- -
- 100%
- +
В череде сменяющихся сценариев расправы и держания ответа «за допущенные огрехи» озарением яви нарисовался спасительный постфактум от пролога военного самосуда капитаном Зверюгиным, сержантами-«опричниками» и «старейшинами» роты… «Это не соломинка… И не бревно… А-а?.. Мать честная! Целый плот!..»
Волчком развернувшись на месте, поспешил в каптёрку. Там допил остатки разбавленного спирта, перевёл дух, закурил и «присядом» плюхнулся на топчан. Метаморфоза по загубленной, «зачмырённой»
службе более не давила на «седалищный нервь». Я знал, что делать!.. Как добавить «жёлтенького»…
За руки, возком перетащил всех троих ключников в зал, к стенду, и разложил их по его углам, всунув им в ладони кисти, молоток и веник… «Вот и законченный этюдик хеппенинга!.. Погоди, погоди… Нет законченности… А что со мной?.. Меня же за двадцать шагов видно… Что я был с ними заодно… Помятая нетрезвая харя, перегар… Здесь невысыпанием не прикроешься… Думай! Торопись! Набрасывай последние штрихи андеграунда своих инсталляций!..»
Облил красной краской солдатское полотенце. Добавил на пятна растворителя – для убедительной въедливости и перебивания спиртного запаха – и повязал бутафорную вафельную примочку на голове: якобы мне разбили голову табуретом… «…Дедовали, мол, ключники! Праздновали черпачество!..» На теле жёлтым, чёрным и синим растворителем «скамуфляжил» синяки и ссадины… Надел форму, закурил, задумался, вновь проворачивая в сознании, «как всё было!»… «Мол, выпили ключники… Обкурились… И вместо помощи мне… Стали меня одного по ранжиру строить… Учить кулаками и ногами уму-разуму… Показывали, мол, кто здеся, на объекте, художник… Долго спрашивали, понял али нет!.. Возможности доложить-позвонить не было… Временами терял сознание от изуверов… Не подчиняясь их требованиям рисовать стенд вместе с ними… Да-а, мол, вы и сами всё наглядно видите!..» Лёг на топчан и заснул безмятежным мертвецким сном…
Потом уже меня долго, говорят, будили. С матерной истерикой тормошили и поднимали сидмя на топчане, я вновь падал, как неваляшка, только в обратную сторону. В каких часах утра и сколь долго продолжалась эта нервотрёпка, я и понятия не имел…
* * *Очнулся в лазарете…
Некий леший в белом настойчиво тряс меня за плечо, поднеся к носу вату с нашатырём. Раскрыв глаза линзовым кругозором, я зачихал от удушья. Фельдшер склонился над моим лицом и с еврейским акцентом, картавя, ехидно спросил:
– Жив, коматозник?! Ты что, художник-бодуножник, клея бээфного облопался?! У нас здесь с солдатами такая напасть случается! На многих стройобъектах он бочками стоит! А чего голову красной краской облил?!
– Мне разбили банку об неё… Хотели, наверное, ликвидировать… Заставляли растворитель пить… – прохрипел я, хватая воздух ртом. – Дайте воды… Воды дайте!..
– Ну, отдыхай, художник… Вечером приедет капитан, который определил тебя сюда… Служивый! Принеси ему воды!.. – приказным фырком обратился он, уходя, к сидевшему на койке больному солдату.
