Секретики. Часть первая

Москва

Ноябрь 2015 год

— … Этот день полон солнца. Перед глазами — река: вода несётся стремительным потоком, а напротив — высокий берег, густо укрытый сочной зеленой травой. Я замираю у кромки песчаного пляжа. Песок белый, раскалённый, податливо проседает под ступнями. Я смотрю на свои ноги и на то, как песчинки проскальзывает сквозь мои пальцы.

В песке — маленькие рыбные чешуйки; на солнце они вспыхивают, как золотые блёстки. Полуденное солнце нещадно жжёт кожу на плечах и макушке, но лучи приносят спокойствие и безмятежность.

«Сыночек…» — зовёт нежный женский голос. — «Солнышко, иди к маме, не стой у воды».

И я мчусь на её зов, переполненный радостью. Она подхватывает меня, кружит в объятиях, прижимает к себе — и я вдыхаю её запах: неуловимо цветочный, такой родной. Мы смеёмся, и в этот миг мне кажется, что я счастливее всех на свете.

На песке — полосатый плед, на нём — термос, бутерброды с колбасой и сыром. Играет радио на батарейках. Я не понимаю, что за песня звучит, слова мне ещё незнакомы, но мелодия врезалась в память.

Я вижу, как из реки, рассекая сверкающие брызги, бежит высокий, загорелый мужчина. Но мне не страшно — это же папа. Он приближается, весело разбрызгивая воду и я, заливаясь смехом, увёртываюсь и бросаюсь прочь.

А потом мы с папой копаем ямку, куда я кладу яркий жёлтый цветок с камешками. Сверху мы накрываем эту композицию стёклышком и засыпаем песком. Папа сдувает песок со стекла, и я смотрю в маленькое окошко. Это — наш с ним секретик. Наш подземный мирок.

«Дети! Идите кушать!» — снова зовёт она, и я верчу головой по сторонам, пытаясь понять, где эти дети. Кого она имеет введу? Ведь я единственный и любимый сын…

…и затем я просыпаюсь.

— Каждый раз, когда твоя мама зовёт к столу?

— Да, каждый раз.

На против меня — сухопарый высокий молодой мужик в свитере с оленями. На его плечи накинут белый халат. На носу — аккуратненькие тоненькие очки, светлые волосы взъерошены.

Мы — в ординаторской у кофемашины. Оба — с пластиковыми стаканчиками, в которых плещется остывший напиток. Его зовут — Митя. Если официально — Вихрин Дмитрий Евгеньевич, врач — психиатр. Работает в отделении реанимации и интенсивной терапии. Если у кого—то «протечёт котелок» (коморбидные состояния, острые психозы на фоне соматических болезней) он тут же прибежит на помощь.

Митя слушает с таким видом, как будто я ему пересказываю квантовую механику на языке Майя. Мы дружим с мединститута и у нас сложился своеобразный ритуал: я рассказываю сны, а он разбирает их с позиции «профессионала».

— Яркий солнечный день — символы жизненной энергии. Мама, её голос и объятия — воплощение безусловной любви, защищённости и базового доверия к миру. Папа, игра у воды — образ отцовской заботы и радости, принятия ребёнка через совместную игру. Это всё подчёркивает целостность семейной картины, — умничает друг.

На мгновение он замолкает и отхлебывает из стаканчика напиток.

— Повторяющиеся сны — сигнал: психика «зациклилась», пытаясь вернуть чувство безопасности. Это так?

— Ты мне скажи, ты же психиатр, — забавляюсь я.

— Ну твой вопрос про «других детей» вскрывает важный паттерн: ты дистанцируешься от идиллии, типа это не для тебя.

— Как интересно!

— Ты как бы подсознательно сомневаешься, что тебя «достаточно» для семьи.

— Проще говоря, ты толкуешь о том, что я пытаюсь вернуться в то время — ради равновесия? — поддел я друга.

— Это ты сказал… Похоже на правду? — Митя сосредоточенно протирает очки.

