- -
- 100%
- +
Человечки любят устраивать цирк из чужих проблем — главное, чтобы было «почесать языки». Не думаю, что моё эго выдержит такое отношение.
Лодыжка горела огнём.
Снял обувь с предельной осторожностью — не потому, что боюсь боли, а чтобы не нарушить драгоценную диагностику. Уселся, приподнял конечность, оценил визуальные эффекты: сильный отёк, с пугающими багровыми разводами.
«Плохо, — подумал я, — катастрофа».
Кончиками пальцев начал методично прощупывать зону вокруг сустава. Лёгкие надавливания, затем чуть сильнее, ища точку максимальной болезненности. Если бы был перелом — понял бы сразу.
Осторожно надавил на подошву, передавая усилие вверх по ноге. Никаких острых вспышек боли — значит, целостность кости, скорее всего, не нарушена.
Медленно попытался вращать стопу — сначала в одну сторону, потом в другую. Ограничение есть, боль не резкая, но сильная. Онемения нет. Но есть чрезмерная подвижность.
«Связке пиздец», — с циничной удовлетворённостью заключил я. Приложил лёд, зафиксировал ногу эластичным бинтом. Заказал в Маркете голеностопный ортез.
Пришлось соврать на работе: сказал, что у родственника обнаружили тяжёлую болезнь, чтобы взять отпуск. Коллеги, разумеется, пребывали в тихом (а точнее, очень громком) негодовании — ведущий хирург выпал из графика. Я уже морально готовился к тому, что на меня наведут порчу. Но всё это необходимо было ради того, чтобы хоть ненадолго перевести дух. Процесс восстановления займёт до хрена времени.
Чёрт!
Тюльпан так и не попала в мой букет. И не узнала моих секретов.
Но этот урок я усвоил навсегда.
Несколько дней я прозябал в постели, изображая из себя недееспособного инвалида: заказывал еду на дом, задёрнул шторы плотнее могильной плиты и предавался примитивным радостям — дрочил, жрал и спал. К финалу второй недели деградации вид у меня был соответствующий: бомжатина, переживший апокалипсис.
«А почему бы не довести образ до совершенства?», — подумал я с саркастической усмешкой. И решил, что буду отращивать усы и бороду. Предусмотрительность не помешает. Вдруг та дылда меня запомнила? Борода эффективно поменяет облик: теперь даже при внимательном взгляде вряд ли можно будет уловить сходство — черты «смазаны», а пропорции искажены. Это первое.
Второе открытие: я не так силён, как думал. Это не просто неудача — это провал. Все эти годы я гордо считал, что мой главный актив — мозг. Реальность оказалась совершенно не такой. Пора засучить рукава и подтянуть физическую форму, чтобы в критической ситуации не стать обузой для самого себя. Как в этот раз.
«Никогда, ни при каких обстоятельствах, — твердил я себе, — ты не должен больше попадаться, Макс. Это твоя установка».
Дни складывались в недели, а боль от травмы постепенно теряла свою остроту, превращаясь в фоновый шум. Но даже это не облегчало жизни: после отпуска возвращение к двадцатичетырехчасовому рабочему дню на ногах выматывало до предела. Я приползал домой с ощущением, что каждый рабочий день превратился в изнурительный бег по кругу.
Но самое тревожное происходило внутри. Моё Чудовище всё ещё было со мной. Оно больше не бушевало, не требовало немедленного действия. Оно гудело от досады, правда не так громко, потому что осознавало, насколько близко мы были к провалу.
Теперь оно учится ждать — терпеливо, расчётливо, почти интеллигентно. И в этом новом, сдержанном голоде было что-то гораздо более опасное, чем в его прежней безудержной ярости.
Спустя полгода боль в лодыжке заметно уменьшилась — из сильной превратилась в глухую и монотонную (было ощущение, что кто-то методично постукивал изнутри ржавым гвоздём). Но полностью не исчезла. Сустав по-прежнему был расшатан: при резком движении или долгой ходьбе нога предательски подворачивалась, и тогда волна раздражения прокатывалась по всему телу — не столько от физической боли, сколько от унизительных воспоминаний о той встрече.