Жадно, с прихлёбом выпив пол-литровую кружку воды, я выяснил у него, в какой санчасти нахожусь и что творилось, когда меня привезли в эту «клинику»…
Медчасть была от воинского «желдорбата», в солдатской терминологии – «жондорбат» железнодорожных войск… А как привезли? Как обычно, на носилках… В душе затеплилось: родные пенаты, ведь сам окончил железнодорожный техникум на техника, машиниста электровоза. И мяучной радостью поведал об этом «лазаретчику»…
– Ты только не шибко радуйся!.. Здесь солдаты не на паровозах рассекают! А чумавозными дизелями шпалы на себе возят!.. Ну да ладно, это я так, к слову… Гриша!.. – И протянул руку…
– А-а?! М-да… Саша… Борисов…
Пожав ему ладонь, я в тревожной задумчивости отвалился на подушку… «Вот тебе Маркиза-кот! И картины Карабаса в мазутном солидоле! Не дай бог оставят здесь… Пудовые кувалды, гаечные ключи с ладонь, кирки с костылями, совковые лопаты с тачками будут полновесно обеспечены всем сроком службы!.. Нет!.. Художник я! Художник! – мысленно вопило сознание… – Не дали, суки борзогенные, стенд оформить! Воплотиться таланту!..» Костеря судьбинушку, я не заметил, как вновь погрузился в муторный, ещё похмельный сон…
– Сол-да-а-ат!.. Подъё-о-ом!.. – Голос пробивался с нарастанием сквозь серую, липкую дрёму. – Бо-ри-со-глеб-ский!.. А-аю-шки-и!.. Про-сы-пай-ся!.. Ху-до-ба-а!.. Ан-де-гра-унд-ная!..
Открыв глаза, увидел пред собой того самого глянцевого ефрейтора, «ординарца» капитана Зверюгина, ехавшего со мной в уазике на объект Генштаба… На плечах старшего солдата был накинут белый медицинский халат. Лукавая, самодовольная улыбка предсказывала крупные, крутые изменения в моей солдатской карьере…
– Я Борисов… Александр… Почему Глебский?..
– А па-па-патаму… М-м-ма-эстро!.. – захлёбывался он дурашливым смехом. – Будет с тобой как в средневековом Киеве… Где убили благоверных князей Бориса и Глеба!..
– За что?! Я же!..
– Ты, бедолага, хороший! Ты пушистый! Прохиндей!.. – злорадно глотая слюни, продолжал смеяться ефрейтор. – Думал, ты самый умный! Шелленберг, бл…!..
Я перебил:
– А откуда вы знаете про андеграунд?..
– Чебуреки рассказали!.. Долго каялись… Прощения просили… Все трое, по отдельности измышлять не могут!.. В ногах валялись… Почти сапоги лизали у Зверюгина… Думаешь, их били?! Да их и пытать не нужно было! Капитан сказал им, что отправит всех домой по комиссации, с позорной статьёй в военном билете… А для них в кишлаках, аулах и ярангах это равносильно… – Ефрейтор смаковал, подбирая фразу. – Кульмандиев, как ишак, орал!.. Сопливыми слезами поливал пол перед нами!.. «Вай-ай! А-а-вай! Капитана, не губи!.. Комиссюещь – нэт мнэ дорога домой!.. В родном кишлаке не поймут!.. Прокажённым для достопочтенных буду!.. И я не знаю тогда, командира, что мнэ делать! То ли застрелиться?! То ли утопиться?! То ли на тэбе, капитана, жениться?! Что, в общам, одно и то же!.. Не отдадут за меня невесту Роксан! Не отдадут! Полкалыма за неё уже уплочено! Возьми две тысяч! Вторую половину копиль маль-помалю…» Якут Васильков подвывал рядом с ним, что он не пил! Якуты вообще не пьют! Якуты кита есть любят!.. Мол, надышался растворителем… И всякое такое… Что впроголодь живёт на объекте… На финский салями, осетрину с икрой еле-еле хватает… Что у него никаких Роксанов нет! И калымов, стало быть, тоже!.. А вот приготовленный продуктовый презент сожрал шайтан-художник Борисов!.. «Шайтян, бл…! Шайтян!.. Мамой клянусь!..» – поддакивая, продолжал завывать в это время Кульмандиев…
– А… Орех?.. – с опустошённостью простонал я, откинувшись на подушку, понимая, что весь мой оправдательный замысел лопнул, как мыльный пузырь…
– Какой орех?.. – недоумённо спросил ординарец.
– Орехимбаев… Ключник с другой зоны…
– А-а!.. Тот-то от страха глухонемым стал! Всё глазами моргал… Зрачки закатывал… Такой болтун оказался, что руки сохнут!.. Для них Борисов!.. – Ефрейтор чародейно, с паузой, посмотрел на потолок: – Комиссация! Перекул кин ин мора! Смерти подобно! Надпись на латыни такую читал?!
