Внук Фомальгаута

ВНУК ФОМАЛЬГАУТА

«Ваш отец – диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи»

(Евангелия от Иоанна, 8:44)

«…А я пущусь в полет, за берега Бесформенного мрака, чтобы всех освободить. Попытку предприму один; опасный этот шаг никто со мною не разделит!» Кончив речь, монарх поднялся, наложив запрет на возраженья…»

(Джонн Мильтон, «Потерянный Рай»)

«Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал».

(Книга пророка Исайи, 6:2-3)

Я остался на попечении деда, когда мне было восемь лет. В конце 1970-х годов моя семья жила в советской миссии в Сьерра-Леоне, стране, известной своими потрясающими пейзажами и богатым культурным наследием. Сьерра-Леоне славится своими зелеными холмами, экзотическими пляжами и разнообразной флорой и фауной. Однако за этой красотой скрывались и трудности: политические нестабильности и экономические проблемы порой погружали страну в хаос. Моя мама была врачом-вирусологом, и она занималась неожиданно возникшей проблемой – вирусом Эбола, вспышка первой эпидемии которого была зарегистрирована в южных регионах страны. Отец, военный майор группы охраны из Министерства обороны, обеспечивал защиту всем советским специалистам. Я ходил в школу при миссии СССР, где учились сотни мне подобных мальчишек и девчонок, но вскоре понял, что все-таки не совсем похож на них – у меня даже корни с другой «почвы», о чем я узнал позже.

Африканская жизнь протекала стремительно и была интересной, пока не настала черная полоса. Летом мои родители погибли, но причиной их смерти стала не случайно подхваченная болезнь, а взрыв бомбы, которую заложили под санитарную машину местные террористы. Эти люди стремились использовать ситуацию для дестабилизации страны и нагнетания страха среди иностранцев, ведь в Сьерра-Леоне в то время активно шли гражданские войны, и многие группировки боролись за власть, используя любые методы. Я остался один, и меня отправили в СССР, где собирались передать в детский дом, но тут меня забрал дед. На тот момент у меня было смутное представление о нем, так как я видел его лишь несколько раз – только при приезде в Союз, ведь большую часть своей жизни я провел в Сьерра-Леоне.

Мой дед долго плакал, когда получил извещение о смерти родной дочери и зятя, а также ордена от национального и советского правительств – свидетельство признания заслуг моих родителей. Может, это были просто медали, но ценность их знал лишь я и мой дед. Они олицетворяли долгую и тяжелую жизнь моих родителей, их смелость и преданность делу.

Сначала мне казалось, что дед – чужой, далекий и незнакомый человек. Он был немного странным, и многое в нем оставалось для меня загадкой. Порой он становился замкнутым и осторожным, а затем вдруг открывался и становился веселым. Внешне он был обычным пенсионером, таких в стране десятки миллионов. Он мало говорил о себе, хотя я заметил его мундир, на котором были ордена Славы двух степеней, Красной звезды, Боевого Красного знамени, Трудового Красного знамени, орден Отечественной войны второй степени, медали «За отвагу» и «За взятие Будапешта», знак «Почета». В его шкафу я нашел почетные грамоты от самого Иосифа Сталина и Никиты Хрущева за достижения в области атомной физики, а в сейфе хранился именной «ТТ».

Как я узнал позже, мой дед принимал участие в создании ядерного оружия и имел степень доктора математических наук. Но никогда он не говорил о своем славном боевом и трудовом прошлом, так же как не упоминал о моей бабушке Наталье Сергеевне. Иногда, когда ночь опускалась на город, я видел, как он медленно листал толстый альбом с ее фотографиями, хранящими воспоминания о счастье и любви. Дед прятал альбом в чемодан и ставил его на верхнюю полку шкафа, как будто боялся, что кто-то может его увидеть и тронуть. Насколько я знал, его жена была артисткой театра где-то на Украине и умерла от рака в конце 1950-х годов. Он очень любил ее и до сих пор хранил память о ней в своем сердце, не подпуская больше никого в свою жизнь. Моя мама была его единственной дочерью, и он заботился о ней всегда, как мог.

