По линии взлёта

Глава 1

POV Вили

Я не хотела плакать, но слёзы сами собой катятся по щекам. Он грустно поджимает губы, смахивая большими пальцами солёные капельки с моих щёк.

– Ты бледнее смерти. – Он спокоен, в то время как меня колотит.

Я закусываю губу, чтобы зубы не стучали друг об друга. Стараюсь не моргать, чтобы не обернуться водопадом.

– Послушай, – вздыхает он, – я ведь тебе уже говорил. Ничего не изменится.

Его руки ложатся на мою талию, слегка сжимают её. Я киваю в ответ, хотя в голове барабаном стучит ответ. Все изменится. Абсолютно все.

– Всего два года. Просто надо подождать два года.

Я вновь киваю, шмыгая носом. Почему он разговаривает со мной, словно с неразумным ребенком?

– Эй, – он берет мое лицо в свои руки, – это ради нас. Я буду усердно учиться, чтобы вернуться сюда и обеспечить нам безбедное будущее.

– Ты же знаешь, что мне не нужны деньги.

– Знаю, – соглашается, но я вижу в его глазах, что он лукавит. Я не могу его за это винить. Семья Никиты помешана на своем состоянии. Они трясутся над каждой копейкой. Не дай бог, кто-то заберет у них хоть рубль. Они за него удавятся.

И мой парень мало чем отличается от своих родителей. Но это не мешает мне любить его, ведь мы выросли вместе. Почти в одном доме. Учились тоже вместе. Несмотря на свою тонкую душевную организацию, была в нем и прагматичная нотка, которая временами душила меня. И все же я почти привыкла к тому, что он хочет оставить меня в своей тени, словно фарфоровую куклу. Никита постоянно повторяет, что позаботится обо мне. И я ему верю.

– Никита, – я снимаю с себя его руки, хотя сердце глухо протестует, – тебе пора идти.

Он оборачивается к таблоиду, на котором уже засветился его рейс.

– Ты можешь полететь со мной, – неожиданно предлагает парень.

Я вскидываю голову, не понимая, шутит ли он или говорит всерьез. Такое предложение ни разу не прозвучало в течение всех его сборов, а сейчас слишком поздно, чтобы на что-то решаться.

– Знаешь ведь, что не могу, – обреченно выдыхаю. – Мама совсем не встает. Ей все хуже и хуже… – из горла вырвался хрип. – А теперь ещё и ты улетаешь… Как я одна со всем справлюсь?

– Ну, – Никита обхватывает мой затылок, прижимает голову к своей груди. Я уткнулась носом в его рубашку.– Только не плачь. Не могу смотреть на твои слезы.

Привычный аромат окружил меня. Я закрыла глаза, но затем быстро открыла их обратно, чтобы вновь посмотреть на него. Сколько я теперь его не увижу? В нем все такое знакомое. Карие глаза, обрамленные светлыми ресницами, смотрели на меня с заботой. Он тряхнул головой. Его длинные русые волосы, собранные в пучок, колыхнулись. Я как-то заикнулась о том, что ему стоит подстричься, но Никита обиделся и не разговаривал со мной несколько дней.

– Ты прилетишь на праздники?

– Я еще даже не улетел, а ты уже спрашиваешь, когда вернусь? – Никита сморщил свой нос картошкой, затем закатил глаза.

– Я уже скучаю, – говорю банальность, но это правда. Я вижу, как Никита воодушевился предстоящими переменами в своей жизни, а мне страшно. И он словно не хочет замечать этого. Грудь сдавливает обида.

Гнусавый голос объявил посадку. Никита подскочил на месте, словно его кто-то ужалил. Я отшатнулась назад, почувствовав вибрацию его нетерпения. В его глазах вижу блеск, но он отличается от той влажности, которой наполнены мои глаза. Я хмурюсь, но не говорю, как больно видеть его радость.

– Иди, – тихо выдыхаю. – Позвони, когда долетишь.