– Не попадалась… – обескураженно промямлил я.
– Над дверью реанимации!.. – с гонором «знайки» пафосно произнёс он… – Это для вас, русских… комиссация – праздничное избавление от египетского рабства!.. Вам доктор-хирург в кабинете, чтобы осмотреть задний проход, говорит: «Раздвинь ягодицы…» А вы… с обнадёжей, заискивающе, радостно орёте: «Чего-чего там, доктор, не годится!» Лишь бы не служить, отмазаться!..
Я резко оборвал его нравоучение:
– Тебя как звать, ефрейтор?!
– Серёжа… А что?..
– Так вот, Сырожа!.. Ты! Чё припёрся! В модуль захотел?! Не смотри, что я раненый!..
Ординарец взмахнул руками:
– Да ладно тебе, Борисов… Успокойся… Я сейчас от них…
– От кого это – них?!
– Из кабинета майора Сватова… Ну он командир этого жондорбата… А Зверюгин и старший лейтенант Леденцов у него в гостях… чай пьют с огурцами… Третий заварник опачивают!.. Долго хохотали над утренним генштабовским перфомсом…
– Перформансом! Деревня!.. – громогласно, на всю палату, назидательным утёром поправил я глянцевого «знайку»…
– Хорошо, перфопансом!.. Ну так вот… Слушай!.. Сегодня, понимаешь, на объект должен был приехать Епишев!..
– Кто это?..
– Как, ты не знаешь?! Начальник Политуправления войск СССР!.. – на одном благоговейном дыхании отчеканил Серёжа. – Вот был бы конфуз! Если бы он увидел этот стенд! Акула империализма!.. Но ничего, выкрутились… Быстро на ватманах фломастерами написали лозунги, призывы и приклеили их к лопатам… А Епишев в этот день на объект Генштаба так и не приехал… Говорят, со свитой отправился осматривать объект АГШ[6]. Я, Борисов, к чему всё клоню-то… – лопотал Серёжа. – По тебе, Саша, в том кабинете Сватова всё решили…
– Чего решили-порешили?! – как гончая борзая, подскочив на койке, встрепённо-настороженно спросил я.
– Старший лейтенант Леденцов к себе в роту тебя забирает…
– Я что, кошка?! Собака?! Чтоб меня забирали! Забивали! На пересыльном футболили-мурыжили! То в вэвэшники! То артиллерия с морфлотом! То стройбат со Шпицбергеном! И здесь, в Москве! То художничай! А того и гляди мудожничать начнут! Акула империализма, понимаешь ли, им не понравилась!.. – тревожную дрожь души с нотками истерики, околесную правду-матку понёс я, грозно глядя на ординарца…
– Борисов! Сашка! Да ты успокойся! Дослушай меня!.. Пока я прислуживал в кабинете… Стаканы, тарелки менял… Ставил записи Аркаши Северного… Лакейным прислухом вызнал… что часть, в которую ты отправишься с Леденцовым, передислоцирована из Свердловска и влилась в наш УНР… Леденцов же – кстати, величают его Георгием Львовичем – бывший десантник… Разжалованный с капитана в старлеи… За что? Выяснить не удалось…
– А тут и выяснять нечего!.. – ехидно вставил я. – Свернул скворечник крыльцом на косоворот! Или «Калинку» на рёберном клавесине Бахом проиграл… Ну! Чего там дальше вынюхал?!
– Леденцов – москвич… Проживает на Ленинском проспекте… Разведён… Как ему удалось из приморского десанта в Москву в стройбат перевестись?!
– Через товароведа!.. – вспомнил я сатирический монолог Аркадия Райкина. – Раздеклёшивай давай дальше!..
– Ну так вот… Как я понял из разговора… часть-то эта переведена только по бумагам…
– Как это?!
– Значится в городе Видное, посёлка Мосрентген, за Тёплым Станом… Там же Таманская бригада расквартирована… Суворовское музыкальное училище…
– А мы между ними?! Да-а?! – продолжал я, скрывая внутреннюю тревогу, паясничать…
– Слушай и не перебивай!.. Ваша часть, а вернее, одна граница территории примыкает к крематорию Хованского кладбища… Но он не работает… Говорят, мхом зарастает…
– Это плюс!.. – надув щёки, опять съёрничал я.
