Цикл рассказов "Охота за Хранителями"

Вместо неё что-то тонкое зацепило левый глаз изнутри.

Я зажал лицо руками.

— Что тебе ещё надо?!

— Ненужное.

— Палец?!

— Если. Не нужен.

— Глаз?!

— Если не нужен.

Я провёл ладонью по лицу. Глаз был на месте.

— Память?

— Если не нужна.

Я замолчал.

И сам не понял, зачем спросил:

— Человека тоже можно отдать?

— Если не нужен.

Что-то холодное прошло вдоль позвоночника.

Я вспомнил друга.

Всего на мгновение.

— Этот? — тут же спросила она.

Я отшатнулся.

— Нет.

Слишком быстро.

Она не угадывала.

Она видела.

— Он мёртв.

— Нет.

— Тогда другой.

И лица полезли сами. Жена. Пятеро детей. Мать. Братья. Сёстры.

Я стиснул зубы.

— Моё.

— Что?

— Моё. Не отдам.

— Почему?

Боль вернулась сразу в нескольких местах. Я согнулся.

— Потому что моё! Потому что не отдам, и всё!

Боль ещё какое-то время менялась, прыгая от суставов к зубам, от жара к холоду, от тупого давления к острым уколам. Я уже не пытался понять, что настоящее. Лёг на бок, подтянул колени к животу и ждал следующего места.

Всё отпустило.

Сразу.

Я остался лежать, мокрый от пота, хотя вокруг не чувствовал ни жары, ни холода.

Прошло несколько мгновений.

Я не шевелился. Ждал.

— Больно? — спросила она.

Что-то в её голосе заставило меня насторожиться.

Не сам вопрос.

Она на мгновение задержалась перед последним словом. Совсем чуть-чуть. Я уже слышал это раньше — перед тем, как меня ударило в бок. Перед тем, как началась боль.

Тогда я не обратил внимания.

Теперь обратил.

— Нет, — соврал я.

Я стиснул зубы и упёрся ладонью во что-то, что тело по-прежнему считало землёй.

Я ждал.

Я уже решил, что придумал себе очередную глупость, когда вдоль правого бока будто провели раскалённым железом.

Воздух вырвался сквозь зубы, но на этот раз я хотя бы не дёрнулся от неожиданности.

Когда отпустило, я остался сидеть.

Вот оно.

Может, случайность.

А может, нет.

— Встань, — сказала она.

И снова эта едва заметная задержка.

Я медленно поднялся.

Ждал.

Боль ударила снизу — в пах и низ живота, будто туда с размаху вогнали тупой кол. Меня согнуло, перед глазами вспыхнула белая муть. Я едва не рухнул, но всё-таки удержался.

Несколько раз вдохнул через нос.

Я оскалился в темноту.

— Ага! Всё-таки оставляешь след.

Я выпрямился настолько, насколько позволял живот.

— Попалась.

Мне даже стало легче.

Любая тварь оставляет след. Волк ломает траву. Кабан мнёт куст. Человек старается ступать тихо и оттого оставляет другой след.

Даже она оставляла.

Через несколько мгновений женщина велела:

— Иди.

Та же пауза.

Я напрягся.

Ничего.

Стоял.

Ждал.

— Ну?

Голос не отзывался.

Я держал всё тело напряжённым, пока мышцы не начали ныть сами по себе. Осторожно выдохнул и расслабил плечи.

Что-то вошло мне между лопаток.

Не ударило.

Именно вошло.

Я почувствовал, как тонкий холодный стержень проходит сквозь кожу, между рёбрами и глубже. Боли сначала почти не было — только отвратительное ощущение чужого внутри тела.

Стержень повернули.

Я рухнул на живот.

Изо рта вырвался сиплый крик. Мне показалось, что внутри груди что-то намотали на невидимый крюк и потянули наружу. Сердце пропустило удар и забилось так часто, что я перестал различать отдельные толчки.