Скорее делю себя на «того счастливого ребёнка из сна» и «нынешнего взрослого», который уже не чувствует себя частью никакой семьи.

— Блин, сегодня столько историй заполнить нужно. Рехнусь. — Митя испускает глубокий и трагический вздох, как герой античной драмы, раздавленный бременем судьбы.

— Эпикризы, направления — вот и всё стихотворение.

— И всё—таки, Макс, а ты когда ни будь чувствовал себя «лишним» в семье?

— Никогда. — с непринуждённой лёгкостью солгал я.

Друг смотрит мне в глаза, улыбается и пытается разгадать, как сложную головоломку. Но даже не представляет, сколько слоёв нужно пройти, чтобы добраться до сути. Каждый мой жест, каждое слово — как маска, идеально подогнанная под ситуацию. Он думает, что видит меня, но видит лишь отражение, которое я позволяю увидеть. Он ищет логику, причинно-следственные связи, пытается выстроить портрет на основе наблюдений. Но я — лабиринт без выхода, Митя может бродить по моим коридорам, но никогда не найдёт центр.

Ты никогда не узнаешь, кто я, потому что я и сам не до конца знаю это…

— А сон говорит об обратном…, — друг продолжает развивать тему, как будто слышит мои мысли.

Я задумчиво смотрю в окно. Небо сегодня серое и мрачное. Митя бы сказал, что меня терзает меланхолия. Не совсем верное определение. Такая погода раньше придавала мне энергии и сил. Я любил угрюмые зимние метели ровно так же, как и майскую грозу, когда всё громыхало и разверзалось.

Но не сегодня. И дело не в банальной сонливости — я не просто хотел спать. Кажется, я достиг той легендарной стадии выгорания, которую в умных статьях описывают красивыми фразами вроде «эмоциональное истощение» (а в жизни это просто «всё заебало»). Сегодня сила иссякла окончательно. Батарейка показала «0%».

Эти все разговоры не для исцеления — мне нужно понять, насколько тонко я скроен, чтобы никогда не попадаться. А он не понимает — и не поймёт — кто я и что мной движет. Митя не поможет осмыслить мои желания, увидеть в них не аномалию, а закономерность. Он застрял в своём примитивном фрейдизме и копошится в прошлом. Ему не под силу разглядеть моё Чудовище, и он не сможет дать пищу для настоящих размышлений.

— Слышал, сегодня утром А321 «Когалымавиа» разбился?

— Угу.

— Предыдущая крупная катастрофа была в 2008 году, вроде. Тогда в Перми разбился Boeing 737—500 авиакомпании «Аэрофлот Норд», выполнявший рейс из Москвы.

— 7 лет… — мой голос прозвучал нарочито грустно.

— Жесть. Я изучал статистику. На самолётах поэтому и не летаю. — Митя театрально закатил глаза — с таким усердием, что его лицо вытянулось ещё сильнее. Так он выражал всю глубину своего скепсиса.

— Не ты ли мне говорил, что нужно бороться со своими страхами? Вот сел бы на самолёт и полетел на Кубу, например!

— Ага, и по пути помер бы от панических атак.

Я сделал ещё глоток кофе, медленно поставил стаканчик на стол и смерил его взглядом.

— Хм. Ты точно психиатр? Что—то у тебя слишком много «индивидуальных психологических особенностей».

Друг на мгновение замер, потом рассмеялся, но я видел — за этим он пытается скрыть укол самолюбия.

— Пошути ещё, что у психиатра должен быть свой психиатр.

— А разве не так?

— Ладно, шутник, — сказал он уже серьёзнее. — Видишь ли, когда каждый день имеешь дело с чужими «тараканами», свои начинают казаться симпатичными. Это просто моя изюминка.

— О, великий и ужасный повелитель нейронов! — я изобразил реверанс. — О мудрейший диагност душ и сортировщик диагнозов! Простите, не до оценил вашего всевидящего ока психодиагностики!

Он нахмурился, но не обиделся — знал, что я не со зла.

— Так. Мне пора приступать к прямым обязанностям. — засуетился Митя. Поправил халат и потёр руки.

