Бегущий в лабиринте. После Лабиринта

Глава 1.Стальные объятия прошлого

Сквозь пелену боли Томас разглядел лицо — собственное, только перекроенное шрамами, словно кто-то провёл ножом по зеркалу времени. Воздух в палате спёртый, пахнет антисептиком и страхом, как в морге перед вскрытием.

— Отпусти меня, твою мать! — рванулся Томас, но ремни только глубже впились в запястья, оставляя багровые следы, будто клеймо.

Митч не оборачиваясь, перебирал инструменты на стальном столе — скальпели поблёскивали в тусклом свете, как зубы акулы. Он взял шприц, щёлкнул пальцем по колбе, выгоняя пузырьки воздуха.

— Глейдеры, Томас. Я не шучу. — Голос его сочился ледяной вежливостью, как сироп по ножу. — Где они? Минхо, Ньют, Бренда?

Томас сплюнул кровь на белую простыню — красное пятно расползалось медленно, будто цветок, набирающий силу.

— Да пошёл ты.

Митч вздохнул — театрально, с оттенком разочарования, как учитель, глядящий на безнадёжного ученика. Он приблизился, перчатка скользнула по щеке Томаса, оставляя холодный след.

— Ты думаешь, я хочу делать больно? Зря. Я хочу, чтобы ты понял: добровольное сотрудничество — это роскошь, а роскошь здесь — я.

Шприц поднялся, игла поймала свет лампы, и на миг Томасу показалось, что в ней плещется чистый огонь.

— Последний раз спрашиваю: где Ньют?

Томас молчал. В голове билась только одна мысль: «Я не сломаюсь. Я не предам. Даже если он вырежет мне сердце».

Митч улыбнулся — так улыбается палач, когда жертва оказывается достаточно стойкой, чтобы игра была интересной.

— Ну что ж, Томас. Ты выбрал путь… — Игла вошла в вену, и мир поплыл тёплой маслянистой дымкой, а последним, что услышал Томас, был голос, вплетающийся в забытье:

— Мы встретились слишком поздно, чтобы я был добрым. Но слишком рано, чтобы ты умер.