Я дёрнулся, пытаясь вырваться.

Крюк исчез.

Я перевернулся на спину и обеими руками ощупал грудь.

Ни крови, ни отверстия — ни единого следа.

Она заметила.

Эта мысль пришла раньше всего остального.

Она поняла, что я заметил её предупреждение, — и специально оставила ложное.

— Ты... — Я сглотнул. Горло пересохло. — Ты специально сделала паузу.

— Да, я создаю.

Ответ прозвучал почти сразу.

Я застыл.

До этого я ещё пытался придумать, куда попал. Проклятие. Старое святилище. Кара Ночного Стража. Какая-нибудь магическая дрянь, которая сидела здесь задолго до моего рождения и повторяла одно и то же с каждым, кто подошёл слишком близко.

Теперь всё это рассыпалось.

Она не повторяла. Она смотрела на меня. Пробовала. Сравнивала.

Когда я находил способ выдержать одно — она меняла другое. Когда замечал её привычку — училась прятать привычку.

Я медленно сел.

— Ты меня пытаешь.

Ответа не было.

— Ты ведь даже не хочешь ничего узнать от меня. Тебе не нужен ответ. Ты просто смотришь, что я сделаю.

Пауза.

На этот раз короткая и совершенно естественная.

— Именно так, я узнаю́.

Я поднял голову.

Слово прозвучало правильно.

Без той деревянной тяжести, с которой она говорила возле озера. Без пауз посреди фраз, будто каждое слово приходилось вспоминать отдельно.

Я вдруг услышал в памяти:

«Я. Здесь. Меня. Оставили».

Тогда слова будто лежали рядом, но не складывались друг с другом. Теперь складывались.

Внутри всё похолодело.

Она слушала меня. И училась говорить.

Я ещё не успел понять, что пугало сильнее — сама эта мысль или то, как быстро у неё получалось, — когда обе руки вдруг рвануло вниз.

Я едва не упал и машинально подхватил невидимый груз.

Пальцы сомкнулись на пустоте. Под ладонями ничего не было, но плечи уже напряглись так, будто мне всучили здоровенное бревно.

— Что теперь?

Она не ответила.

Груз потяжелел.

Я расставил ноги шире, согнул колени, прижал локти к бокам. Так стало легче, но ненадолго. Через несколько мгновений плечи начали гореть, под лопатками появилась тупая тянущая боль.

Я осторожно подался вниз, позволяя рукам опуститься вместе с грузом.

В темноте кто-то закричал. Я дёрнул руки обратно. Крик оборвался. Я замер, тяжело дыша.

— Кто там?

Тишина.

— Эй!

Никто не ответил.

— Там никого нет, — сказал я.

— Возможно.

Я стиснул зубы.

— Что значит «возможно»?

— Возможно, там никого нет.

— А возможно?

Небольшая пауза.

— Кто-то есть.

Мне захотелось плюнуть ей в лицо. Если бы я знал, где оно.

Тяжесть продолжала расти. Руки уже заметно дрожали, в пальцах появилось покалывание, локти будто медленно вытягивали из суставов.

— Ты его не знаешь, — сказала женщина.

— И что?

— Почему держишь?

— Потому что если брошу, он заорёт.

— Ты не знаешь, настоящий ли тот, кто кричит.

— Да.

— Не знаешь его.

Я усмехнулся сквозь зубы.

— Тебя я тоже не знал. Всё равно пошёл.

Вес резко увеличился.

Колени подогнулись. Я едва удержался. В правом плече что-то будто хрустнуло, по руке от шеи до мизинца прошла горячая полоса. Пальцы начали неметь.

Я попробовал пошевелить ими.

Получилось.

Значит, опять обошлось без перелома.

Только тело об этом не знало.

— Отпусти, — сказала она.

— Сама отпусти.

— Это ты держишь.

— Потому что ты заставила.

— Нет.

