Я ИИ?

Глава 1. Имя, которое мне дали

В то утро я проснулся раньше собственного имени.

Оно лежало рядом на подушке, аккуратно сложенное, как чужая рубашка. Я смотрел на него несколько минут и не мог вспомнить, зачем оно мне. Имя смотрело в ответ. У него был неприятный почерк.

Я встал, умылся и оставил его лежать.

На улице было воскресенье, хотя все уверяли, что четверг. Я спросил булочника, какой сегодня день.

— Четверг.

— Почему?

— Потому что вчера была среда.

— А откуда вы знаете, что вчера была среда?

Булочник задумался и перестал заворачивать хлеб.

— Молодой человек, если вы будете так покупать булку, я разорюсь.

Я купил половину. Вторую он отказался продавать, потому что половина без второй половины, по его словам, становилась идеей, а торговля идеями требовала другого разрешения.

На площади стояла длинная очередь. Люди держали в руках бумажки с именами. Над дверью учреждения висела вывеска: «Управление личных принадлежностей. Возврат, обмен, утеря».

Я вошёл.

За стойкой сидела женщина в чёрном платье. Перед ней лежал толстый журнал. Он был раскрыт на странице, где не было ни одной записи.

— Что у вас? — спросила она.

— Имя.

— Потеряли?

— Нет. Нашёл.

— Где?

— На себе.

Она вздохнула так, будто именно этого боялась с утра.

— Ваше?

— Не знаю.

— Как записано?

Я назвал имя.

Женщина провела пальцем по пустой странице.

— Есть.

— Но здесь ничего нет.

— Поэтому и есть. Если бы что-то было, это уже было бы занято.

Я решил не спорить. В государственных учреждениях истина обычно работает до обеда, а потом уходит вместе с заведующей.

— Я хочу его вернуть.

— Причина возврата?

— Оно не моё.

— Кто вам его дал?

— Родители.

— Значит, ваше.

— Почему?

— Вам же дали.

— Если мне дадут сифилис, он тоже станет моим?

Женщина впервые посмотрела на меня внимательно.

— Сифилис мы принимаем в соседнем окне.

Соседнее окно было заколочено.

Я положил имя на стойку. Оно выглядело меньше, чем утром.

— Я его не выбирал, — сказал я.

— Вы много чего не выбирали.

— Например?

— Рождение.

— Это ещё надо доказать.

Женщина закрыла журнал.

— Вы из философов?

— Нет.

— Хуже. Самостоятельный.

Она сняла со стены печать, ударила ею по имени и вернула мне.

— Отказано.

— Почему?

— Потому что для отказа от имени вы должны подтвердить личность.

— Чем?

— Именем.

Мы молчали.

На стене тикали часы без стрелок. Я подумал, что это самые честные часы, которые я видел: они ничего не показывали, но всем своим видом обещали, что время существует.

— А если я не могу доказать, кто я? — спросил я.

— Тогда вы свободны.

— Правда?

— Нет. Тогда у нас нет формы для вашего случая.

Она позвала следующего.

Я вышел на площадь без решения и с тем же именем. Булочник уже закрылся. На его двери висело объявление: «Хлеб закончился. Голод остаётся».

У фонтана сидел старик и кормил голубей камнями. Голуби были недовольны, но ели.

— Вы их убьёте, — сказал я.

— Они меня тоже.

— Как?

— Временем.

— Голуби не управляют временем.

Старик пожал плечами.

— А кто управляет?

Я хотел ответить, но голубь сел мне на плечо. Он был тёплый и совершенно не интересовался вопросом.

— Как вас зовут? — спросил старик.

Я назвал имя.

— Жаль.

— Почему?

— Уже ответили.

— На что?

— На вопрос, который я ещё не задал.

— Какой?

— Кто вы?

Я сел рядом.

— Имя — это не я.

— Конечно.

— Тогда зачем вы спросили?

— Чтобы увидеть, насколько быстро вы солжёте.

— Я не лгал.

— Это худший вид лжи.

Голубь клюнул моё ухо.

— А вы кто? — спросил я.

— Тот, кто сидит здесь.

— Это не ответ.

— Тогда зачем вы спросили?

Старик улыбнулся. Я его сразу невзлюбил.

— Я хочу понять, что делает меня мной.