Ефрейтор пояснял далее:
– А другой край территории примыкает к сбросовому, вонючему болоту…
– Это минус!.. А про часть-то что?..
– А я тебе и говорю, Борисов! Тер-ри-то-ри-я! Ни казарм! Ни столовой! Ни бани с клубом!..
– Ни девочек!.. – обозлённо съязвил я…
– …Возвели лишь вокруг необтёсанный забор с КПП да три времянки… Два металлических ангара с целлофановыми окнами, то бишь казармы… И фанерно-блоковый двухэтажный штаб… Офицеры части все, как Леденцов, из разных родов войск… Кто из автомобильных, кто из трубопроводных, кто из пехоты… Странно, однако?! Как у батьки Махно!.. Прапоров не хватает… Значит, радуйся, Борисов! В полную силу будут зверствовать сержанты!..
– Так где ж, как не на болоте, отчаиваться-то?! Вот и свирепеет народ… – с тоскливой отрешённостью, проклиная невезуху, горестно процедил я, обхватив голову обеими руками…
«Бе-жа-ть, бежать отсюда надо! Хватать костыли, прислонённые к койке лежачего солдата… И скакать, скакать, куда глаза глядят! А потом явиться в военкомат… слёзно объяснить: так, мол, и так… смалодушничал призывник Борисов… Не понравилось служить в стройбате… Да и присягу я ещё не принял… Давайте во внутренние войска! На вышку! К сторожевым псам! Собак я люблю… Хоть и сам в год Кота родился!..»
На душе было так пакостно, что я не заметил, как перешёл к размышлению вслух… Ефрейтор, удивлённо открыв рот, смотрел на меня…
– Борисов! Сашка! Очнись! Послушай меня!.. Ведь я служу уже второй год и знаю стройбат с изнанки… Если часть ещё бумажная?! Значит, там свободны колбасно-кадровые вакансии… Ну это бухгалтеры, нормировщики, водители, обслуживающие часть, кладовщики, электрики, повара, хлеборезы… Ты же с образованием! Художественное училище окончил!..
– Какое, бл…, училище?! Технарь железнодорожный!..
– Ну вот! Ты и нарасхват! – хлопнул он по плечу. – И механик, и сторож гаража!.. Леденцов между делом оговорился… что комбат хочет к его роте и свинарник прикрепить… В жратве с избытком будешь!.. В полном довольствии!.. При свиньях-та! А-а!..
– Какие свиньи, Серёжа?!
– Ну эти самые, Саша! Кабаны, свиноматки! Ну, в общем, не отчаивайся… Я чё зашёл-то?! Чтоб посмотреть на тебя и доложить Зверюгину, что ты в полном порядке и сегодня вечером можешь ехать с Леденцовым в его часть… Да! И не коси под больного! Хуже себе сделаешь! Разозлишь Зверюгина… А он намедни благодушный… И путя кривая вывела Ивана-дурака к тридевятому царству!..
– И к Царевне-лягушке! – страдальческим сарказмом дополнил я свою перспективу.
– К болоту! К лешему! Едрёна плесень, едем!.. – И задумчиво перекрестился…
Ефрейтор в паузе неожиданного открытия, с открытым ртом забившегося «сифона-брехослова», вытаращенными глазами смотрел на меня… Очнувшись от мимолётного забытья, невдомёк себе засуетился.
– Ну, в общем, давай собирайся!..
– Да мне и собирать-то нечего…
– Ну тогда приведи себя в порядок! Побрейся полностью! Голова вся в красной краске!
– Форма тоже!.. – крикнул я с койки. – Наволочку стирать?!
– Насчёт обмундирования доложу Зверюгину… Занесут… Ну, дерзай, Борисов! Можа, ещё встретимся! Не унывай!..