Никита наклоняется, целует меня в лоб, затем неуместно подмигивает, после чего подхватывает кофр со скрипкой, другой рукой впивается в ручку чемодана и удаляется. Я стиснула руки, провожая его взглядом, ожидая, что он обернётся, чтобы еще раз взглянуть на меня, но этого не происходит.

Никита скрывается из вида, я разворачиваюсь, пробираюсь к выходу. Картинка размывается, слезы застилают обзор. Я останавливаюсь около металлической лавочки, опускаюсь на неё, чувствуя, как подкашиваются ноги. Закрываю лицо ладонями, позволяя себе разреветься.

– Такая красивая и так горько плачешь. Любимого проводила?

Я поднимаю голову, оглядываясь, но не уверена, что обращаются ко мне. Шмыгаю носом, видя перед собой пожилого старичка. Он улыбается, садясь рядом со мной. Киваю, отвечая на его вопрос.

– Ничего, красавица. – Его сухая, морщинистая рука ложится на мое плечо. Он сжимает его, а я вяло улыбаюсь старичку, скорее из вежливости. – Вернётся твой суженный, если не дурак.

Я поправляю свои густые кудрявые волосы, шоколадного цвета, распушившиеся от зашкалившей влажности. Хорошо, что косметикой сегодня не воспользовалась. Знала заранее, что превращусь в садовую лейку.

– Я бы от такой не ушел, – продолжает дедушка, а у на моих бледных щеках вновь появляется румянец.

Я знаю, что внешность у меня весьма недурная. Большие глаза, пухлые губы. Нос, правда, немного великоват, но что поделать, зато в профиль он выглядит очень даже мило.

– Спасибо, – благодарю дедушку, протягивающего мне бумажную салфетку, стискиваю её в руке. – Конечно, он вернётся.

***

Осень не самое лучшее время для прогулок. Особенно когда небеса решают превратить весь мир в сплошной океан.

Я запрыгиваю в огромный дом, на пару секунд задерживая дыхание – не знаю зачем. Просто привычка. Дрожа от холода, быстро прокручиваюсь на месте, словно промокшая насквозь собака, пару раз подпрыгнув, чтобы смахнуть холодные капли со своего плаща и волос.

Дальше сбрасываю свои удобные ботинки, которые, похоже, не были предназначены для такой слякоти. Подошва немного раскрылась, словно просит кушать, пропуская грязную воду внутрь ботинка. Неудивительно, что у меня появилось чувство, словно я шла босиком по лужам. Блин, а они мне так нравились. Наступаю на пол, чертыхаюсь, понимая, что от меня остаются следы на только что вымытом полу.

Наполняю лёгкие ароматом корицы и порошка для чистки паркета, вновь удивляясь. В этом доме всегда стоит одинаковый запах. Неважно, что происходит снаружи. Здесь свой собственный мир, огражденный от посторонних звуков и ароматов. Я, конечно, привыкла, но иногда… хотя кого я обманываю? Я постоянно чувствую, что я чужая, вовсе не принадлежащая этому миру. И есть люди, которые не чуждаются частенько мне об этом напомнить.

В холе пусто. Стоило только подумать, куда все поделись, как звонко зацокали каблуки по начищенному до блеска полу. Я поднимаю голову, вижу домработницу по имени Вера, спешащую ко мне. Её узкие глаза сужаются ещё сильнее, превращаясь в две полоски. Я морщусь, уже зная, что последует дальше. Глаза устремляются туда же, куда смотрит домработница. Мои промокшие ноги оставляют мокрые отпечатки.

– На улице жуткий ливень! А мои ботинки расклеились! Представляешь, что за невезенье? – сразу начинаю оправдываться. – Никита улетел, ботинки расклеились, еще и со студии мне до сих пор не позвонили. Видимо, они не заинтересованы во мне.