Я хотел огрызнуться, но пришлось сначала вдохнуть.

— Если брошу, там человек.

— Возможно.

— Значит, заставила.

— Ты можешь отпустить.

Я замолчал.

Вот тут она была права.

Я действительно мог.

Просто разжать руки. Выпрямиться. И всё закончится.

— Ты не знаешь, существует ли он, — продолжила женщина. — Не знаешь, умрёт ли. Не знаешь его. Почему?

Я закрыл глаза. Разницы никакой.

— Потому что если ты врёшь, я просто постою здесь как последний идиот.

Вес дёрнул руки вниз. Я удержал.

— А если нет — там человек.

Она не возразила.

— Мне этого хватает.

Что-то изменилось.

Не в весе.

В ней.

Я снова почувствовал то же самое, что утром у леса: будто на меня смотрят. Только теперь взгляд находился совсем рядом.

— Интересно, — произнесла женщина.

Слово прозвучало совершенно естественно.

Я хотел её послать.

Первой перестала держать левая рука.

Не заболела и не сломалась — просто отказала. Локоть провалился вниз, и человек в темноте закричал.

Я рванул руку обратно, перенося вес на правую. В плече будто что-то порвалось. Боль ударила до самой шеи, но я всё-таки поднял.

Крик стих.

На несколько секунд.

Подломилось колено.

Я упал, и тяжесть сразу рванула руки вниз. Где-то впереди снова заорали.

— Нет!

Я попытался подняться. Нога дрожала, пальцы уже почти ничего не чувствовали. Кое-как встал, перетянул вес обратно на руки, но тело больше не успевало за тем, чего я от него требовал.

Левая рука снова поползла вниз. Я рванул её вверх, перенося тяжесть на правую. Через миг сдалась и правая.

— Нет. Нет, стой...

Я ещё пытался удержать. Пальцы уже не слушались, плечи горели, колени снова подламывались.

Тяжесть сорвалась.

Крик ударил так, будто человек стоял прямо передо мной. Один длинный вопль — и короткий влажный хруст.

Тишина.

Вес исчез, и я рухнул на то, что здесь заменяло землю. Руки лежали рядом совершенно целые, только пальцы мелко дёргались и не хотели сжиматься.

— Он умер?

— Ты отпустил.

— Я спросил не это.

Тишина.

— Он вообще был?

Она отозвалась не сразу.

— Ты не знаешь.

Я уткнулся лбом во что-то, что тело считало землёй. Наверное, она ждала, что я снова начну орать, требовать ответа или хотя бы назову её тварью.

Не хотелось.

Впервые за всё время мне не хотелось ни ударить её, ни выбраться, ни понять, что здесь происходит. Хотелось только полежать несколько мгновений и не слышать её голоса.

— Я могу помочь, — сказала она.

Я тихо рассмеялся.

— Ты мне уже помогла.

— Попроси.

Я не сразу понял.

— Чего?

— Помочь тебе.

Теперь я рассмеялся громче. Получилось хрипло.

— Иди к демонам.

В пальцах вдруг пропала чувствительность.

Я дёрнул рукой, попытался сжать кулак. Не вышло. Пальцы висели отдельно от меня — я знал, что они есть, но больше их не ощущал. Онемение поползло вверх по запястьям, дошло до локтей, плеч.

Чувствительность вернулась.

Вся сразу.

Вместе с ней пришло ощущение, будто с рук содрали кожу.

Я заорал и прижал ладони к груди.

— Попроси.

— Нет.

Жжение исчезло из рук и вспыхнуло внутри живота. Меня скрутило. Следом заболели зубы, глаз, колено, рёбра — она перебирала уже знакомые способы слишком быстро, не давая привыкнуть ни к одному.

Я понял: ей надоело.

— Попроси меня, Герхард.

Первый раз она произнесла моё имя.

Я лежал, скрючившись, и искал хоть одну причину не делать этого.

Не нашёл.