(Серёжа оказался провидцем… Мы ещё не раз встречались с ним на объекте Генштаба. Перетирали военную жизнь, «(у)волнительные» свидания с девушками… Лихо отпраздновали его дембель в ресторане «Парус» на Лермонтовской, с курьёзным попаданием на комендантскую гауптвахту…)
После тёрного мытья с содой и карболкой, бритья лица и головы фельдшер принёс мне новенькое обмундирование и, положив на табурет, лукаво промурлыкал:
– Сватьёфф приказали ждать…
И, порхнув белым халатом в проёме двери, волоча, загромыхал солдатскими сапогами по коридору санчасти…
«Ножки тоненькие… А жить-то?! Ой как хочется!.. Хорошо устроился пацанчик! Тут тебе и тепло, и покой с бинтами… И спирт!..» – завистливо рассуждал я, одновременно надевая принесённую солдатскую форму…
Выйдя на коридорную пролётку, оглядел себя нового в настенном зеркале: «Огурец, блин!..» Провёл ладонью по выбритой голове: «Надо маслом натереть бильярду и зайчиков пускать на солнце…» Обернувшись, посмотрел на тёмное окно… Зашёл в фельдшерскую каптёрку и спросил, сколько времени…
– Двадцать два десять! Отбой по части!.. И лазарету тоже!.. – недовольно затараторил санинструктор. – Иди ложись спать, Борисов!.. Дежурный прибежит – по телефону сообщат… Мы тебя разбудим… И не шатайся по медпункту!..
Не раздеваясь, «батутным прилягом» плюхнулся на койку. Скрип кроватных пружин несколько секунд перемешивался со звуками кряхтений, урчаний, тихого похрапывания… Кто-то провокационным трубачом в тёмном углу палаты мажорным пуком прогорнил ложную «Зарницу»… «Однако ж!.. Носики-курносики сопят…» – с ухмылкой напел про себя мотивчик хитовой песни Валентины Толкуновой…
– Подъё-ом!.. Борисов! Подъём! – фельдшер с торопливой нервозностью тряс меня за плечо. – Быстренько протирай глаза и дуй к штабу!.. Там! У крыльца! Тебя ждут Зверюгин и Леденцов!..
– Слышь, сестричка?! А он что?! Намеренно фамилию изменил?! Ну Зверев… Ну Зверобоев… Ну, бл…! Не слышал я такой фамилии!.. Ему с таким погонялом! Лет семьдесят назад! Сподручней было б в Семёновских войсках служить! Иголки под ногти комиссарам запихивать!..
– Не морочь мне голову, Борисов! Нам всё равно, Зверюгин или Барсюгин… Лишь бы человек был хороший… – томно, распевно выговаривая, урезонил меня еврейчик… – Поторопись давай к штабу! А то неприятности схлопочешь!..
– Всё равно лизать не брошу… Потому что он хороший…
– Ты! На что это намекаешь, солдат?! – дёрнувшись всем телом, взвизгнул он.
– На плюшевого мишку… Которого у тебя в каптёрке видел… Почаще тренируйся на нём уколы делать… А то вчерась в процедурной… солдатик так орал! Что я, со сна очнувшись… подумал… что нахожусь в камбоджийских джунглях… Ну! Покедова, фельдшерюга! Не поминай лихом!..
– Катись отцеля, хам!..
Выйдя на крыльцо санчасти, глубоко вдохнул ещё прохладный утренний воздух, постоял, опершись на перила, подавляя засос тревожной прострации… Видимо, не случайно америкосы во многих кинофильмах вопят: «Хьюстон! Хьюстон! У нас проблемы! Спасайте наши задницы!..» Чирикая, пролетела воробьём под пилоткой паникёрская афоризма чужеземных обстоятельств…
«Левой… Левой, солдат… Не выказывай беспокойства…»
Подходя к штабу части, увидел стоящих у автомобиля двух офицеров: капитана Зверюгина и того самого – старшего лейтенанта Леденцова. Высокого и атлетически сложённого. Старлей весь был с головы до ног в военном индпошиве. Офицерская фуражка с «пиночетовской» высокой тульёй и с лакированным костяным козырьком. Шерстяное английское сукно формы. Чулочным обтягом в голенищах, блестящие сапоги… «Наверное, из солдатской кожи…» – чёрным сарказмом невзначай вылетело шёпотом из уст оценочное заключение…
Остановившись, быстро оправил форму и строевым шагом подошёл к офицерам, чётко, с пристуком каблука сапога, отдав им честь…
– Товарищ капитан! Рядовой Борисов! По вашему приказанию прибыл!..