Я смотрю на домработницу, тараторя, чтобы не дать ей и рта раскрыть. Ну, не хочу я сейчас слушать её упрёки в адрес моего неуважительного отношения к её труду. Кстати, только меня она ругает. На остальных же она даже глаз поднять не смеет.

– Захар наверху? Он у мамы?

Вера едва заметно шевельнула бровями – это подтверждение. Я наклонилась, чтобы стащить мокрые носки, сжала их в руке, затем кинулась вверх по лестнице, чувствуя, как Вера прожигает огненным взглядом мою спину.

Слышу музыку, доносившуюся из самой отдаленной комнаты. Текст песни разобрать невозможно, а вот мелодия очень даже ничего. Только вот это рок, да ещё и звучит чересчур громко. Мама к такой музыке не привыкла.

Я открываю дверь, просовываю голову, чтобы увидеть своего младшего братика, расположившегося на постели нашей матери. Она держится за уши, но на лице улыбка. Я тоже улыбаюсь: в последнее время нечасто можно увидеть мамину улыбку.

– Боже, выключи этот шум! – пытаюсь перекричать громыхание, привлекая к себе внимание брата. Он резко оборачивается, при этом его темные волосы, с модной стрижкой, включающей в себя выбритые рисунки на боках, резко упали ему на лоб. Его хитрая лисья мордочка кривится. Он дует вверх, смахивая пряди.

Мой братик очень красивый, но из общих черт у нас только мамины карие глаза. Все остальное он унаследовал от своего отца, а я от своего. Да, у нас разные отцы. Мой умер ещё до моего рождения. И его богатый друг взял заботу о беременной девушке на себя. Так мы с мамой и оказались в этих хоромах.

– Весь кайф обломала, – ворчит Захар, убавляя громкость.

– Какой ещё кайф? – Я подхожу к кровати, сажусь по другую сторону от брата. Мама убирает руки от ушей. – Ты хочешь, чтобы мама оглохла?

– Она сама согласилась! – принял оправдываться братик.

– Я ведь не знала, что будет так громко, – улыбается мама, поправляя одеяло на своих ногах.

– Это ведь Вит Гром! Его нельзя слушать тихо! – возмущается мальчишка, проводя пальцем по экрану своего смартфона. – Вот, смотри!

Он протягивает мне телефон, на заставке которого фотография парня с гитарой в руках. Черные волосы, черная одежда, куча татуировок. Лица, к сожалению, не видно. Парень наклонил голову к гитаре: это не фотосессия, его явно засняли во время игры на музыкальном инструменте. И видно, что она полностью поглощает его внимание. Мне нравятся такие люди – те, кто увлечены своим делом. Не люблю позеров, которых сейчас большинство на сцене.

– Его зовут Вит Гром? – переспрашиваю. – Никогда о нем не слышала.

– Ага, я не удивлен, – по-взрослому так заявляет мой одиннадцатилетний братишка. – Вит Громов.

– Он гитарист?

– Не только. Он ещё и сам поет. Три года назад Вит был в группе, которая называлась «Бимор».

Я удивленно вздергиваю бровь, так как название мне ни о чем не сказало.

– Два рокера. Гром и Биго. Бимор. – Вот сейчас одно имя знакомо. Я прищурилась, и Захар это заметил. – Конечно, все знают Биго. Только вот он настоящий кидалово. Он бросил друга в погоне за славой. Откололся кусочек и поплыл своей дорогой.

– Но Биго не рокер. – В голове тут же всплывают тексты его песен и узнаваемые мелодии.

– Он понял, что так легче прославиться, поэтому и кинул своего друга.

– Ты откуда знаешь? – Округляю глаза.

Брат пожимает плечами.

– Все так говорят.

– Зачастую мнение большинства не является верным, – вдруг говорит мама.

Мы тут же, как по щелчку, поворачиваем к ней свои головы.

– Но факты говорят сами за себя, – упорствует братик. – Вит остался, а Биго ушел.

– Может, они повздорили? – предполагает мама. – И каждый решил идти своей дорогой?

