он опустился на колени, сжал руки и вдруг разрыдался, как ребёнок.
– Подождите, дорогой Ильич! – шептал он, утирая слёзы. – Мы оживим вас! Немного терпения! Всё почти готово!
Он говорил с таким жаром, словно давно сдохший человек действительно мог его слышать, понять, простить.
А может, и слышал – где-то в вязкой темноте веков, в глухом, мертвом эфире. Потому что на мгновение показалось, будто веки мумии чуть дрогнули – или просто лампа мигнула от скачка тока.
– Дальше что, шеф? – тихо спросил Останакул, глядя на своего начальника, у которого руки еще дрожали от слез и напряжения.
– Надо заполнить мумию недостающими органами, – хрипло ответил Мурзилкин, смахивая ладонью пот со лба и слезы с лица. – Выпотрошим Рустама Андреевича полностью!
Мирзаев кивнул, словно соглашаясь не с приказом, а с приговором. В его глазах мелькнул холодный профессиональный интерес: в конце концов, они создавали новую жизнь, пусть и самым чудовищным способом. Тело главврача было еще теплым, и Останакул взял скальпель. Острый клинок скользнул по коже, разрезав грудную клетку от ключицы до солнечного сплетения. Из раны хлынул густой, почти черный поток крови – густая, как кисель, жидкость, пахнущая железом и смертью.
Мурзилкин раздвинул ребра медицинским расширителем, и послышался хруст – словно ломали доску. Он извлек сердце, тяжёлое, налитое, с ещё не застывшими сгустками, промыл его физиологическим раствором и аккуратно передал Останакулу. Тот, словно хирург на живой операции, вшивал орган в грудную полость мумии, где ранее зияла пустота, забальзамированная почти семь десятилетий назад.
Затем пошла очередь печени – тёмно-красная, блестящая, ещё теплая. Её Мурзилкин вставил в брюшную полость и подшил сосуды к древним артериям, восстановив разорванные каналы. Дальше – почки, селезёнка, петли кишечника, даже поджелудочную железу. Всё это доставалось из разрезанного туловища Абузалова и аккуратно размещалось внутри мумифицированного тела, словно древний сосуд наполняли свежими соками жизни.
Воздух в морге был густым, вязким от запаха формалина, крови и разогретого железа. Металлический стол скрипел под тяжестью, инструменты звенели, падали, лампа дрожала от малейшего движения.
А в углу магнитофон Telefunken тихо напевал голосом Лещенко:
«И вновь продолжается бой,
И сердцу тревожно в груди.
И Ленин такой молодой,
И юный Октябрь впереди!..»
Эти звуки создавали жуткий контраст: живая, бодрая песня и вид двух окровавленных людей, которые перекладывали органы, как детали машины.
К утру тело Абузалова было полностью опустошено – внутри осталась лишь пустая оболочка, похожая на кожаный мешок, а вот мумия напротив – опухла, ожила в своей тяжести, словно впитывала новую жизнь. Кожа её слегка потемнела, на висках проступил влажный блеск.
– Ну что, начнём последний акт великой операции, – произнёс Вячеслав Муркелович торжественно.
Он подошёл к стеклянной колбе, где в мутноватом растворе дрожал мозг Абузалова. Из него всё ещё выходили мелкие пузырьки – знак, что электрическое поле работало. Пинцетом Мурзилкин поднял орган, словно жрецы древнего Египта, держащие сердце фараона перед богами. С затаённым дыханием он вставил мозг в черепную коробку Ленина, зафиксировал, подогнал крышку, скрепил стальными скобами и поверх наложил кожу, аккуратно загладив место разреза.
– Теперь – наш препарат «Революция»! – с лихорадочным блеском в глазах произнёс он.
Из ампулы с мутно-красной жидкостью Мурзилкин набрал ударную дозу и ввёл прямо в сонную артерию мумии. Почти сразу по телу прошла волна судорог – будто сквозь него пробежала молния. Он присоединил электроды дефибриллятора «Большевик» и включил ток.
Разряд – тело подбросило.
Второй – конечности дёрнулись.
Третий – голова мотнулась в сторону, рот раскрылся, и оттуда вырвался хрип, будто кто-то глубоко под водой попытался вдохнуть.
На осциллографе загорелась зелёная линия. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Она забилась – пошёл сигнал.
– Есть контакт! – заорал Мурзилкин, выкатывая глаза.
Сердце билось, кровь циркулировала, печень вырабатывала ферменты, желудок выделял кислоту. Всё работало, всё оживало, словно этот древний организм действительно возвращался к жизни. И наконец глаза Ленина распахнулись. Они были влажные, мутные, стеклянные – но живые. Он смотрел прямо на Мурзилкина и Останакула.
Однако в этом взгляде не было ни разума, ни узнавания – только пустота, глубина без дна, куда страшно заглянуть.
– У него пустой мозг, Вячеслав Муркелович… – прошептал Останакул, отходя назад, будто от чудовища. – Он жив, но пустой.
– Верно, – ответил Мурзилкин мрачно, глядя на шевелящиеся губы вождя, – он жив, но пока ничего не помнит. Мы должны вернуть ему память революции…
Мумия медленно присела, и с сухим, почти деревянным звуком спустила голые, восковатые ноги со стола. Кожа на них была туго натянута, как на старом манекене, а пальцы едва двигались, будто пробуя заново вспомнить, как устроено тело. Ступни не доставали до пола – оказалось, что вождь революции был мал ростом, хрупок, даже трогателен в этой своей новой немощи.
– Ничего, дорогой наш Владимир Ильич, – прошептал патологоанатом, глядя на ожившего лидера с благоговением. – Мы вас оденем в ваш революционный костюм, и вы вернете социализм в нашу страну. Мы совершим вторую Октябрьскую революцию. Но для этого… нужно загрузить в вас все ваши работы. Всё, до последней строчки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.