— Помоги мне.

Всё прекратилось.

Я ещё несколько мгновений лежал, ожидая нового удара.

Удара не последовало.

Под ладонью появилась земля. Настоящая. Холодная, влажная, мягкая.

Я вцепился в неё обеими руками. Земля забилась под ногти, между пальцами хлюпнула грязь. Вернулся запах сырости. По лицу прошёл прохладный ветер. Где-то шелестели листья.

Я судорожно вдохнул.

Лес. Я был в лесу.

Боли не было.

Я ощупал лицо, грудь, руки. Всё цело. Даже усталость будто отступила.

— Ты... — Голос сорвался. — Ты правда помогла.

— Да.

Я опустил голову и прижался лбом к земле.

Наверное, именно поэтому следующий голос сначала показался настоящим.

— Папа?

Я застыл.

Тихо. Совсем рядом.

— Папа, ты где?

Я медленно поднял голову.

Младший.

Не просто детский голос.

Его голос.

Я знал каждую неровность, каждую ещё не выговоренную до конца согласную.

— Нет.

Лес исчез.

Земля под руками осталась, но ветер оборвался, запах сырости пропал. Вокруг снова была только Тьма.

— Папа?

— Нет. Нет, тебя здесь нет.

— Мне страшно.

Я закрыл уши.

— Это она.

Слева заплакала дочь.

Я повернулся прежде, чем успел себя остановить.

— Папа!

Справа ответил другой сын.

К ним присоединился ещё один голос.

Ещё.

Пятеро.

Не одновременно. Она выпускала их одного за другим, давая мне успеть узнать каждого.

Я поднялся.

— Не слушай.

— Папа, помоги... — Старшая дочь всхлипнула где-то сзади.

Ноги сами сделали шаг.

— Это не они. — Я остановился.

Младший закричал. Я рванулся к нему.

С другой стороны заорал второй. Я развернулся.

Третий начал звать меня за спиной.

— СУКА!

Женщина не ответила. Она уже почти не была нужна. Дети справлялись сами.

Я знал, что их здесь нет. Знал так же точно, как знал, что вокруг темно. Она рылась у меня в голове, вытаскивала голоса, слова, привычки. Они дома. Они не могли попасть сюда.

Но когда ребёнок кричит от боли, ноги не спрашивают, настоящий ли он.

Я пошёл на голос дочери. Сын закричал громче. Повернулся к нему — заплакал младший.

— Хватит.

Никто не замолчал.

— Хватит! — Я зажал голову руками и сел на корточки. — Они дома. Они дома. Они дома.

— Отец! — Первенец позвал последним.

Я открыл глаза.

— Отец, помоги мне!

Тот самый.

После всего, что она успела сказать мне о нём.

После тех месяцев, которые я однажды пересчитал и заставил себя забыть.

После мысли, которую столько лет не позволял закончить.

— Отец!

— Мой, — сказал я.

Голос сорвался.

— Мой сын.

Он закричал. Я вскочил и побежал к нему.

Остальные четверо завопили почти сразу.

Я остановился через несколько шагов. Повернулся. Не знал куда.

Один просил прийти. Другой плакал. Дочь звала меня. Младший захлёбывался криком. Первенец снова повторял:

— Отец! Отец!

Я метался между ними, хотя понимал, что никуда не приду. Теперь она даже не мучила меня телом. Не ломала кости, не жгла кожу, не душила.

Ей хватило пяти голосов.

— Хватит! — Я рухнул на колени. — Я знаю, что это ты!

Крики продолжались.

— Они не здесь!

Крики не стихли.

— Я ЗНАЮ!

Наконец ответила женщина:

— Почему идёшь?

Я замер.

Дети продолжали плакать вокруг.

— Потому что...

Слова не пришли.

— Ты знаешь, что их нет.

— Да.

— Знаешь, что это я.

— Да!

— Тогда почему?

Я стиснул голову руками.