Захар насупился, задумавшись.

– Все равно это нечестно, что Биго стал популярным, а Гром нет. Он ведь в сто раз круче!

– И почему я о нем ничего не знаю? Почему ты раньше мне о нём не рассказал?

– Не-у-ди-ви-тель-но, – по слогам выдает Захар, затем начинает кривляться. – Твой скрипач, с его утонченным, – брат делает пальцами знак кавычек, – вкусом не дал бы тебе такое слушать. Как хорошо, что он наконец выперся из нашего дома.

– Следи за тем, что говоришь! – повышаю голос, защищая своего парня. – Что ты имеешь против Никиты?

– Он завистливый павлин! – уверенно заявляет Захар.

– И кому же он завидует? – снисходительно спрашивает мама.

– Вили, конечно!

– С чего ты взял? – У меня буквально отваливается челюсть. Я зависла на пару секунд, затем захлопала ресницами, смотря на маму, которая отражала меня, словно зеркало.

– Это правда! – Захар подскочил на месте. – И тётя Оля тоже завидует! Потому что ты, – он поднимает указательный палец, направляет на меня, – талантливее него!

– Но мы учились в одной школе, – качаю головой. – И он закончил её с отличием!

– Это ни о чем не говорит! Ты лучше него чувствуешь музыку, поэтому каждый раз, когда ты исправляешь его, он злится. – Брат раздувает щеки. – Почему вы мне не верите?

Мама подмигивает мне. Я усмехаюсь. Он такой милый, когда злится. У него сразу краснеют щечки и ушки.

Я хватаю брата за руку, дергаю на себя так, как проделывала это тысячу раз. Я принимаюсь щекотать его. Захар начинает смеяться, вперемешку с визгом. Мама тоже смеётся, наблюдая, как он пытается вырваться из моих рук, быстро перемещающихся по его животу.

– Хватит! Хватит! Ха-ха-ха! Пощади! Ай! – выкрикивает младший братик, возомнивший себя чересчур взрослым. – Мама! Помоги! Ха-ха! Ай! Мама!

– Забери назад свои слова о Никите! – подсказываю я.

– Ни за… ха-ха… что!

Я смеюсь, продолжая свою пытку, Захар извивается. Дверь в комнату открывается, показывается мужская голова.

– Что вы делаете?

Я останавливаюсь. Мы с братом испуганно замираем, а мама принимается кашлять.

– Лиле нельзя так сильно перенапрягаться. А вы что тут устроили?

– Оставь, Лёша… – мама закашлялась, а моё сердце так сильно сжалось, что пришлось сжать зубы, чтобы не кинуться к ней. Я все равно ничем не смогу помочь.

– Тебе надо принять лекарство. – Мужчина подходит к прикроватной тумбочке, высыпает из баночки пару таблеток, протягивает их маме, затем подает стакан с водой. – Захар, иди в свою комнату.

– Папа, я не хотел. – Брат удрученно опускает голову. – Я хотел немного развеселить маму.

– Иди, – твердо повторяет отец. – Тебе надо выучить уроки.

– Я уже все сделал.

Я касаюсь его руки, утешая.

– Иди, я скоро приду, – произношу тихо, чтобы услышал только он.

Захар кивает, затем уходит. Мама выпивает лекарство. Отец Захара косится на меня.

– Почему ты ещё здесь?

Мама поднимает руку вверх, но её движение такое слабое, что я закусываю губу, видя это.

– Леша, иди. – И голос её дрожит. – Я хочу поговорить с Вилорой.

– Как хочешь, – процедил Алексей Семенович, мой отчим.

Назвать его своим отцом у меня не поворачивается язык. Нет, он не то чтобы плохо ко мне относится. Скорее я для него надоедливая муха, которую он предпочитает не замечать. Да, я живу в его доме, и за мое образование он заплатил, но каждое свое действие в мою сторону он сопровождал вполне понятным взглядом. Я для него никто. Хотя не могу сказать, что его сильно заботит собственный сын. Захару тоже не перепадает его забота. Единственный человек, на которого отчим обращает внимание – это наша мама.