Я привык к этой пытке, научился её игнорировать — как игнорируют назойливый шум за стеной. Почти перестал замечать. Почти. Но иногда лодыжка напоминала о себе тихим, упрямым нытьём — как напоминание о тех безрассудствах и тупости, которые чуть не стоили мне жизни. Фиксатор я ненавидел, но он давал стабильность, поэтому я надевал его каждое утро. Слабость нельзя показывать. Даже себе.
Москва
Май 2016 год
Сегодня ночная смена выдалась тихой — народу почти не было.
В декабре — ОРВИ, в феврале — обострения, в июне — ДТП. А май — месяц полутонов. Не то что в новогодние праздники, когда твои двадцать четыре часа легко растягиваются на пару суток, а порой и на трое. В общем, обычная ничем не примечательная майская ночь.
Заступил на дежурство. Время — начало одиннадцатого. В кабинете пахнет антисептиками. Успокаивающий запах чистоты. Нужно принять больных от дневной смены. В ординаторской встречаюсь с дежурной медсестрой.
— Привет! Есть тяжёлые?
Она быстро пробегается глазами по журналу поступлений.
— Да, один послеоперационный в тяжёлом состоянии, двое с острой патологией в приёмном, вроде всё.
— Понял.
— Заглянешь к Иволгиной? Она жаловалась на сильные боли.
— В какой?
— Во второй.
Прохожу по палатам. В первой — мужик после резекции желудка. Не спит. Пульс стабильный, дренажи чистые. Во второй — молодая девушка с кишечной непроходимостью. Жалуется на тянущие боли. В глазах — усталость. Видно, что хочет спать, но не может. Оцениваю общее состояние и даю указания медсестре. Тут же во второй — пациентка после артроскопии. Спит. Повязки сухие и чистые, нет признаков инфицирования.
— Максим Игоревич, вы уже операционную проверили?
В дверном проёме палаты возникает женский силуэт. В весёлом взгляде медсестры—анестезиста, читается невысказанное желание — и мне всё предельно ясно.
— Собираюсь. После того, как закончу обход.
Она выглядит обычно: полноватая, в слегка помятом халате, тёмные волосы собраны в небрежный хвостик — не то, чтобы стильно, но как-то по-домашнему. Но вот глаза… Они выбиваются из этой будничной картины — всегда меня цепляют. В них — ни тени усталости, ни намёка на рутину, которой пропитаны коридоры больницы. Интересно, сколько ещё времени пройдет прежде, чем глаза перестанут «гореть» работой?
Она предлагает пойти со мной на обход — формально, конечно, «помочь». Но я-то вижу, как её взгляд на долю секунды задерживается на мне, как губы трогает едва заметная улыбка. Медики такие медики: под маской профессионализма — те же человеческие слабости, те же игры и желания. Только здесь, всё это приобретает особый, чуть более острый оттенок.
И вот мы уже шагаем по коридору. Дверь операционной мягко щёлкает, отсекая нас от остального мира. В полумраке она прижимается ко мне всем телом, её дыхание обжигает шею.
— Я думала о тебе … — шепчет прерывисто. — Если ты сегодня не уделишь мне внимание, я сойду с ума от напряжения.
Её руки на моей груди, а в голосе — смесь мольбы и упрёка.
— Ну не в операционной же… — возражаю я, закатывая глаза. — Здесь не место для личных дел. Ты это знаешь, я это знаю.
— Пошли к тебе.
— Сначала работа. Потом — остальное. И у меня ещё два отчёта и один умирающий, которого надо спасти до полуночи. Приоритеты, понимаешь?
Она смеется, думает, что это шутка.
Мы, согласно инструкции, проверяем всё, что положено: операционный стол, наркозно—дыхательную аппаратуру, работу светильников и бактерицидных облучателей. Позже приступаем к проверке инструментов и материалов (от этого зависит безопасность пациентов и бесперебойность работы).