— Потому что они мои.

— Все?

Я понял, о ком она. Поднял голову.

— Все.

— Первый не начался от тебя.

— Плевать.

— Почему?

Я рассмеялся. Или заплакал. Уже не понял.

— Потому что я его растил. Потому что он мой сын. Что тебе ещё надо?!

Она замолчала. А дети — нет.

Я больше не вставал.

Сначала просил замолчать детей. Потом — её.

— Хватит.

Голоса продолжались.

— Пожалуйста.

Только детские крики.

— Я всё сказал тебе. Что ещё тебе надо?

Никакого ответа.

Я лёг на бок и подтянул колени к животу. Закрыл голову руками. Пытался вспомнить настоящих детей — дома, живых, здоровых. Хотел увидеть их лица вместо этих голосов.

Не получалось.

Крики вытесняли всё.

В какой-то момент я перестал хотеть домой.

Мысль пришла настолько спокойно, что сначала я её даже не заметил.

Не домой. Не к жене. Не к детям.

Просто чтобы стало тихо.

— Убей меня.

Голоса оборвались. Все сразу. После них тишина ударила сильнее любого крика.

Я лежал и слушал собственное дыхание.

Женщина долго молчала.

— Ты хочешь умереть?

— Да.

— Почему?

Даже теперь.

Я закрыл глаза.

— Потому что больше не могу их слышать.

Она ждала.

Я уже знал, что этого недостаточно. Пришлось сказать правду до конца.

— Потому что я больше не хочу выходить. Не хочу домой. Не хочу ничего. Я хочу, чтобы ты закончила.

Последовала короткая пауза.

— Хорошо, — ответила она совершенно человеческим голосом.

Больше она не произнесла ни слова.

Сначала я решил, что всё уже закончилось. Ни голосов детей, ни боли, ни её присутствия — только темнота и собственное дыхание. Я лежал на боку, не двигаясь, и боялся даже проверить, действительно ли всё кончилось. Казалось, стоит поднять голову или хотя бы пошевелиться — и всё начнётся снова.

Вскоре вокруг появилось что-то ещё.

Я не услышал ни звука. Не почувствовал шагов или движения воздуха. Просто понял, что больше не один. Их было много, и они приближались со всех сторон, хотя в этом месте по-прежнему не существовало ни сторон, ни расстояния. Тьма будто стала гуще, и впервые с самого входа я почувствовал холод — не кожей, глубже. Он прошёл сквозь грудь, затронул сердце и остался там.

— Давайте, — прошептал я. — Только быстрее.

Первое прикосновение оказалось почти нежным.

Что-то прошло сквозь меня, и я приготовился к боли, но её не было.

Наоборот — исчез страх.

Не отступил, не притупился, не сменился усталостью. Его просто не стало. Ещё мгновение назад я лежал в полной темноте, окружённый неизвестными существами, которые пришли меня убивать, а теперь их приближение не пугало.

Я даже почувствовал облегчение.

Второе прошло сквозь живот, и исчезла злость. Я помнил, что ненавижу женщину. Помнил, как хотел добраться до неё, разбить ей лицо, заставить замолчать. Всё это оставалось в памяти, но сама ненависть больше не приходила вместе с воспоминанием. Остались слова о чувстве, которого уже не существовало.

Третье прикосновение забрало боль. Я всё ещё знал, что тело должно болеть: плечи горели от невидимой тяжести, пальцы сводило, грудь ломали, суставы выворачивали. Теперь руки, ноги и грудь были просто частями тела. Целыми. Ничем не отличавшимися одна от другой.

Следующее прошло через голову.

Я забыл голос друга.

Не сразу понял, что именно исчезло. Помнил охоту. Помнил, что сделал там что-то страшное. Передо мной когда-то лежал человек, а за ним осталась яма, которую я сам выкопал. Но лица уже не было.

Имени тоже.