Лилия Владимировна.

Она серьезно больна. Её состояние ухудшается с каждым днём. Мама тает прямо на наших глазах. И, кажется, что я угасаю вместе с ней.

Каждую ночь я закрываю глаза, и меня охватывает дикий страх. Я ворочаюсь с одного бока на другой, разрываясь от жгучей безысходности. И каждый раз не могу справиться со своим страхом. Я встаю с постели, бреду в темноте в соседнюю комнату, чтобы услышать её дыхание. Я слышу его, пусть оно очень тихое, мне становится чуточку спокойнее. Я возвращаюсь в свою комнату, но все начинается заново.

Видя её бледное лицо, я мрачнею. Смех и веселье покидают мое тело, заменяясь чувством тревоги. Я сажусь ближе, чтобы маме не пришлось повышать голос. Она протягивает мне свою руку, я тут же хватаюсь за неё, словно за спасательный круг.

– Тебе позвонили из студии?

– Нет, – качаю головой, стараясь выдавить улыбку, – но ещё ведь есть время.

Мама устало выдыхает.

– Надо было отправить тебя вместе с Никитой. Не знаю, о чем я думала.

– Нет, мама, – поспешно утешаю я, – мне это не нужно. Я не хочу никуда улетать от вас с Захаром.

– Но от этого зависит твое буду… – мама не договаривает, вновь начиная кашлять, закрывая рот свободной рукой.

Её хрупкое тело сотрясается. На мои глаза наворачиваются слезы, но я не могу показать их маме. Ей не нужны лишние тревоги.

– Все будет хорошо, – придаю голосу уверенности, хотя во мне её вовсе не осталось.

– Пообещай мне…

– Все, что хочешь, – поспешно соглашаюсь.

– Моя девочка… будет… блистать… в лучах… прожекторов…

Лицо мамы исказилось от боли, которую она постоянно ощущает.

– Обязательно, мамочка… – голос сорвался, я уткнулась лицом в её руку, такую холодную, но любимую. Слезы все-таки просочились, я принялась покрывать поцелуями её ладонь, запястье, пальчики, сдерживая всхлипы. Сердце защемило, а горло сдавило.

Мама потянула руку на себя, притягивая меня к своей груди. Её сердце бьется так тихо, в то время как мое несётся галопом. Мамочка целует меня в макушку, а её рука поглаживает мою мокрую щеку, убаюкивая, словно я вновь маленькая девочка.

– Помни, что ты… пообещала…

Я качаю головой. Да, я обязательно исполню мамину мечту. Я буду выступать на сцене. Мне будут аплодировать. Я стану звездой.

Глава 2

POV Биго

– Вит! Вит! Вит! – верещали три девицы передо мной. Я усмехнулся, натянув бандану повыше на лицо. Надо же – у него тоже есть фанатки.

Парень, а именно тот самый Вит, заиграл новую мелодию на своей электрогитаре. Его пальцы виртуозно перебирают струны. Я завороженно слежу за его игрой, а уши почти в экстазе от новой мелодии. Что-что, а музыку этот засранец умеет писать. Нельзя того же сказать о словах в этой самой песне. Рифма хромает, тест получается настолько размытым, что сложно уложить его в голове. Слова скорее по моей части.

Когда-то мы были единым организмом. Он отвечал за музыку, а я за тексты наших песен. Кажется, словно это было сотни лет назад. Если вообще когда-то было…

– Долго мы ещё будем тут ошиваться?

Немного скрипучий голос вырывает из зоны комфорта, в которую меня каждый раз вгоняет эта музыка. Я поворачиваю голову к Жеке, шаркая зубами, злясь на недоумка, который теперь таскается за мной, словно изрядно пожёванная жвачка, намертво приклеившаяся к подошве моих кроссовок. Свое лицо он тоже спрятал за банданой. Пфф, можно подумать, ему есть от кого прятаться!