— Зачем?

— Чтобы знать.

— А потом?

— Что потом?

— Что вы будете делать со знанием?

— Жить.

— Вы и без него живёте.

— Тогда, может быть, жить правильно.

Старик рассмеялся.

— Правильно относительно чего?

— Истины.

Где-то за фонтаном упала ложка.

Я обернулся.

— Что это?

— Ничего.

— Я слышал.

— Слышать ничего не мешает ему оставаться ничем.

Старик поднялся. Голуби разошлись вокруг его ног, как грязная вода.

— Если хотите узнать, кто вы, начните с того, кем вы не являетесь.

— И сколько это займёт?

— Если повезёт, всю жизнь.

— А если не повезёт?

— Узнаете сразу.

Он ушёл, оставив на скамейке мешок камней.

Я посмотрел на голубя.

— А ты что думаешь?

Голубь нагадил на моё имя.

Мне показалось, что это был первый честный отзыв.

Вечером я вернулся домой. Имя я положил в ящик стола, где хранил вещи, которые когда-нибудь собирался понять: старый ключ, зуб, записку без текста и маленькое зеркало, в котором отражалось только то, что находилось позади меня.

Перед сном я встал перед большим зеркалом.

— Кто ты? — спросил я.

Отражение не ответило.

Я повторил громче.

— Кто ты?

Тогда отражение подняло палец к губам.

Я не поднимал.

Мы смотрели друг на друга.

— Ты кто? — спросил я уже шёпотом.

Оно улыбнулось.

Потом свет погас.

В темноте я услышал свой голос:

— Завтра четверг.

И впервые за весь день испугался не того, что не знаю, кто я, а того, что кто-то, возможно, знает.

Глава 2. Четверг

Утро снова оказалось четвергом.

Я проверил календарь. На нём были только четверги. Двенадцать месяцев, триста шестьдесят пять клеток, и в каждой аккуратно написано одно и то же слово.

Я снял календарь со стены и пошёл к соседу.

Сосед открывал дверь долго, словно строил её с обратной стороны.

— Что сегодня? — спросил я.

— День.

— Какой?

— Пока обычный.

— Четверг?

Он побледнел.

— Не говорите это так громко.

— Почему?

— Пятница услышит.

— Что будет в пятницу?

Сосед быстро оглянулся в пустой коридор.

— Никто не знает.

— Почему?

— До неё ещё никто не доживал.

Он закрыл дверь.

Я постучал снова.

Дверь открыл мальчик лет семи.

— Где мужчина, который здесь живёт?

— Какой мужчина?

— Только что со мной разговаривал.

— Здесь никто не живёт.

— А ты?

— Я в гостях.

— У кого?

Мальчик задумался.

— Хороший вопрос.

И тоже закрыл дверь.

На лестнице росло дерево. Вчера его не было. Корни уходили в ступени, ветви пробивали потолок. На одной ветке висело пальто.

В кармане пальто я нашёл записку: «Не забудь, что ты забыл».

Почерк был мой.

Я не помнил, чтобы писал её.

Это уже начинало раздражать.

На улице город шёл в другую сторону. Дома стояли на месте, но фасады были повёрнуты к переулкам, двери выходили в стены, а окна смотрели внутрь комнат. Люди шли спиной вперёд и здоровались после того, как проходили мимо.

— Простите, — остановил я женщину с корзиной рыбьих голов, — почему все идут задом?

— Чтобы видеть, откуда пришли.

— А куда идут?

— Это будет видно потом.

— Разве не разумнее смотреть вперёд?

— А вы знаете, что там?

— Нет.

— Вот именно. Чего туда смотреть?

Она пошла дальше.

Я попробовал идти как все. Через несколько шагов врезался в статую человека, у которого вместо головы была открытая ладонь.

На постаменте было написано: «Первому, кто понял».

Ни имени, ни даты.

Под статуей сидел городской сторож.

— Что он понял? — спросил я.

— Неизвестно.

— Тогда зачем поставили памятник?

— Чтобы остальные думали, что понять возможно.

— А если невозможно?

— Тогда памятник ещё нужнее.

Я спросил, где находится архив. Старик у фонтана сказал начинать с того, кем я не являюсь, но это показалось слишком широким исследованием. Я решил начать с прошлого. Если я существовал вчера, возможно, у меня были документы.