— Точно. Тоже пойду домой собираться. Отдохнуть хочу.

«Может пожелать тебе хорошей смены и спокойной ночи?» — в голове промелькнула ехидная мысль.

— Пока.

Я вышел из здания на улицу. Стерильный запах и безликие коридоры остались позади. По пути встретил знакомых. Дежурные и пустые улыбки: «Как дела?», «Со смены?», «До скорого». Слова скользят по поверхности, не задевая глубины. Кто-то шёл на работу, а кто-то покидал её. Нескончаемый цикл жизни.

На улице было промозгло и сыро. Поздняя осень… Решил срезать путь через дворы. До метро ещё далеко. В голове стоял глухой гул, хотя внешне я казался спокойным, ничем не выделялся.

В осени своя эстетика — жёлтые и красные краски, можно сказать, праздник цвета и вместе с тем — тихое увядание природы. Время «осенних шедевров» в соцсетях: все ложатся в листву, позируют и улыбаются. А то, что под ногами всё загажено собачьими сюрпризами, — это так, мелочи. Красота требует жертв.

Тем временем у организма идет перестройка — период, когда он ещё не адаптировался. Световой день сокращается — привет, дефицит серотонина и мелатонина. Результат предсказуем: хандра, бессонница и желание валяться на диване вместо работы. Для медиков начинается адище — повальные обострения хронических заболеваний, ОРВИ, грипп и прочие радости. Иммунитет сдаёт позиции — ловите простуду на лету. А на закуску — депрессия или апатия в комплекте.

Но даже несмотря на это, мне нравилась осень. Когда—то нравилась.

А с недавних пор я стал ненавидеть это время. Пора признать, я пребывал в раздражении — таком глубоком, что даже привычные радости этого пёстрого мира не задевали души. Круассан с латте на завтрак? Не радует. Отсос подружки — радует только в момент эякуляции.

Эта пустота точила изнутри, не давая покоя. А потом накатывало невыносимое желание проявить себя, обнажить секрет, который горит во мне. Всё остальное теряло смысл. Хотелось совершить то, что наконец принесёт покой. Хотя бы временный.

Я прекрасно понимал, что происходит. Моё Чудовище проголодалось — и больше не довольствуется фантазиями. Раньше ему хватало призраков в моей голове — теперь оно требует плоти и криков.

Я пытаюсь договориться с ним: «Рано. Не все переменные учтены. Риск превышает выгоду. Нужно выждать». Но оно не слушает, игнорирует логику. Оно пожирает меня изнутри, словно Ланганьеры, разгрызающий реальность в романах Кинга. И я почти растворяюсь. Остаётся только его гул. Но оно не осознаёт ключевой истины: мы с ним — не примитивные хищники. Мы обладаем интеллектом, стратегией и изяществом. Спонтанность — удел слабых. Мы же — архитекторы ужаса.

И я иду домой, погружённый в вязкий кокон собственных мыслей. Воздух уже несёт предчувствие холодов — тот едва уловимый металлический привкус, что проникает под кожу и заставляет внутренности сжиматься.

Иду и испытываю одновременно и спокойствие, и раздражение. Это моё фирменное сочетание в последнее время. Снаружи — безупречная маска ледяного безразличия, внутри — клубок натянутых нервов.

Как в одном теле, в одном разуме могут уживаться две такие противоположности? Я давно перестал искать логику там, где царит хаос. Пусть слабые пытаются разложить всё по полочкам. Я же вижу в противоречиях систему: не беспорядок, а особую гармонию. Я не плыву по течению хаоса, а задаю ему направление.

И вдруг я вижу её — высокую, худенькую девушку с длинными тёмными волосами в синем пуховике. На спине — вышит кроваво-красный тюльпан. На голове — капюшон. Из-под капюшона выбиваются чёрные волосы и развеваются на ветру. В руке — телефон; она размахивает им, как маятником. Её ногти выкрашены в нежный цвет — то ли зелёный, то ли бирюзовый, — в темноте не разглядеть. Лишь свет от экрана телефона время от времени озаряет их. Вокруг — ни души. Поздно и темно.