Вот, знаете, есть люди-липучки. Они постоянно находятся рядом с вами в надежде, что им тоже перепадет что-то предназначенное вам. В нашем случае это популярность, внимание, тусовки, девочки и… этот список можно продолжать и продолжать. И, казалось бы, у этого парня куча денег, чего-то ему все-таки не хватает. Возможно, мозгов.

– Я тебя с собой не звал! – раздраженно откликаюсь. – Сам увязался, теперь либо терпи, либо вали.

– Да ладно тебе, – примирительно протягивает Жека, затем стаскивает тряпку с лица, отплёвывается от мелких ворсинок, видимо, попавших ему в рот, после чего скидывает фуражку.

Передо мной в клубной темноте тут же оказывается хмырь с разноцветными волосами – клянусь, там минимум десять различных оттенков. Но это еще не все. На его подбородке мизерная поросль волос, которая должна быть трендовой бородой. Мне не понять. Я всегда гладко выбриваю лицо. Щетина выводит меня из себя. Она колется, и с ней я похож на бомжа с соседней помойки. А разноцветные волосы… без комментариев. Я не собираюсь походить на петуха.

– Ви-и-и-и-т! – в очередной раз затянули фанатки, то есть те три уже немного пьяные курицы, прыгающие прямо перед нашим столиком.

– Серьезно? – Жека трясет головой, словно не понимает, что происходит.

Я поворачиваю к нему голову, явно намекая на то, что ему следует заткнуться. Сейчас же.

– Неужели у него есть фанатки? – Он не понимает мой жест, поэтому продолжает, заставляя меня сжать руки в кулаки. – Рехнуться можно! Пошли в другой клуб, а? Где и музыка получше и контингент приличнее…

– Захлопнись! – рычу я, моментально закипев.

– Эй! Ты чего? – Жека поднимает руки вверх, поворачивая ладонями ко мне. – Тебе вообще нехер здесь делать! Забыл, что сказал Артём?

– Тебя забыл спросить, – отмахиваюсь. Упоминание моего директора немного охлаждает пыл и напоминает о той причине, по которой я здесь. И пусть я даже самому себе не признаюсь, что это всего лишь лазейка. Я никогда не сознаюсь, что соскучился, ведь этот говнюк по мне не скучает.

Вит выдает последний аккорд. Ему аплодируют. Готов поспорить, что вижу его кривую ухмылку, после чего он размашистым шагом исчезает за кулисами, унося с собой гитару.

– Всё! – Жека встает. – Можно уходить.

Я же не двигаюсь, смотрю на пустую сцену. Моё дыхание выравнивается, а сердце словно застыло. Только когда слушаю музыку Вита, оно предательски напоминает о себе.

Я бы мог сейчас так же, как он, вытирать пот с лица полотенцем из гримерки. В ушах бы звенело, а тело готово было бы взорваться от адреналина. Ещё какие-то три года назад так оно и было. Сейчас все по-другому. И пусть я бываю на сцене почти каждый день, и мне нравятся песни, которые я исполняю. Это… не то.

– Видимо, мне пора повысить цену на входной билет, раз такие знаменитости спустились на мой уровень.

Оборачиваюсь, чтобы увидеть Вита с покрасневшим лицом. От него волнами исходит удовлетворение, словно он не на гитаре играл, а несколько часов трахал тёлку в гримерке. Зависть змеёй опоясало горло. Давно я не чувствовал нечто подобное.

– Скажи спасибо, что мы заплатили!– огрызнулся Жека, набычившись, словно у Вита в руках мулета.

Не так давно был в Испании и заглянул на корриду. Огромный разъярённый бык и хладнокровный тореадор. Что победит? Расчет или неукротимая сила? Вит никогда не был импульсивным, он не поддавался чувствам, утверждая, что их у него вообще нет. Только действия выгодные ему. И все же его душу можно расслышать, если прислушаться к его музыке, а сцена – это единственное место, где Вит снимает маску отрешённости и апатии.