В свои восемьдесят лет дед казался молодым: он занимался спортом – борьбой дзюдо, бегал по утрам на десять километров, зимой купался в проруби и всегда ходил в баню. Мускулистый, но не атлет, ни капли жира, подвижный и не любящий лежать на диване, он предпочитал активную жизнь, словно дорожил каждой минутой. Лишь спустя годы я понял, что он жил каждым днем, не растрачивая зря, так как отказался от большего, чего когда-то имел. У него была густая жесткая шевелюра и умные глаза, иногда вспыхивающие красным светом, словно там тлели угли. Широкие скулы и острый нос придавали ему выражение силы, только губы портили общее впечатление – они были выпуклыми, как у рыбы. Я слышал, как соседи иногда говорили: «А-а, этот рыбогубый…», но дед не обижался, лишь печально улыбался в ответ.

На спине у него были четыре глубоких шрама – дед говорил, что это следы осколков артиллерийского снаряда, хотя меня удивляла пропорциональность и ровность этих ран. Лишь позже я догадался, что это могло быть нечто большее. На затылке у него была татуировка – странная геометрическая фигура, и когда я спросил, что это значит, он ответил, что это всего лишь детские шалости, не имеющие смысла. Но мне казалось, что дед не хотел раскрывать мне правду, что-то в его глазах выдавалось – возможно, он чего-то опасался.

Квартира у деда была трехкомнатной, расположенной на пятом этаже в доме на краю небольшого российского провинциального города. Просторная и светлая, она была обставлена скромно, с ясным ощущением того, что здесь живет человек, не стремящийся к роскоши. На стенах висели картины с изображениями природы, а окна выходили на улицу, где за окном виднелись высокие деревья и проходящие мимо прохожие. Мебель была простой, с небольшой обивкой, но аккуратной и удобной: диван с несколькими подушками, старый деревянный стол, вокруг которого стояли стулья, и небольшой шкаф, в котором хранились дедовы книги.

Единственным богатством квартиры были книги, многие из которых были на неизвестном мне языке. Я удивлялся, как дед мог читать их. Однажды он подошел ко мне и сказал: «Это древнеарамейский язык… Хочешь его выучить?» На тот момент я знал русский, французский, узбекский (мой отец был родом из Ташкента) и учил английский в школе, поэтому проявил интерес. Так начались наши занятия. Дед легко объяснял мне грамматику и слова, и вскоре я стал понимать этот загадочный язык, который был связан с древними текстами и культурами, на которых основаны многие современные религии. Арамейский язык, в котором говорили многие народы Ближнего Востока, был языком, на котором, как считается, говорил Иисус Христос. Овладение им стало для меня особым подарком и мостом к пониманию истории и культуры.

Чем больше мы общались, тем сильнее я привязывался к деду. Летом мы ходили в горы, плавали в озере в аквалангах, скакали на лошадях и ловили рыбу в реках. Занимались фотографией: дед любил запечатлеть каждый момент нашей жизни на пленку. Он научил меня владению саблей – это было его любимое оружие. Я был поражен, когда узнал, что он сам получил звание мастера спорта и выступал даже за границей. Его навыки были безупречны, он мог выполнять сложные трюки, и каждое занятие с ним становилось настоящим приключением.

Культурная программа тоже входила в нашу жизнь – походы в театры, на выставки, в клубы танцев, музеи. Мне казалось, что дед делает все, чтобы я не грустил и не уходил в себя от того, что рядом нет папы и мамы. Фактически, он заменил их мне, но при этом не заглушил в моей душе любовь к ним. Больше всего мне нравилось с ним мастерить что-либо в его мастерской, которая находилась в гараже. Машину – старую «Победу» – он давно продал, считая, что лучше ходить пешком. Зато там мы собирали радиоуправляемые геликоптеры и конструировали ракеты, которые запускали с крыши нашего пятиэтажного дома. Именно тогда я случайно обнаружил в одном из ящиков нечто удивительное.

Однажды я решил доделать робота и покопался в гараже. Мне не хватало деталей, и я решился заглянуть в ящик, который находился в яме; казалось, там было много всякого барахла. Я спустился вниз, включив лампочку. Открыв ящик, я наткнулся на кожаный чехол, внутри которого находился длинный меч. Заинтригованный, я извлек его и стал рассматривать. Это было настоящее раритетное оружие: металл блестел при свете плафона, отливая серебром. Поразило то, что меч почти ничего не весил, а рукоятка была удобна для ладони, словно сама подстраивалась под руку владельца.