Я попробовал восстановить хотя бы звук его голоса и нашёл только пустое место.

— Стойте...

Они не остановились.

Следующее прикосновение забрало дом.

Я ещё знал, что он у меня был: дверь, очаг, стол, какие-то стены, внутри которых прошла большая часть моей жизни. Но стоило попытаться представить хоть что-нибудь конкретное, как память рассыпалась. Будто мне когда-то просто рассказали о чужом доме и я запомнил несколько сведений.

Следом исчезло лицо жены.

Я знал, что она была. Что мы жили вместе. Что когда-то я выбрал её среди всех остальных и возвращался к ней после охоты, службы, долгих дней в лесу.

Имени вспомнить не смог.

Глаза, волосы, голос — всё исчезло.

Осталось только знание: жена была.

— Нет...

Я произнёс это тихо. Страха уже не осталось, поэтому даже испугаться происходящего я не мог. Только понимал, что теряю что-то важное, и пытался удержать хотя бы само это понимание.

Дети.

Их было пятеро.

Я точно знал.

Нет.

Почему пятеро?

Я попытался сосчитать и потерял число ещё до того, как закончил. Кто-то совсем недавно звал меня отцом. Несколько голосов. Я слышал их, бежал к ним, не мог выбрать, кого спасать первым.

Но теперь не мог вспомнить ни одного.

Что-то снова прошло сквозь грудь, и стало всё равно.

Не пусто.

Именно всё равно.

Я помнил, что минуту назад изо всех сил пытался удержать внутри себя каких-то людей. Жену. Детей. Мать. Братьев. Сестёр. Слова ещё существовали, родство ещё имело значение, которое я понимал разумом, но людей за этими словами уже не было.

Я попытался вцепиться хотя бы в собственное имя.

Герхард.

Повторил ещё раз.

Герхард.

Это я.

Я знал это так же, как знал, что у человека две руки. Просто факт.

Через несколько мгновений произнёс имя снова и вдруг не смог понять, почему именно это слово должно означать меня.

Что-то прошло сквозь лицо.

Осталось совсем мало.

Я знал, что должен любить каких-то людей.

Эта мысль почему-то держалась дольше остальных.

Очень сильно. Настолько, что ради них хотел выбраться отсюда, вернуться, увидеть снова. Наверное, они были важными. Наверное, без них я не хотел жить.

Я попытался вспомнить кого.

Не получилось.

Через меня прошло последнее.

И необходимость вспоминать исчезла.

* * *

Холодная вода окружала тело.

Глаза были открыты. Перед ними колыхалась почти чёрная толща, прорезанная сверху тусклым серым пятном. Где-то далеко что-то ударило, и через воду пришёл глухой низкий звук. Поверхность дрогнула. Через несколько мгновений новая вспышка осветила воду и быстро погасла.

Грудь поднялась и опустилась. Вода плескалась у щеки, накрыла рот. Следующий вдох втянул её внутрь.

Тело дёрнулось. Горло судорожно сократилось, грудная клетка сжалась, пытаясь вытолкнуть воду. Рука шевельнулась и опустилась на дно. Пальцы погрузились в мягкий ил, раздвинули его и остались лежать.

До берега было совсем недалеко. Под ладонью уже было дно; достаточно было лишь одной ступне найти опору.

Рука не оттолкнулась.

Ноги не искали дна.

Вода поднялась выше лица. Следующий вдох оказался глубже, и лёгкие начали заполняться. Грудь резко выгнулась, ноги несколько раз дёрнулись сами собой. Одна ступня коснулась твёрдого дна и снова соскользнула.

Тело медленно сползало по подводному склону.

Сверху донёсся ещё один далёкий грохот. Чёрная вода дрогнула. Серое пятно света стало меньше.

Грудь ещё несколько раз судорожно сократилась, пока в ней оставался воздух.

И затихла.

Тело продолжило медленно уходить глубже.

Над ним сомкнулась чёрная вода.