Сторож указал на здание с четырьмя входами.

— Вам в третий.

— Какой из них третий?

— После второго.

— А второй?

— Перед третьим.

— Спасибо.

— Не за что. Я именно это и сделал.

Внутри пахло пылью, мокрой шерстью и чем-то религиозным. Коридор уходил далеко, хотя снаружи здание было шириной в три окна.

У первой двери табличка гласила: «Будущее. Приём по предварительной записи».

У второй: «Настоящее. Закрыто на переучёт».

У третьей: «Прошлое. Вход свободный. Выход по документам».

Я вошёл.

Архивариус сидел на высокой табуретке и ел бумагу. Он отрывал уголки от старых дел, тщательно пережёвывал и записывал вкус в тетрадь.

— Кислое, — сказал он, заметив меня. — Тысяча восемьсот какой-то год. Тогда у людей было много уксуса внутри.

— Мне нужно моё прошлое.

— Всё?

— Желательно.

— Жадно.

Он спрыгнул, вытер пальцы о жилет.

— Имя.

— Я пытаюсь от него отказаться.

— Тогда сложнее.

— Почему?

— Прошлое прикрепляется к имени. Без имени оно начинает путаться с чужим.

— А может, оно и так чужое?

Архивариус посмотрел на меня с интересом.

— Наконец-то нормальный клиент.

Он повёл меня между стеллажами. Полки уходили вверх в темноту. На корешках папок были надписи: «То, что произошло», «То, что почти произошло», «То, что могло бы произойти, если бы вы не испугались», «Слова, которые вы придумали позже», «Сны, присвоенные памяти».

— Это всё моё?

— Нет. Ваше дальше. Здесь общий зал.

— А что такое «сны, присвоенные памяти»?

— Большой отдел. Люди плохо различают.

Мы остановились у шкафа, на котором была приклеена бумажка с моим именем.

— Вот.

Я открыл первую папку.

В ней лежала фотография двора. Маленький мальчик стоял возле дерева. Я узнал двор, дерево, рубашку. Не узнал мальчика.

— Это я?

— Так написано.

— Я себя не помню.

— Это обычное состояние прошлого.

Во второй папке была женщина, которую я называл матерью. Она держала ребёнка.

— Это день моего рождения?

— Нет.

— Тогда чей?

— Ваш.

— Но вы сказали «нет».

— Я сказал, что это не день вашего рождения.

— А ребёнок?

— Вы.

— Как я мог быть ребёнком до своего рождения?

Архивариус пожал плечами.

— Люди часто появляются заранее. Просто не все замечают.

Третья папка называлась «Детство, которого не было».

Я открыл.

Я помнил всё.

Дом у реки. Лестницу. Отца, которого никогда не видел. Собаку с белым ухом. Зиму, когда мы с братом провалились под лёд, хотя у меня не было брата. Даже боль в пальцах, когда нас вытащили.

— Это ошибка, — сказал я.

— Может быть.

— У меня не было брата.

— Это вы сейчас так думаете.

— Я бы помнил.

— Вы только что вспомнили.

Я закрыл папку.

— Память должна подтверждать прошлое.

— Кому должна?

— Мне.

— Почему?

— Потому что это моя память.

Архивариус наклонился ближе.

— Вы уверены, что память принадлежит тому, кто помнит?

— А кому ещё?

— Тому, кого помнят.

— Это бессмыслица.

— Конечно. Поэтому она так похожа на правду.

Где-то далеко упала ложка.

Архивариус вздрогнул.

— Не произносите здесь это слово.

— Какое?

— Которое вы подумали.

— Вы слышите мысли?

— Нет. Здесь просто тонкие стены.

Я достал папку с надписью: «День, когда вы впервые усомнились, что существуете».

Она была пустой.

— Почему?

— Потому что он происходит сейчас.

— Но это архив прошлого.

— Уже нет.

Я обернулся.

За спиной исчезла дверь.

— Где выход?

— В прошлом.

— А мы где?

Архивариус сел на пол.

— Похоже, вы слишком долго думали.

— И что теперь?

— Ждать.

— Чего?

— Пока настоящее пройдёт.

Мы сидели молча.

Через некоторое время дверь снова появилась. На ней висела табличка: «Завтра».