Мир исчез. Остался лишь цветок — кричащий и манящий. И это сладкое, почти болезненное ожидание… как перед кульминацией: томительное, жгучее и полное трепета.

Неизбежное.

Она шла быстрым шагом в нескольких метрах впереди.

Я почувствовал, как Чудовище притаилось перед броском: влечение было иррациональным и непреодолимым. В одно мгновение я отрекся от всех своих слов о выжидании и осторожности.

Гул в голове исчез, оставив после себя кристальную ясность.

Вот сейчас.

Тюльпан.

Весь мой мир сосредоточился на ней. Впереди я заметил глухой двор — попасть туда можно было через арку, если пройти мимо парковки. И если Тюльпан держит путь туда, то это неимоверная удача для меня.

Я почти поравнялся с ней и вдруг заметил: она не такая худенькая, как показалось вначале. Видимо, игра света и тени скрыли истинные очертания. А может пора проверить зрение?

Мы свернули в арку, в мгновение ока я оказался рядом. Мне хотелось повалить её на землю, заглянуть в глаза — увидеть в них желанную истину, впитать ее ужас, ощутить абсолютный контроль над ее жалкой жизнью.

Она, очевидно, почуяла угрозу — мгновенно оценила мой манёвр. Резко развернулась ко мне лицом, движения отточенные, без суеты. Первый удар пришёлся в плечо — резкий и хлесткий. Второй — в грудь, выбивая воздух. Не дав опомниться, она рванулась вперёд, обхватила мою шею рукой, затянула удушающий. А потом методично начала наносить удары коленом в живот, один за другим, точно под дых.

Я запаниковал.

Она швырнула меня на землю и наступила на лодыжку, сломав её, как мне показалось вначале.

«А—а—а!», — заорал я от шока.

Боль пульсировала, не давая сосредоточится, но нужно было уносить ноги.

Потому что Тюльпан, уложив меня, побежала через арку в сторону подъезда. Нет, она не кричала, не звала на помощь, но можно было быть уверенным на все сто процентов — она вызовет ментов.

Я поднялся, прижался к стене, прислушиваясь. Вроде тихо. В глазах темнело от боли, но страх гнал вперёд. Рванул к метро. Быстро пересёк улицу, юркнул в подворотни. Благо путь до станции — по прямой несколько сотен метров, можно пройти и по дворам. Поднял воротник так, как будто бы мне было холодно.

Старался не хромать и это далось мне очень тяжело: нужно было заставить себя не обращать внимание на адскую пытку и не зацикливаться на эмоциях. Просто идти. Хоть каждый шаг и отдавался болью…, я всё-таки мог наступать на ногу. На одежде — грязь, а к спине приклеились земляные ошмётки и пожухлые листья. Но это всё было уже второстепенно.

Отряхивая одежду на ходу, я шёл вперёд — уверенно, твёрдо, не теряя самообладания. В целом справился. Так и ушёл. Лодыжка — не сломана. Скорее всего, это сложный вывих с повреждением тканей. Разберёмся. К врачам обращаться нельзя.

В голове была только одна мысль: «Что за дешёвый фарс, Макс?»

А ведь я выверял каждую деталь с маниакальной скрупулёзностью — маршруты и алиби… Каждое движение было отточено до микрона — это и было моё превосходство над хаотичным миром. Контроль — значит власть. Месяцы подготовки, месяцы ожиданий. И после стольких усилий, чтобы вот так обосраться на ровном месте?

Не знаю, звонила она в полицию или нет. Давала показания, были ли на меня ориентировки. Не знаю. И не хочу знать.

Я еле приполз домой — побитый как собака, раздавленный собственными неудачами, жалкий и взбешённый. От мысли, что всё всплывет наружу было дурно. Даже если списать всю эту хрень на «досадное недоразумение» — ну, перепутал человека, хотел слегка обнять (или напугать/разыграть) — коллеги всё равно начнут шептаться.