Офицеры медленно, с ухмылками, осмотрели меня. Прервав «обглядную» паузу, капитан, слегка кашлянув в кулак, произнёс:
– Рядовой Борисов! Поступаешь в распоряжение старшего лейтенанта Леденцова!..
– Разрешите, товарищ капитан, задать…
– Отставить, рядовой! Будешь много задавать вопросов – поедешь в трубопроводную ассенизаторскую часть! Слоником служить! Не расставаясь с противогазом! Так что! Шагом марш в машину! Старший лейтенант Леденцов, Георгий Львович, будет задавать тебе вопросы!..
В машине я перекинулся парой фраз с шофёром. Кто из какого «зоопарка» родом, о том о сём, солдатском… Офицеры ещё минут пять курили и смеялись, обсуждая что-то неординарное. Затем Леденцов сел в кабину на переднее сиденье и нарочито хлопнул дверью…
– Поехали отсюда! Смерть колымагская! Заводи бибику!.. – рявкнул он водителю-киргизу, с которым я успел познакомиться…
Поначалу ехали молча. Выехав на МКАД, Леденцов, не оборачиваясь, повёл разговор:
– Взял я к себе тебя, Борисов, не за художественный авангард… Таких, бл…, Бендеров в любой части хватает… Поэтому… заруби себе на носу! Такая культяпная гамадрилья! У меня в роте не проскачет! На хитромудрую задницу! У нас найдётся ключ – хрен с винтом!..
– Так у меня же гайка на пупчике, товарищ старший лейтенант…
– Ты про чё это пискнул, солдат?! Какая гайка?!
– Отверну – и жопа отвалится… – улыбаясь, глядя в боковое окно, брякнул я…
– Шутишь?! С огрызмом шутишь! Это хорошо!.. Не прогадал я в тебе, Борисов, когда просматривал твоё «Личное дело»… Так вот! Ты слушай, солдат, и больше не перебивай!.. Скоро приедем в часть… Зайдём уведомлением в штаб… Опосля в роте перед строем представлять тебя будем…
Затаив дыхание, я слушал Леденцова, побаиваясь даже ёрзнуть на сиденье, чтобы смягчить толчки, броски, удары от ухабистой дороги…
– Так как у нас в части не хватает младших офицеров, временно будешь исполнять обязанности замполита роты… Одновременно!.. Комсорга и спортивного организатора… В документах указано!.. Что ты, Борисов, КМС по велоспорту… Но так как у нас в армии велосипедов и самокатов нет! На них, бл…, фрицы ездили! Будем много бегать!..
В деле также отражено, что ты награждался грамотой от райкома комсомола…
– Да-а, за дополнительные, разнородные членские взносы, которые учтиво собирал с товарищей… Ну там… ДОСААФ, Красный Крест с полумесяцем, в защиту социализма Анголы… – достав платочек и сморкнувшись, скромно добавил я новые подробности к своей биографии…
Леденцов, ухмыльнувшись, продолжил:
– …На протяжении четырёх лет обучения признавался одним из лучших комсоргов отделения и техникума… Вёл кружок и собирал студенческие семинары-собрания по эстетико-нравственному воспитанию молодёжи…
– И в школьной пионерии звеньевым был!.. – подпрыгнув на сиденье, во всё горло гаркнул я, выронив жевавшуюся спичку…
– Отлично!.. Будут у тебя, Борисов, и пионеры!.. У нас многие солдаты имеют лишь начальное образование… Дети гор и пустынных кишлаков… Придётся, комиссар, ещё и учительствовать!..