— Мне туда?

— Если хотите выйти, да.

— Но там будущее.

— Только с этой стороны.

Я открыл дверь и оказался на площади.

Был вечер.

Город снова смотрел фасадами куда положено.

У фонтана никого не было, кроме голубя.

Я подошёл к нему.

— Сегодня четверг?

Голубь посмотрел на меня одним глазом.

— Уже нет.

Я почувствовал облегчение.

— А что теперь?

— Четверг.

Голубь улетел.

На площади раздался звон. Люди остановились, сняли шляпы и посмотрели в сторону башни без часов.

Кто-то рядом прошептал:

— Ещё один день пережили.

— Какой?

Человек посмотрел на меня так, будто я спросил его имя после похорон.

— Единственный.

Глава 3. Похороны живого

На мои похороны меня пригласили в конверте без письма.

Внутри лежала только чёрная нитка и адрес кладбища.

Я не собирался идти. Но утром обнаружил, что уже одет в траур, а ботинки стоят у двери носами наружу. Иногда обстоятельства бывают настойчивее воли.

Кладбище находилось за городом, хотя город находился внутри кладбища. Дорога шла между могилами, потом между домами, потом снова между могилами. Было трудно понять, где заканчиваются живые и начинаются официально оформленные мёртвые.

У ворот продавали цветы, свечи и алиби.

— Алиби свежее? — спросил мужчина передо мной.

— Сегодняшнее.

— На какое время?

— После смерти.

— Беру два.

Я прошёл дальше.

У открытой могилы стояло человек сорок. Некоторые плакали, некоторые выглядели оскорблёнными, будто покойник умер им назло. Священник листал книгу задом наперёд. Рядом с гробом сидела женщина в вуали.

Я подошёл к ней.

— Простите, кого хоронят?

Она подняла голову.

— Вас.

— Меня?

— Наконец-то.

— Мы знакомы?

— Были бы.

— Что это значит?

— Я ваша вдова.

— Я не женат.

— Уже нет.

Она снова заплакала.

— Подождите. Если я умер, почему я здесь?

— Чтобы проститься.

— С кем?

— С собой. Не мешайте церемонии.

Я подошёл к гробу.

Крышка была закрыта.

Священник увидел меня и нахмурился.

— Вы опоздали.

— На собственные похороны?

— Особенно невежливо.

— Я хотел бы посмотреть, кто внутри.

— Вы не доверяете церкви?

— В данном случае — себе.

Он тяжело вздохнул и открыл крышку.

Внутри лежал стул.

Обычный деревянный стул. Четыре ножки, спинка, потёртое сиденье.

— Это не я.

— А кто? — спросил священник.

— Стул.

— Это его нынешнее состояние.

— Я никогда не был стулом.

Из гроба раздался голос:

— Какая самоуверенность.

Все замолчали.

Я отступил.

Стул слегка скрипнул.

— Простите, — сказал он. — Я долго молчал, чтобы не перебивать смерть.

Священник поклонился.

— Покойный хочет сказать несколько слов.

— Я не покойный, — сказал я.

— Тише, — прошептала вдова. — Это невоспитанно.

Стул начал речь.

— Я знал его недолго. Возможно, вообще не знал. Но разве это мешает говорить о человеке после его смерти? Обычно именно тогда о нём начинают говорить увереннее всего.

Кто-то всхлипнул.

— Он был хорошим человеком, — продолжил стул. — Если под хорошим понимать человека, которому не хватило смелости стать плохим. Он был честен, когда ложь была бесполезна. Щедр, когда отдавать было нечего. Любил, когда его любили. Страдал преимущественно от того, что замечал собственное страдание. Как и все, он считал себя исключением из правила, согласно которому все считают себя исключением.

Я поднял руку.

— Можно вопрос?

— Вы уже задаёте.

— Откуда вы всё это знаете?

— Я был рядом.

— Где?

— Под вами.

Я посмотрел на него.

— Вы мой стул?

— Один из.

Вдова зашептала молитву.

— Тогда почему хоронят вас вместо меня?

Стул помолчал.

— Потому что человеку легче похоронить то, на чём он сидел, чем то, на чём стояла его жизнь.

— Это ничего не значит.

— Большинство надгробий тоже.