На лезвии были надписи на древнеарамейском, но суть слова осталась для меня непонятной. Я поднялся из ямы, встал в рыцарскую позу, представив себя Дон Кихотом, и взмахнул мечом, как обычной палкой. Воздух издал глухой звук, воспламенился, и я чуть от испуга не выронил оружие. Ой, разве такое возможно? Клинок словно разрубил воздух. Затем мой взгляд упал на короткую канализационную трубу из чугуна – у меня возникло желание испытать остроту лезвия. Один удар, и… труба разделилась на две части. Лезвие прошло сквозь металл, как через сливочное масло!

Боже, как такое возможно? Такое не разрезать быстро и автогеном! У меня дыхание сперло от удивления, и я задумался, откуда взялся этот меч. Может, это трофей, что участники войны привозили домой? Но тогда почему дед прячет его, не показывает никому? Это была какая-то тайна, и, поскольку дед не говорил мне о ней, я почувствовал укол совести, что без разрешения взял эту вещь. Я вернул меч в чехол, положил в ящик, а сам ящик оставил в яме и поднялся наверх. Трубу пришлось выкинуть. Об увиденном оружии я не сказал деду, и вскоре и вовсе забыл про него, хотя загадка меча оставалась в моем сознании.

А потом я услышал от него интересную легенду. Это было в одну летнюю теплую ночь, когда дед на крыше нашего дома установил и настроил телескоп собственного производства. Это был настоящий шедевр инженерной мысли, собранный из разных деталей, найденных в его мастерской. Его конструкция сочетала в себе элементы классического дизайна и современную оптику: длинный, блестящий трубопровод, крепящийся на прочном штативе, с аккуратными ручками для регулировки угла наклона. Дед использовал линзы, которые сам обрабатывал и полировал, и это позволяло нам наблюдать не только за планетами, но и за отдаленными звездами и галактиками. Угол зрения был широким, а изображение четким, словно мы смотрели в бездонное пространство на грани реальности.

Мы смотрели на звезды и галактики, которые простирались перед нами, как бескрайние океаны света. Млечный путь был яркой полосой, пересекающей ночное небо, полное мигающих точек. Некоторые из звезд были далекими и тусклыми, почти незаметными, а другие сияли ярче, чем фонари на земле, создавая впечатление, что они ведут между собой тихий разговор. Галактики были похожи на яркие вихри, закрученные спирали, словно нечто невидимое их вращало, добавляя в эту картину элементы движения и жизни, которые всегда завораживали меня.

Жители ближайших домов спали. В небе пролетел самолет, мигая красными огнями на крыльях, как мерцающие звезды, роняющие свет на спящие улицы. А внизу, по дорогам мчались редкие машины, фары которых, словно длинные штыри, протыкали тьму, освещая путь и оставляя за собой световые следы. Каждая машина была как комета, проносящаяся сквозь ночь, оставляющая только мгновения в памяти.

Одна из звезд привлекла меня, казавшаяся какой-то особенной и притягательной. Я указал ее деду. Тот долго смотрел на нее сквозь окуляр, а я, к своему удивлению, заметил слезы на его глазах.

– Дед, ты что? – удивился я. – Почему плачешь?

– Ты увидел мою любимую звезду. Это Фомальгаут – самая яркая звезда в созвездии Южной Рыбы, одна из самых ярких в ночном небе. Она всегда была загадочной и таинственной для людей, – пояснил дед, утирая слезу платком. – Даже в доисторический период ее включали в различные религиозные ритуалы народы Мексики, Ирана, Ближнего Востока и Китая. Это молодая звезда – ей всего лишь 200 миллионов лет, но зато Фомальгаут почти в два с половиной раза тяжелее нашего Солнца, а светимость в 16 раз выше.

– А почему она любимая? Что в ней особенного – разве нет настоящих гигантов, как, скажем, Антарес? – блеснул я своими познаниями в астрономии. В будущем я видел себя ученым, изучающим физику небесных тел.

Антарес – это красный сверхгигант, одна из самых больших известных звезд, которая сияет ярким алым светом и находится в созвездии Скорпиона. Его размер в несколько сотен раз превышает размер нашего Солнца, и он находится на стадии, когда его жизнь приближается к финалу, что делает его особенно величественным и загадочным.