Глава 2. Танцующие тени под скальпелем

Сознание возвращалось толчками — как электроды к мёртвому сердцу, заставляя его биться вновь. Томас открыл глаза и понял, что висит. Ремни держали не на кровати — его подвесили к потолку за запястья, и плечи горели огнём, будто в суставы насыпали битого стекла.— Очнулся? — Голос Митча долетал откуда-то слева, приглушённый, деловой. — Отлично. Первая доза была — разминка. Анестезия уходит, нервные окончания просыпаются… как дети после зимней спячки.Томас повернул голову. Митч сидел за столом в углу, перелистывая бумаги с каким-то графиками. На стене за ним висели фотографии — лица, лица, лица. Томас узнал Минхо на одном снимке: глаза затравленные, на скуле синяк размером с кулак.— Где ты их взял? — хрипло выдохнул Томас.Митч поднял взгляд поверх очков для чтения.— А, это. — Он махнул рукой в сторону стены. — Старые архивы. Знаешь, ПОРОК любил документацию. Фото, видео, анализы крови, ДНК-профили… каждый глейдер занесён в каталог, как экспонат в музее уродства.Он встал, неспешно приблизился. В руке — не шприц, а что-то длинное, блестящее. Зонд. Томас невольно дёрнулся, и ремни скрипнули, как старые корабельные снасти под напором шторма.— Я читал твоё дело, Томас. — Митч остановился в полуметре, крутя инструмент в пальцах. — Интересный ты экземпляр. Созданный как курьер, а ставший лидером. Умный, быстрый, верный. — Он усмехнулся, и улыбка его напоминала трещину во льду. — Верность — это красиво, пока не становится причиной твоей гибели.— Ты не убьёшь меня, — выдавил Томас. — Ты хочешь знать, где Ньют. Если убьёшь — не узнаешь.Митч замер. Секунду смотрел на Томаса с выражением, которое можно было назвать уважением, если бы не холод в глубине зрачков.— Умно. Но ты ошибаешься в одном, Томас. Я не хочу знать, где Ньют. Я хочу, чтобы ты сам привёл меня к нему. А для этого мне не нужен целый Томас. Мне нужен Томас, который будет видеть его лицо во сне, слышать его голос в тишине и ползти к нему по битому стеклу, лишь бы прекратить агонию.Зонд коснулся ключицы. Металл был холодным — настолько, что Томас ощутил его как ледяной поцелуй через кожу.— Знаешь, что самое страшное в боли? — Митч говорил почти ласково, как отец, укладывающий ребёнка спать. — Она не запоминается. Мозг вытесняет воспоминания о ней, потому что иначе мы не смогли бы жить. Но страх — страх остаётся. И я сделаю так, что ты будешь бояться не боли. Ты будешь бояться тишины, в которой нет крика Ньюта.ВспышкаТомас не помнил, как закричал. Просто осознал, что голоса больше нет — только вой, вырывающийся из горла, и звон в ушах, похожий на колокольный набат.Когда пелена слегка рассеялась, Митч стоял над ним, вытирая зонд белой тряпкой. На тряпке оставались алые мазки, похожие на росчерки кисти художника, пишущего кровавый пейзаж.— Первый контакт, — сказал Митч буднично. — Осталось девять. Или девятнадцать. Или девяносто. Смотря как быстро ты научишься говорить.Томас сжал зубы так, что на деснах выступила кровь — солёная, металлическая, как поцелуй ржавого гвоздя.— Иди в жопу.Митч рассмеялся. Смех был сухой, как шелест гербария, как скрип половиц в заброшенном доме.— О, я уже там, Томас. Я там уже много лет. Вопрос в том — готов ли ты присоединиться ко мне?Он отвернулся, направился к столу, но на полпути остановился, словно вспомнив что-то важное.— Кстати. Я не сказал главного. — Он обернулся через плечо. — Ньют ищет тебя. Он уже вышел на мой след. Через два дня, максимум три, он будет здесь.Томас замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что рёбра, казалось, треснут.— И когда он придёт, — Митч улыбнулся, и улыбка эта была как лезвие, разрезающее реальность, — я хочу, чтобы ты был здесь. Живой. Сломанный. Чтобы он увидел, что сделало с тобой время, и понял: спасать некого. Есть только труп, который ещё дышит по недоразумению.Свет в конце иглыТомас закрыл глаза. В темноте под веками возникло лицо Ньюта — такое, каким он запомнил его в последний раз: уставшее, но тёплое, с лёгкой хромотой в походке и глазами, способными видеть надежду там, где её не было.«Я не дам ему сломать меня, — думал Томас, сжимая кулаки, хотя ремни впивались до крови. — Я не стану его оружием. Я не стану бомбой, которая взорвётся в лицо Ньюту».Митч вернулся. В руке — новый шприц, жидкость в котором была не прозрачной, а мутно-зелёной, как болотная вода.— Это не больно, — сказал он, почти участливо. — Это хуже. Это сделает тебя послушным. Ты будешь говорить, плакать и молить о пощаде, и при этом не сможешь остановиться.Он приставил иглу к шее Томаса, и Томас почувствовал, как холод металла входит под кожу, как жидкость растекается по вене — липкая, тёплая, как расплавленный воск.— Прощай, Томас, — прошептал Митч почти в самое ухо. — Или точнее — до встречи в аду.Томас хотел ответить, но язык стал тяжёлым, а мысли — медленными и вязкими, как мёд в мороз. Он чувствовал, как растворяется граница между собой и миром, как реальность становится зыбкой, как отражение в разбитом зеркале.И в этой зыбкости, на грани между явью и беспамятством, он услышал голос. Тихий, далёкий, но такой родной:— Томас. Томас, ты слышишь меня? Держись. Я иду. Ньют.

Томас попытался ответить, но из горла вырвался только хриплый всхлип — и тьма накрыла его с головой, как океанская волна, уносящая в бездну.