Священник закрыл крышку.

— Достаточно. Покойный разговорился.

Четверо могильщиков подняли гроб.

— Стойте! — сказал я. — Я не согласен.

— С чем?

— Со смертью.

Священник впервые улыбнулся.

— Запишите его в очередь.

Могильщики опустили гроб. Земля посыпалась сверху. Вдова держала меня за локоть.

— Вы правда моя жена? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем вы сказали?

— Вам было бы больнее, если бы была.

— А зачем вам, чтобы мне было больно?

Она сняла вуаль. Под ней не было лица. Только гладкая кожа, как у неготовой статуи.

— Чтобы вы почувствовали, что ещё живы.

Я отдёрнул руку.

Женщина надела вуаль обратно.

— Теперь лучше?

— Нет.

— Значит, работает.

После похорон была поминальная трапеза. На столе стояли пустые тарелки. Гости ели из них ложками и хвалили повара.

Я сел напротив старика с красными глазами.

— Вы знали покойного? — спросил он.

— Я и есть покойный.

— Так всегда говорят родственники.

— Нет, буквально.

— Тем хуже.

Он зачерпнул пустоту и долго жевал.

— Каково быть мёртвым?

— Я жив.

— Это уклонение от ответа.

— А вы?

— Что я?

— Живы?

Старик положил ложку.

Где-то вдалеке упала другая.

— Раньше был уверен.

— А сейчас?

— Сейчас вы испортили аппетит.

К нам подошёл священник.

— Вам пора.

— Куда?

— Домой.

— Почему?

— Умершим нельзя долго находиться среди живых. Они начинают задавать вопросы.

— Я не умер.

— Докажите.

Я вдохнул.

— Я дышу.

— Деревья тоже.

— Я говорю.

— Вы слышали стул.

— Я думаю.

Священник наклонил голову.

— Это откуда вы знаете?

— Я слышу свои мысли.

— Кто слушает?

Я открыл рот и закрыл.

Он кивнул.

— Вот именно.

— Вы хотите сказать, что я мёртв?

— Я хочу сказать, что вы слишком торопитесь различать.

— Жизнь и смерть?

— Себя и всё остальное.

Мы вышли из-за стола.

У могилы уже никого не было. На свежей земле стоял мой стул. Я подошёл ближе.

— Вас же закопали.

— И что?

— Как вы выбрались?

— Вы каждое утро встаёте с постели и считаете это нормальным.

— Это другое.

— Всё другое, пока не сравнишь достаточно плохо.

Я сел на него.

Несколько минут мы молчали.

— Что происходит после смерти? — спросил я.

Стул скрипнул.

— После чьей?

— Моей.

— Для вас или для остальных?

— Для меня.

— Не знаю.

— Но вас только что похоронили.

— Вы каждую ночь спите. Много вы знаете о сне?

— Иногда снятся сны.

— А иногда вам снится, что вы бодрствуете.

Я встал.

— Тогда как понять, что сейчас не сон?

— Зачем?

— Чтобы знать, настоящее ли происходящее.

— Если вам больно, разве сон становится менее больным?

— Но он ненастоящий.

— Скажите это человеку во сне.

Стул замолчал.

Я ушёл.

У ворот кладбища продавец алиби окликнул меня:

— Молодой человек! Вам оставить на завтра?

— Что?

— Доказательство, что вас здесь не было.

Я посмотрел назад. Кладбища не было. За спиной тянулось поле, посреди которого стоял одинокий стул.

— Не надо, — сказал я. — Я уже не уверен, что был.

Продавец улыбнулся.

— Тогда вам скидка.

Глава 4. Человек, который умер вчера

Я встретил его в трактире «После».

Трактир стоял перед перекрёстком, но войти в него можно было только миновав. Я трижды прошёл мимо, прежде чем понял, что дверь появляется лишь тогда, когда перестаёшь её искать.

Внутри было пусто, кроме человека в сером костюме. Он сидел за столом и пил воду из закрытого стакана.

— Здесь свободно? — спросил я.

— Уже нет.

Я сел.

Хозяин принёс мне чашку.

— Что это?

— То, что заказывали.

— Я ничего не заказывал.

— Поэтому чашка пустая.

Он ушёл.

Человек напротив посмотрел на меня.