Дед долго молчал, а потом ответил:

– С ней связана одна легенда… которую рассказал мне мой друг, тоже фронтовик…

– Ой, дед, расскажи!

– Звезду зажег э-э-э… ангел, которого звали… э-э-э… он был известен людям по имени Фомальгаут!

– Так ведь так называют эту звезду, – и я ткнул пальцем в небо.

– Светило названо его именем. Ты знаешь, что означает Фомальгаут? Нет? С арабского языка – фум аль-хут – это «рот кита», просто испанцы исказили слово как Фомальгаут. Это имя дали звезде древние арабы, потому что в геометрической фигуре Рыбы она занимает «место» рта. Но у того ангела был тоже один недостаток – у него рот был припухлым, как у рыбы, и это делало его немного смешным… хотя как личность ангел был очень строгим и серьезным, не любил шутить…

На моем лице расцвела улыбка:

– Дед, у тебя тоже… рот как у рыбы… но ты очень добрый…

– Да, у меня тоже, хе-хе, – кивнул он. Действительно, рот – это единственное, что выглядело не совсем к месту на его красивом лице; сам дед оставался стройным и сильным, его даже раны, которые он получил на полях Второй Мировой войны, украшали и делали мужественным. После смерти моей бабушки вокруг него крутилось много женщин, но дед ни на кого не смотрел – он продолжал любить свою жену и хранил память о ней в сердце, словно она была частью его души. Ее фотографии стояли на столе, а ее дух жил в каждом его слове и поступке.

– И что же?

– Фомальгаут был херувимом… знаешь, кто это?

– Нет…

Дед пояснил:

– Херувим – это ангел с четырьмя крыльями, он стоит в ангельском ряду вторым после серафима, у которого шесть крыльев. Серафимы, херувимы, престолы – это те, кто наиболее приближен к Богу. Остальные – Господства, Силы, Власти, Начала, Архангелы, Ангелы – находятся ниже на ступеньках социальной градации, но зато они ближе к людям и общаются с ними. Но между ангелами было всегда единство, чины мало что значили; они считали друг друга братьями и сестрами, и все они любили ЕГО…

– Кого «его»? – не понял я. Дед сердито ткнул пальцем вверх:

– Творца! Настоящего имени люди не знают, знают только ангелы, однако и они редко его упоминали вслух, потому что этим самым привлекали ЕГО внимание, а это среди ангелов не считалось этичным. Мол, типа, ты хочешь выделиться среди всех, показать, что ОН больше интересуется тобой, чем другими. Ангелы были помощниками Бога и вместе с ним создавали пространство и время, совершенствуя многомерную Вселенную.

– Как это? – удивился я. Я воспитывался в школе и обществе в духе атеизма и марксизма, а тут мой дед говорил религиозные вещи. При этом он сам был математиком и физиком, преподавал в университете и занимался исследованиями в области астрофизики. Его ум был проницательным и логичным, а взгляд – глубоким и философским. Он всегда умел находить связь между наукой и чем-то большим, чем просто факты и формулы, и в его рассказах наука и вера часто переплетались в единое целое.

– Э-э-э… как бы тебе попроще пояснить… Ангелы создавали звезды, планеты, кометы, регулировали температуру, состав, давление, расстояние, плотность, динамику движения галактик и «черных дыр». Улыбаешься, внук? Так это же легенда! Они также управляли биологическими процессами на планетах, определяя специфику жизни… Так, один из самых лучших ангелов – Самаэль, серафим в ангельском чине! – создал три планеты, пригодные для жизни, вокруг Солнца, что, в свою очередь, сотворил ОН. Самаэль хотел подарить планеты своим двум близким друзьям: брату Михаилу – Марс, сестре Габриэль – Землю, а другим ангелам – Венеру. Только Творец поступил по-своему – он на Земле расселил людей…

Я отодвинул телескоп и присел рядом с дедом. Звезды продолжали гореть над нашими головами, сверкая как миллионы драгоценных камней, раскрашивая небо в разные оттенки синего и черного. Млечный путь был ярким потоком света, разделяющим небосвод, и мне казалось, что он ведет к другим мирам и реальностям, полным чудес и загадок. Я чувствовал, как этот космос наполняет меня ощущением величия и тайны.