Глава 2. Стеклянный шепот в разорванных венах

Тьма была не пустой — она пульсировала. Томас плыл в ней, как утопленник в чернильной реке, и каждый толчок сердца отдавался эхом в позвоночнике, будто кто-то играл на его костях, как на ксилофоне. Голос Ньюта застрял в ушах иглой — «Я иду» — и эти два слова врастали в мозг шипами, пробивали череп изнутри, заставляя видеть свет там, где его быть не могло.Он очнулся от запаха. Резкого, химического, сладковатого — формалин пополам с гнилью. Томас открыл глаза и понял, что лежит на холодном металлическом столе. Ремни сменились на более тонкие, пластиковые — они впивались в запястья и лодыжки, оставляя синие полосы, похожие на предсмертные татуировки.— Седьмая минута после инъекции, — раздался голос Митча из динамика. — Отличный показатель. Твоя нервная система — как у лошади: сильная, выносливая, тупая.Томас повернул голову. Комната была белой — стерильно-белой, как операционная, как морг, как сон человека, который боится чистоты. Над столом висела лампа, и свет её был настолько ярким, что глаза слезились, а тени под предметами казались провалами в другую реальность.— Где ты, — выдохнул Томас. Голос звучал чужим — хриплым, надтреснутым, как пластинка, которую прокрутили слишком много раз.— Я везде. — Митч появился в дверях, и в руках у него был поднос. На подносе — скальпели, иглы, пинцеты, что-то, напоминающее зубоврачебный бор. Инструменты лежали ровными рядами, как солдаты перед битвой, и каждый блестел под лампой, обещая боль. — А ты — в центре моей вселенной. Как чёрная дыра, Томас. Ты притягиваешь всё, к чему я прикасаюсь.Он поставил поднос на тумбу, взял скальпель — тонкий, почти прозрачный, как крыло стрекозы — и подошёл ближе.— Ты слышал его? — спросил Митч, наклоняясь. Глаза его были близко — серые, как зимнее небо, с трещинками капилляров, похожими на трещины во льду. — Ньюта. Я знаю, что слышал. Я дал тебе дозу, которая открывает слух на нужные частоты. Ты слышал его голос, но он был записью. Трёхдневной давности.Томас дёрнулся. Ремни скрипнули — пластик впился в кожу до крови, и Томас почувствовал, как тёплая струйка стекает по запястью к локтю, капает на пол — кап-кап-кап, как метроном, отсчитывающий секунды до конца.— Запись? — прошептал он.— Запись, — подтвердил Митч и коснулся скальпелем ключицы Томаса. Металл был холодным — настолько, что казалось, он оставляет ожог. — Я хотел, чтобы ты поверил в чудо. А потом — чтобы чудо разбилось. Потому что самые сломанные люди — это те, кто поверил в спасение и увидел, что его нет.Скальпель вошёл в кожу — не глубоко, на миллиметр, но Томас почувствовал это всем телом, как удар током. Боль была не иглой — она была волной, которая поднималась от ключицы к шее, к затылку, к глазам, заставляя видеть искры.— Ты врёшь, — выдохнул Томас. — Он идёт. Я знаю.— Знаешь? — Митч рассмеялся — сухо, как шелест бумаги, как шорох песка в песочных часах. — Откуда? У тебя нет доказательств. У тебя есть только надежда. А надежда, Томас, — это самый жестокий наркотик. Она лечит, а потом ломает позвоночник.Он вытащил скальпель, и Томас почувствовал, как кровь начинает сочиться из раны — тёплая, липкая, как расплавленный сахар.— Я сделаю тебе подарок, — сказал Митч, отходя к столу. — Я позволю тебе увидеть его. Через камеру. Через экран. Но ты будешь молчать. Ты будешь смотреть, как он ищет тебя, как он ходит по кругу, как он сходит с ума от отчаяния. И ты не сможешь крикнуть ему: «Я здесь».Он нажал кнопку на стене, и часть белой стены стала экраном. Чёрно-белое изображение — помехи, рябь, а потом — лицо. Ньют. Он стоял на краю какой-то ямы, сжимая в руках фонарик, и свет выхватывал из темноты его скулы, его глаза — красные, уставшие, но живые.Томас рванулся в ремнях с такой силой, что пластик затрещал. Стол заскрипел, ножки заскрежетали по полу, и на секунду Томасу показалось, что он вырвется — но ремни держали.— Ньют! — закричал он. — Ньют, я здесь!Экран молчал. Ньют остановился, повернул голову, как зверь, почуявший опасность, и всмотрелся в темноту. Губы его шевельнулись — Томас прочитал по ним: «Томас?»— Он слышит, — выдохнул Томас. — Он слышит меня!— Он слышит ветер, — поправил Митч, подходя сзади. — Он слышит свои галлюцинации. Он слышит надежду, которая убивает его.Он взял Томаса за подбородок, повернул к себе, и в глазах Митча Томас увидел не злость — скуку. Скуку человека, который уже видел этот фильм тысячу раз.— Ты думаешь, ты особенный, — сказал Митч почти нежно. — Но ты — просто эксперимент. Как и он. Как и все вы. И я поставлю на вас последнюю точку.Он отпустил подбородок, взял новый шприц — на этот раз с жидкостью, похожей на ртуть: тяжёлой, переливающейся, живой.— Это не сделает тебя послушным, — сказал он, вгоняя иглу в вену на шее Томаса. — Это сделает тебя честным. Ты будешь говорить правду. Всю правду. И когда Ньют войдёт в эту дверь, он услышит каждое твоё слово. Услышит, как ты называешь его спасителем. Услышит, как ты просишь его уйти. Услышит, как ты ломаешься.Жидкость растеклась по вене — холодная, как жидкий азот, и Томас почувствовал, как мысли становятся прозрачными, как стёкла, сквозь которые видно всё.— Три дня, — сказал Митч, выходя из комнаты. — У тебя три дня, чтобы научиться ненавидеть его. Или три дня, чтобы научиться любить его так, что ты умрёшь от этой любви.Дверь закрылась — с мягким шипением, как воздух из проколотых лёгких. Томас остался один, привязанный к столу, с камерой, показывающей Ньюта, который блуждал в темноте, как потерянный ангел, и с ядом в венах, который делал его честным.Он закрыл глаза и услышал не голос Ньюта — крик собственного сердца, бьющегося в ритме: «Я люблю. Я люблю. Я люблю».И это была самая страшная правда, которую он мог сказать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.