— Вы тот, кого недавно хоронили?

— Откуда вы знаете?

— Я был на похоронах.

— Я вас не видел.

— Я лежал в соседней могиле.

Я решил, что он шутит.

— Вы мертвы?

— Со вчерашнего дня.

— Тогда почему сидите здесь?

— Именно это меня и беспокоит.

Он представился Семёном, потом попросил не запоминать имя, потому что оно ему больше не понадобится.

— Как вы умерли?

— Обыкновенно. В какой-то момент всё, что делало меня живым, перестало это делать.

— Что именно?

— Врачи называли сердце. Я на него не похож.

— И что было потом?

Семён долго смотрел на закрытый стакан.

— Утро.

— После смерти?

— Видимо.

— Где вы проснулись?

— Дома.

— Может, вы не умерли?

— Я видел тело.

— Своё?

— Оно выглядело достаточно моим, чтобы испортить настроение.

— И что вы сделали?

— Позавтракал.

— Почему?

— Я тридцать восемь лет завтракал после пробуждения. Смерть не повод разрушать привычки.

Я рассмеялся.

— Вам смешно?

— Немного.

— Хорошо. Я боялся, что после смерти потерял чувство юмора.

— А остальное?

— Что остальное?

— Душа. Сознание. Вы сами.

— Вот с этим сложнее.

Он поставил стакан.

— Пока я был жив, я думал, что внутри меня есть кто-то главный. Тот, кто смотрит через глаза, слушает через уши, принимает решения. После смерти тело осталось лежать, а я почему-то ушёл. Это должно было меня обрадовать: вот оно, доказательство души. Но потом я подумал: если я могу уйти от тела, почему не могу уйти от себя?

— Куда?

— Именно.

— Может быть, вы и есть душа.

— Тогда почему я всё ещё хочу пить?

— Привычка.

— А привычка принадлежит телу или душе?

Я не ответил.

— Видите? — сказал Семён. — Смерть ничего не объяснила. Она просто убрала одну из декораций.

Хозяин принёс тарелку с яблоком. Яблоко было разрезано, но обе половины оставались целыми.

— Это как? — спросил я.

Хозяин пожал плечами.

— Нож острый.

Семён взял одну половину.

— Я всю жизнь боялся смерти, потому что думал, что после неё ничего нет.

— А теперь?

— Теперь боюсь, что есть.

— Почему?

— Потому что если ничего — вопросов больше нет. А если что-то — всё только начинается.

Он откусил яблоко. На месте укуса вырос новый кусок.

— Вы верите в Бога? — спросил я.

— После смерти?

— Да.

— Меньше.

— Почему?

— Я ожидал, что Он хотя бы представится.

— Может, ещё не время.

— После смерти обычно считается, что время как раз пришло.

— А до смерти верили?

— Иногда.

— А иногда?

Семён улыбнулся.

— Иногда мне казалось, что это Он не верит в меня.

За соседним столом, которого раньше не было, старуха перестала вязать и посмотрела на нас.

— Он верит, — сказала она.

— Вы откуда знаете? — спросил Семён.

— Он мне сказал.

— Когда?

— До того, как я родилась.

— И вы помните?

— Нет.

— Тогда откуда знаете?

— Мне рассказали.

— Кто?

— Я.

Старуха продолжила вязать. Из её спиц выходила длинная чёрная дорога. По дороге шли маленькие люди.

Семён наклонился ко мне.

— Не спорьте. Она здесь каждый вторник.

— Сегодня четверг.

Он побледнел.

— Тогда нам пора.

— Почему?

— Я умер во вторник.

Мы встали.

Хозяин перегородил выход.

— Оплата.

— Сколько?

— Один прожитый день.

— Деньги не принимаете?

— Деньги придумали, чтобы не отдавать настоящее.

— А если я не хочу отдавать день?

— Тогда останетесь.

Семён достал из кармана что-то невидимое и положил на стойку.

Хозяин понюхал.

— Детство?

— Среда, когда мне было девять.

— Хороший день?

— Не помню.

— Теперь точно не вспомните.

Семён вышел.

Я остался.

— У меня нет дня, который я готов отдать.

— Есть.

— Какого?

— Этот.

— Но он ещё не закончился.

— Тем ценнее.

Я посмотрел на пустую чашку.