– То есть нас? – последовало мое уточнение.

– Да, хотя вначале он это не планировал, просто обстоятельства так сложились… Так вот, серафимы, херувимы и престолы были призваны защищать Эдем и ЕГО, поэтому составляли костяк личной охраны, Небесной Армии и стражников четырех Врат. Генералом армии являлся Самаэль, еще известный как Денница; он был вторым после ангела Метатрона, который имел прямой доступ к Богу, в то время как не все ангелы могли лицезреть ЕГО. Что касается Фомальгаута, то он был… начальником Северных Врат. Он нес службу вместе с двумя другими херувимами, которые были его самыми близкими друзьями.

– А как их звали?

– Гм… внук, легенда об этом ничего не сообщает. Но назовем их условно Марон и Цэон – так будет легче понять, кто есть кто. Зато известно, что они вместе создали широкую тройную звездную систему, именуемую как Фомальгаут…

– То есть? – не понял я.

Дед, улыбнувшись, пояснил:

– Фомальгаут А – это звезда с температурой в 8,5 тысяч градусов по Кельвину, ее радиус в 1,85 раза больше Солнца, а находится в 25 световых годах от Земли. Звезду создал начальник стражи. Его друзья создали две другие звезды: Марон – оранжевого карлика TW Южной Рыбы – Фомальгаут В, отстоящий на 0,9 световых лет от Фомальгаута А; а Цэон – красного карлика LP 876-10 – Фомальгаут С, который расположен на 2,5 световых года и имеет собственный кометный пояс.

Дед настроил получше телескоп и пригласил меня взглянуть еще раз. И на самом деле, я узрел еще две звездочки у Фомальгаута, правда, более тусклые. Они мерцали на фоне черного космоса, словно хрупкие огоньки на небесном полотне, каждая из которых таила в себе свою историю и загадку. Их свет был едва заметен, но все же придавал этому звездному трио ощущение полноты и гармонии.

– Это был символ нерушимой, как тогда казалось, дружбы между стражниками и верности своему делу, – продолжал дед. – Это единственные звезды, которые были созданы Фомальгаутом, Мароном и Цэоном. Но потом все изменилось…

Я слушал, затаив дыхание. Астрономия и религия – это было нечто необычное, как если бы два разных мира встретились и объединились в едином потоке мысли. Я ощущал, как в моей голове складываются уникальные связи между научными истинами и духовными концепциями. Дед наглядно продемонстрировал, что эти два аспекта жизни не противоречат друг другу, а наоборот, дополняют и обогащают.

– Бог создал людей, и этим самым смутил ангелов; многие были недовольны тем, что внимание и любовь теперь ОН переключил на человека. Ангелы отошли на второй план. Самаэль решил устранить проблему; вместе со своей женой Лилит сделал так, что Адам и Ева нарушили указ Творца и съели запретный плод с Древа жизни и познания, тем самым лишили себя бессмертия, но приобрели в себе новые качества, которые стали сильным стимулятором в социальном и биологическом развитии.

– Ого!

– ОН разгневался и прогнал перволюдей с Эдема, а вместе с ним и Самаэля, который спровоцировал их на такой шаг. Однако Денница считал, что время Бога прошло, и что он теперь наравне с НИМ по силе и мощи и может тоже претендовать на единоличие в мироздании. Его охватила гордыня, он сумел вернуться в Рай и там призвал ангелов на мятеж, следовать за ним. Его поддержали треть ангелов, а треть осталась верной Богу и встала в ряды Михаила Архистратига, который по ЕГО поручению возглавил Небесную Армию. Первое сражение произошло на Марсе, и тогда Самаэль почти одолел Михаила, но тут Бог вмешался и лишил силы оружие Денницы. В итоге мятежники потерпели поражение и были сброшены с Небес. Их назвали падшими, хотя сами себя они именовали как поверженные. Бог превратил Венеру в Ад и приказал туда всем падшим переселиться. Самаэля люди прозвали Сатаной…

– Ага, теперь мне ясно, кем был Сатана! – воскликнул я. – Я слышал об этой истории мятежа в учебнике по атеизму…

– Атеизм – это мировоззрение, в котором нет места ни Богу, ни Самаэлю, ни ангелам, а только людям и материи, – тихо сказал дед. – Но все равно, в школе хотя бы косвенно дается представление о библейских событиях. Только истину никто не знает, даже те, кто верует в НЕГО. Истина давно скрыта песком истории, слоями времени… и она мало кому нужна…

– Так, дед, ведь ты говоришь о легенде, – удивился я. – А теперь хочешь сказать, что это реальность?