Она оглядывается по сторонам с видом заговорщицы. Ей не терпится остаться наедине. Выполнив проверку, отправляемся в ординаторскую. Обычно на смене я всегда «на ногах» — некогда сидеть в кабинете. Хирурги работают по сменам: дневные врачи уже ушли домой. И сегодня я один на отделение. Но для неё у меня есть двадцать минут.
Дверь ординаторской запирается на ключ. Уверен, весь коллектив давно сложил два плюс два: конечно, мы с ней «работаем сверхурочно». Но все делают вид, что ничего не замечают — святая корпоративная этика. Меня это не колышет: я вольный человек. А вот у неё — семья и дети. Но это её проблемы.
Я не тщеславен — просто знаю себе цену.
Она очарована мной и ей очень тяжело сопротивляться. Как и многим другим. Я давно заметил: женщины реагируют мгновенно, мужчины — с задержкой, но тоже поддаются. Они чувствуют, что перед ними хищник, и это влечёт их сильнее любых доводов разума. Они как кролики перед удавом — моя аура завораживает и парализует.
К тому же любой коллектив — это коллектив сплетников: все всё про всех знают до «мельчайших подробностей». А у меня репутация человека, который… скажем так, знает толк в удовольствиях. Желание проверить слухи у некоторых — становится почти непреодолимым.
— Включи радио.
Она щёлкает переключателем. Из колонок тихо играет Take On Me группы A-ha. Идеально.
— Максим… — шепчет она, разворачивается ко мне спиной и плавно наклоняется вперёд. Перед глазами — её мягкий и большой зад. Задираю её халат, стягиваю трусы. Готовиться не нужно — я всегда готов. Секс для меня — просто инструмент власти.
— В верхнем ящике посмотри. — говорю тихо.
Она понимает, о чем идёт речь. Тянется к ящику, нащупывает ручку, открывает — и вот уже в руке пачка презервативов.
Я приближаюсь вплотную, придвигаюсь к ней сзади и одним движением проникаю внутрь. Она вскрикивает, тут же расслабляясь, одной рукой опираюсь на стол, удерживая равновесие. Громко стонет.
— Ты со мной? — спрашивает она. — Ты сегодня такой… отстраненный.
Так и есть: мои мысли, где-то далеко, не здесь, но тело продолжает двигаться само по себе.
Что происходит?
Эта пациентка из второй… где граница между врачебной настороженностью и чем-то… личным? Я ненавижу эти моменты. Ненавижу, когда профессиональная дистанция даёт трещину. Когда пациент перестаёт быть случаем и становится человеком — живым или притягательным. Как сегодня.
Но оргазм партнёрши — дело принципа. И я стараюсь, прислушиваюсь к её дыханию, наблюдаю за движениями. Важно выбрать правильный угол проникновения. В конце концов — волшебной кнопки для кульминации не существует. А точка G — это просто чувствительная к стимуляции зона на передней стенке влагалища. И вообще женский оргазм — штука тонкая, почти неуловимая. Нельзя дать ей понять, что она перестала меня интересовать.
Чувствую, что сам сегодня не доберусь до финиша.
Что—то новенькое.
Мне нравится заниматься сексом, и, на мой взгляд, я делаю это качественнее, чем большинство мужчин. И это не пиздёж про то, как она со мной «кончила 15 раз». Вот это как раз из области фантастики. Мультиоргазм может испытывать только свинья. Да, женщины могут испытывать множественный оргазм, но это такая редкость. Это сравнимо с легендой о Лох-несском чудовище: все о нём слышали, но никто не видел.
Здоровая женщина с компетентным партнёром способна достичь оргазма в пределах десяти минут. При высокой степени возбуждения — и за две. А весь этот драматический спектакль с воплями и извиванием — банальная имитация.
Я хорошо разбираюсь в базовых вещах и, если вам «закрывают доступ» — поздравляю, вы только что получили честный feedback. Вы: а) некомпетентны; б) предсказуемы; в) откровенно примитивны в постели. Её отказ раздеваться — это не игра, а трезвая оценка: зачем ей быть вашей «третьей рукой», если всё заканчивается через шестьдесят секунд предсказуемым финалом?
Секс — это не гонка, а диалог.