В моей жизни все с точность наоборот. На людях, на сцене я должен поддерживать образ. Иначе все, к чему я стремился несколько лет, ради чего пожертвовал своей совестью, фактически продав душу дьяволу, рассыплется, превратив мою жизнь в иссохшую пустыню.

– Хотя твое выступление настолько жалкое, что это милостыня!

Милостыня? Клацаю зубами. Что этот урод знает о милостыне? Смотрю на Вита. Его лицо каменеет, а в синих глазах на секунду вспыхивает огонь. Но парень слишком рано понял, что от злости никакой пользы. Было время, когда мы с Витом зависели от милостыней, ведь на свои силы ещё нельзя было надеяться. Трудное время, от бессилия хотелось рычать и грызть землю, и хоть мы уже выросли, боль от воспоминаний вновь и вновь расползается по венам.

– Гай, – в сдержанном голосе Вита легко распознается угроза, хотя Жека, кажется, не слышит, – убери этого павлина отсюда. И сам выметайся.

– Жека, выйди.

– Чего? – Он заморгал, не понимая. Я махнул рукой в сторону выхода.

– Там подожди.

Жека надувает щёки, обижаясь. Мне посрать.

Вит поворачивается, тоже собираясь уйти.

– Стой, – задерживаю его, – надо перекинуться парой слов.

Он останавливается, затем подходит к столику.

– Ви-и-и-т, – пьяно протягивают девушки, наконец заметив его, – не хочешь присоединиться к нам?

Губы парня растягиваются в ухмылке. Он отрицательно качает головой. Я хмыкаю. Девушки разочарованно кряхтят, затем неровно и шатко пошагали к бару за новой порцией выпивки.

– Сними уже эту хрень, не позорься, выглядишь смешно, – говорит Вит, кивая на мою бандану. – Кому ты здесь нужен? Твои фанаты в подобных местах не тусуются.

Я стягиваю черную ткань, поправляю кепку.

– Разве твой директор не запретил тебе сюда приходить?

– Откуда ты знаешь? – вскидываю брови, удивляясь, затем напрягаюсь. – Кто сказал?

Вит запрокинул голову, искусственно рассмеявшись.

– Видел бы ты себя сейчас. – Смех исчезает также неожиданно, как и появляется, но самодовольство остается. – Так сильно боишься своего хозяина?

– Он мне не хозяин! – огрызаюсь, хоть в этом и нет смысла. Вит всегда остается при своем мнении.

– Да-да, заливай дальше, – подтверждает он. – Мне никто не говорил. – Неожиданно отвечает на мой вопрос. – Я догадался, не такой уж дурак, хоть и необразованный. И статью я видел.

– Следишь за мной? – фыркаю. Не получается у нас нормального разговора. Никогда и не получалось.

Вит мотает головой. Его пальцы встряхивают мокрые от пота черные волосы, после чего ложатся на стол, принимаются отбивать ритм.

– Не нужно следить. Твоя рожа сама меня преследует.

Да, в последнее время пресса пестрит новостями обо мне, буквально высосанными из пальца. Идиоты, лучше бы обратили внимание на другие части тела, раз им так нравится сосать. Не знаю, у кого из журналистов на меня зуб. Может, у того, кому я чуть не выбил этот самый зуб в тот момент, когда он пихал свою камеру мне в глаз, выкрикивая тупые вопросы?

– Я не разговаривал с ними.

Я даже не успел спросить, а уже получил ответ. И вот, казалось бы, можно уходить, раз ответ получен. Сомневаться в словах парня передо мной нет никакого смысла. Он не лжёт. Даже в угоду себе. Если бы Вит хотел мне отомстить, то сделал бы это, открыто улыбаясь.

– Я знаю, – выдыхаю, закрывая на пару секунд глаза.