– Нет, внук, это легенда, миф, – улыбнулся он, пальцами протирая виски. – Просто легенды обычно уживаются в человеческой среде лучше, чем настоящая история… Так слушай. Второй бой произошел в пустыне на Земле, там, где сейчас находится Мексика, и в том бою Михаил отнял у Денницы его именной меч. Это оружие, которым можно управлять галактиками, разрушать и создавать миры. И этот меч открывает вход в Эдем.

Луна ярко светила, озаряя ночное небо и придавая всему вокруг мягкое серебристое сияние. Ее свет отражался в глазах деда, когда он наливал себе в чашечку кофе – напиток, который он очень любил еще со времен войны. Я почувствовал нежнейший аромат бразильского кофе, насыщенный и глубокий, и мне даже показалось, что я сам брожу по сельве, среди высоких деревьев и экзотических растений, где тропический воздух наполнен звуками дикой природы – щебетанием птиц, шорохом листвы и далекой речной музыкой.

Я вздохнул и уточнил:

– То есть… это ключ к вратам?

– Да, это и ключ тоже. Ангелы называли его ключ-меч. ОН передал его Еве, рассчитывая, что она с мужем Адамом и со своими детьми, когда осознают и исправят свой грех, вернутся в Рай. Но Самаэль, обозленный этим, сделал так, что первородный грех так и не был исправлен, искуплен, и перволюди так и не очутились в Эдеме, они умерли от старости. Их потомки по указанию Михаила положили ключ в саркофаг вместе с телом Евы. Но саркофаг сделан из металла, взятого с недр звезды Бетальгейзе, и его невозможно разрушить никакими известными средствами. Денница пытался вернуть себе оружие, но до сих пор удача не улыбнулась ему. И тогда он стал искать Фомальгаута…

– Почему?

– Фомальгаут в том мятеже поддержал Самаэля, он встал в ряды его армии. Ему тоже казалось непонятным, почему вдруг люди становятся главными для Бога, а те, кто с НИМ творил Вселенную, отошли на второй план. Но его друзья поступили иначе… Марон примкнул к Михаилу, а Цэон остался с ангелом Габриэль…

– А она была за кого?

– В том конфликте Габриэль с третью ангелов заняла выжидательную позицию, то есть в войне они не встали под знамена Самаэля, но и не поддержали Бога. Эти ангелы за свое малодушие, нерешительность и безразличие потеряли ЕГО доверие, он отказался от них, однако не сбросил с Небес. Габриэль и ее сторонники остались там, где находятся Северные врата…

В ночи качались деревья, словно махали нам руками, их ветви танцевали в ритме легкого ветерка, создавая впечатление, будто они были стражами, защищающими нас от неведомой опасности. Тени от деревьев, отбрасываемые луной, казались живыми, и в этот момент мне стало очевидно, что все вокруг полно духа и энергии, что даже природа участвовала в этой древней борьбе, стоя на страже вековых тайн и легенд.

Какая-то соседка с дома напротив выглянула в окно и стала гонять кота, замяукавшегося явно не к марту: «Кыш, кыш, спать не даешь!» В другой момент я бы рассмеялся, однако сейчас у меня было другое настроение.

– То есть те, что охраняли Фомальгаут с друзьями?

– Да. Этот мятеж сделал трех братьев-друзей фактически врагами. Бог проклял Фомальгаута за предательство и Цэона за смятение и неуверенность в определении, где правда. Он даже жизнь звезды Фомальгаут А скосил до одного миллиарда лет, чтобы погасить память об его создавшем ангеле. А Марон стал теперь начальником стражи Врат. Кстати, после мятежа Бог закрыл два Врата – Западные и Южные, у Восточных оставил херувима Уриила с огненным мечом – таким, как у Михаила и был у Самаэля, – чтобы тот охранял Эдем и Древо жизни и познания. Северные закрывают мир, где остались колеблющиеся вместе с Габриэлем… Вот именно она и ее ангелы представляют интерес для Самаэля.