Что меня реально забавляет, так это тотальная имитация вокруг. В интернете — «счастливая жизнь», в спальне — «ошеломительные оргазмы», в разговорах — «глубокая любовь». Всё — декорация.
Я же предпочитаю честность.
Поэтому, когда они после первого движения начинает визжать как в дешёвом порно, я останавливаю спектакль и говорю: «Не играй со мной».
И предлагаю сделать так, чтобы им действительно было хорошо. Поначалу они теряются, иногда пытаются уйти. Но многие остаются — и впервые узнают, что такое настоящий оргазм. Не с первого раза открывается тайна — как пел Лагутенко. Да, не всегда и не с каждой, но с большинством — получается.
С этой медсестрой — не сразу получилось, но я хорошо изучил её и знаю, чего ей хочется и как доставить ей удовольствие. Она тем временем задает быстрый темп, подаваясь на встречу моим движениям и уже близка к разрядке.
Да что со мной сегодня? Мне нужен допинг.
Многие женщины ужаснулись бы, узнав, о чём фантазируют их благоверные тайком от них. Но фантазии не криминал — просто скука и тяга к запретному. Разница в одном: зрелый человек умеет отделять фантазии от реальности.
Я закрыл глаза.
В темноте моего сознания лежала — она, девочка из прошлого. Сверху на ней светлая рубашка, снизу она обнажённая. Чёрные волосы спутались, разметались по спине. Ноги широко раздвинуты. Ногти, покрытые нежным розовым лаком, кричат о чистоте и хрупкости. Я касаюсь её прозрачной кожи: мягкой, как бархат, и тёплой, почти горячей. Она всё ещё ждёт, что кто-то придёт и остановит то, что я собираюсь сделать с ней. Но никто не придёт.
Финишировали вместе.
Медсестра осталась довольна, впрочем, как всегда. Быстро привела себя в порядок и вышла из ординаторской. Кабинет опустел. Пора приступать к своим прямым обязанностям. В коридоре — тишина. На часах — около одиннадцати.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие. Выдохнул — медленно и размеренно, отгоняя лишние мысли. Поправил халат, провёл рукой по лицу, стряхивая остатки усталости. Всё. Готов.
А пациентка из второй палаты не выходит у меня из головы.
Спустя некоторое время я снова зашёл к ней. Она уже мирно спала. В полумраке палаты её лицо казалось восковым — бледным, лишённым румянца. Чёрные волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и упали на лицо, частично скрывая его черты. Выражение оставалось спокойным, почти застывшим, но под веками заметно двигались глаза — признак того, что сон её яркий и глубокий.
Постоял, наблюдая, затем вернулся в кабинет и ещё раз внимательно изучил её историю болезни. Всё по стандарту, никаких отклонений… Но что-то не давало покоя. Что именно зацепило — не мог понять.
Ночь была спокойная и мы работали в штатном режиме. В районе пяти утра — решил выпить чашечку кофе. Зашёл в ординаторскую, налил напиток, сел за ноутбук и в поисковой строке набрал: «Тюльпан». С чего вдруг?
Прочитал первое, что выдал поисковик: «Тюльпаны имеют глубокое символическое значение. В персидской мифологии тюльпан считаются символом рая на земле. В Голландии тюльпан считается символом роскоши. А в Турции — вечной страсти и любви…»
Тюльпан.
Кто-то утверждал, что любовь и страсть — самые сильные чувства, доступные человеку. Я бы с этим поспорил. На мой взгляд, подлинную мощь имеет лишь страх — он затмевает всё остальное.
— Это ты? — пробормотал я в пустоту.
Протянув руку к столу, снова нащупал злощастную медицинскую карту. Раскрыв её, с интересом изучил страницу с личными данными: Иволгина Ксения Андреевна, год рождения — 1995. Строка о месте работы оставалась пустой. Зато в разделе спортивного анамнеза чётко значилось: КМС по БЖЖ.
Что такое БЖЖ? Набрал в поисковике. Яндекс тут же выдал справку: БЖЖ — это бразильское джиу-джитсу. Основной формат: схватки проходят в контакте, с захватами, контролем дистанции и позиционированием. Ключевые элементы: броски, переводы в партер, удержания, болевые и удушающие приёмы — типичные для борцовских дисциплин.