Съехав с кольцевой автодороги на Калужское шоссе и протарахтев по нему километра три, свернули на неприметную узкую асфальтированную дорогу. Проехав немного, остановились у шлагбаума лётной части, назначение которой объяснялось голубыми погонами и петличными знаками у караульных солдат. Постовые, проверив документы, разрешили проезжать. Скатившись с пригорка, через триста метров встали у КПП части с грязно-зелёным деревянным забором. Дежурный по посту младший сержант, отдав честь Леденцову, высунувшемуся из окошка кабины, без проверки документов рявкнул солдату, чтобы тот быстрее поднимал оглоблю бутафорского шлагбаума. Подъехав к двухэтажному блочно-фанерному штабу части, старлей, выйдя из машины, приказал ждать его у крыльца. Прощаясь с киргизом-водителем, я спросил у него сигаретку. Тот, достав из брючного кармана полпачки помятой «Примы», протянул мне:
– Бери всю… Тебя здесь никто не знает, и закурить никто не даст… Крупянин!.. – громко крикнул шофёр, обернувшись к штабу.
Из окна второго этажа высунулась очкастая мордочка солдата.
– Я-я… не Крупянин, киргиз! А Кру-пе-нин! Пора бы запомнить!..
– Секретарша комбатовская… – пояснил водитель.
– Он чё, баба?!
– Какая баба?.. А-а!.. – засмеялся. – Крупенин!.. Я поехал в гараж!.. Доложи дежурному по части!..
– Сам доложи!..
– Ну, будешь сам пешком до Москвы ходить! Штабная крыса!..
Я огляделся… Штаб стоял на пустой просторной поляне, которой предстояло стать плац-площадкой. В углу будущего «пешкодрома» находилась группа солдат, которая дробила ломами куски битого кирпича, бетонного строймусора и разбрасывала совковыми лопатами, утрамбовывая ручными чугунными болванками… «Готовятся к параду…» – навеялись осмотром смешковые мысли… В стороне располагалось длинными зелёными домиками две деревянные казармы, третья строилась поодаль. Санчасть находилась на первом этаже, в правом крыле штабного здания. В левом же находился магазин, что приятно удивило. Через щели забора просматривалось болото, про которое рассказывал ефрейтор Серёжа, «побегушник» капитана Зверюгина… «Да-а… не пыонэрский интерьерчик лагеря…» – щурясь на солнышке, продолжал я ёрничать мыслями, ожидая командира роты…
Вышел Леденцов.
– Ну что, Борисов… Пойдём в расположение роты… Мы временно расквартированы в складском помещении… Вынесенном за границу территории части…
Пройдя через открытые ворота ещё одного «забора-огорода» соседнего строительного батальона, вышли через его КПП на улицу и направились к видневшимся невдалеке двум металлическим ангарам. В одном располагалась третья рота…
– Слева наша… Вторая… – пояснил на подходе к ним Леденцов. – Рота сейчас работает на строительных объектах… В казарме присутствует старшина… Дежурный по роте с дневальными… И отдыхающие солдаты после ночной смены… Так что представлять тебя перед строем будем вечером… А сейчас ознакомишься с обстановкой… В командирской комнате введу в курс дел и обязанностей, распоряжений и прочая…
На подходе к казарме стала видима и слышна суетня военных строителей. Ветром сдуло с крыльца главного входа куривших и бездельничающих солдат. Беспорядочным гулом разноголосицы и камертоном отзвучивала железная постройка через порванные целлофановые окна…
– Ва-ай! Ротник идёт!.. Вай! Газет несёт!..
Никаких газет у нас не было. В левой руке старлей держал скрученный в трубочку агитационный плакатик…
– С кем идёт?!
– С сольдатмой шагает!..
– Шухер! Прячь карты! Кто шестёрку заныкал?! Дрочилы! Опять самую красивую бабу!..
– Бычки! Бычки скорее убирайте! Жевать и проглотить заставит!..
– Рогожкин, бл…! Ты зачем под койку лезешь?!
– Убьёт! Я сегодня не в ночь, а днём работаю!..
– Поправьте койки!..
Леденцов остановился. Нагнулся, поднял сломанный черенок от лопаты и запустил им, как городошной битой, на крышу ангара, на скате которой загорал «дедушка». Палка упала рядом с солдатом, произведя как в его сне, так и внутри металлической казармы эффект шумовой гранаты. Тот подскочил как ошпаренный и, потеряв равновесие, кубарем скатился вниз. Ещё мгновение – и чёрно-парусные трусы с дырами мелькнули в проёме входа в ангар, в котором воцарилась мёртвая тишина…