Ну, здравствуй, Тюльпан.
Я зашёл в соцсети и запустил поиск по параметрам. Ох, спасибо, 21 век, за эти технологические чудеса. Несколько минут пролистывал предложенные профили — и вот она. Открыл страницу: награды, фото с соревнований, улыбчивая двадцатилетняя девушка в кимоно. Длинные тёмные волосы, голубые глаза. А вот и фото, которое искал: она в синем пуховике с вышивкой тюльпана на спине позирует с подругой на фоне Красной площади.
И где ты у нас живёшь?
Моё настроение взлетело до небес — почти эйфория! Какая удача, что эта мелкая дрянь угодила со своими болячками именно в мою больницу после нашей первой встречи. Судьба умеет шутить.
Несколько минут я изучал её соцсети. Она искренне верила, что достигла совершенства, что полностью реализовалась. Наивно и забавно. Всё это — показуха, пузырь, обманка.
Разве в жизни ты не другая? Не волнуйся, я помогу тебе вернуться к реальности.
Не прошло и секунды, как мой незаурядный ум выдал готовый сценарий. Между нами — разница в пятнадцать лет. Смешные цифры, если знать, как ими манипулировать. Возраст — это не барьер, а инструмент, особенно если один из двоих умеет красиво врать.
Я — брутальный красавчик, харизматичный и, что самое главное, опытный. Умею читать людей, как раскрытую книгу. Схема проста, как три копейки: добиться её полного доверия. Благо она меня не узнала. Это будет легче, чем убедить ребёнка в существовании Деда Мороза.
Москва
Май 2016 год
Пока Тюльпан коротала дни в больничной палате, я спокойно реализовывал свой план. Методично «обрабатывал» её, виртуозно имитируя влюблённость, заботу и привязанность — с хирургической точностью, так сказать. Внешне — образчик врачебного участия. По сути — просто дрессировал её чувства: привязывал, манипулировал, соблазнял, не забывая применять все свои фирменные приёмчики. Каждый шаг был выверен до мелочей.
К концу лечения она испытывала ко мне откровенный интерес. Реагировала на мои прикосновения, даже если это были простые врачебные манипуляции. В общем, попалась, птичка.
В тихие ночные часы в закутках больницы мы страстно целовались, лаская друг друга. И всегда я уходил в самый волнующий момент. Пусть теперь страдает от «недосказанности», пусть воображение рисует то, что я намеренно не дал завершить. Чем дольше она будет фантазировать, тем глубже увязнет в этой игре. Интрижка с хирургом — это поинтересней «подросткового» секса с членом команды по БЖЖ.
После выписки Тюльпан мы вроде как «были в отношениях» — но дозировано: я неизменно ссылался на занятость. Встречи только на её территории — раз в blue moon, оправдания — «работа». Никаких совместных фото. Ничего совместного. Телефон? Фальшивка. Сим-карта с метро, оформлена на какого-то бедного Оглы, купленная ещё в 2010—м и само устройство, купленное в комиссионке.
Девушки в двадцать очень доверчивые.
С точки зрения Митиной «науки о человеческом безумии» (то есть медицины и психологии), в этом возрасте они все наивны — и это даже не их вина, а всего лишь закономерный сбой биохимии. Мозг ещё не до конца собрался: префронтальная кора, отвечающая за здравый смысл, дозревает аж до 23—25 лет.
А пока она неспешно формируется, в голове царит весёлый хаос: нейропластичность на максимуме, гормоны бьют через край (дофамин, окситоцин — всё как у наркомана на первой дозе), и вот уже риски кажутся нестрашными, чужие слова — истиной в последней инстанции, а каждый незнакомец — потенциальным добрым волшебником.
Добавим к этому ноль жизненного опыта (никаких «красных флагов» в памяти, никаких отработанных схем проверки на вшивость) и щедрую порцию социальных сказок про «добро всегда побеждает зло». В итоге наивность становится удобной психологической подушкой: можно не париться насчёт коварства мира, не напрягать мозги на анализ угроз и продолжать жить радужной жизнью принцессы.
Конечно, это не глупость — просто природа решила, что взрослеть надо постепенно. Со временем гормоны успокоятся, опыт накопится, а мозг наконец-то включит режим «трезвый расчёт». Ну а пока — наслаждаемся спектаклем под названием «юная доверчивость».
Короче, я исправно навещал её с «знаками внимания» — цветами, вкусняшками, подкидывал наличку на «побаловать себя». В спальне — феерический секс. Чтобы она верила: между нами всё «серьёзно».
Иллюзии — мощный крючок.
И когда она окончательно подсела на меня как на наркотик, я понял, что пора открыть ей свои секретики. И на этот раз всё будет идеально. А не как тогда, когда я ещё плескался в луже наивности и неопытности.
Чудовище внутри ликует. Мы долго терпели. Очень долго… И это выматывает, расшатывает нервы. Мир сереет, а реальность плывёт. Сон уходит, а вместе с ним — и здравый смысл.
В таком состоянии легко наломать дров — как при нашей первой встрече с ней. Но не в этот раз! Ошибки — лучший учитель. Пора было сбросить маски и выпустить пар: гул почти достиг критической точки.
На часах было около восьми. Сегодня выдался «свободный» вечер — формально после суток на дежурстве я должен валиться с ног. Но усталость — это для слабаков. Предвкушение перебивало все чувства: меня распирало от энергии, как будто я только что зарядился от розетки. Логово готово, всё на своих местах.
План? Элементарный: она сама придёт туда, где я её жду. Остаётся только забрать — как будто бы сорвать цветок с клумбы.
Набрал её номер.
— Привет, котёнок. Чем занимаешься? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, но с намёком на что-то большее.
— Привет, любимый, — её голос сразу потеплел, стал мягким и обволакивающим. — Собираюсь принять ванну и пораньше лечь спать. Не хочешь приехать? Мы не виделись несколько дней, я скучаю… — она произнесла это с лёгкой игривостью, чуть растягивая слова и мурлыкая в трубку.
— Есть идея получше. У меня для тебя сюрприз.
— Сюрприз? Приятный? — в её голосе зазвучали радостные нотки, она явно оживилась.
— Тебе понравится.
— И что это?
— Скоро ты всё увидишь.
— Приедешь ко мне? — предлагает она, и я почти вижу, как она садится на край кровати, поджимает ноги, ждёт ответа.
— Не знаю, как лучше поступить … — в моём голосе наигранные досада и сомнения (Тюльпан должна сама подсказать решение) — Сегодня должно было быть всё идеально (тяжёлый вздох). Я так долго готовился к этому моменту…
— Интригует! — она хихикает. — Но есть «но»?
— Да. Попросили подмениться на пару часов. Не смог отказать. И я всё ещё на дежурстве…
— Может пересечёмся у твоей работы? — предлагает она.
— А может, ты сразу ко мне домой поедешь? — я произношу это как бы между прочим, но внимательно прислушиваюсь к её реакции.
— А ключи? — удивляется Тюльпан.
— Предупрежу портье, он выдаст тебе запасные. Знаешь, я ему все уши прожужжал про этот вечер… — добавляю в голос взволнованности, вовремя останавливаюсь, чтобы не переиграть.
— Макс… — она что—то хочет сказать.
— Запиши, есть чем? — не даю ей вставить слово и начинаю диктовать адрес.
Она прерывает: «Подожди, сейчас найду ручку и бумагу!». Я нетерпеливо подгоняю, а она суетится, пытаясь поскорее отыскать нужные вещи.
— Максим! Это так неожиданно. Но мне нужно собраться хотя бы…
В её голосе смесь сомнения, предвкушения и восторга.
— Ничего не нужно. Я всё купил — и пижаму, и щётки, и много чего ещё. Вызывай такси.
Дальше всё как по маслу. Вот она выходит из подъезда и садится в автомобиль. Направилась по указанному мной адресу. Я выехал на дорогу и пристроился за жёлтой машиной. Спустя какое—то время, свернул в первый попавшийся двор и тут же набрал её номер.