- -
- 100%
- +
– Куда ж вы все прётесь? Неужели айтишников так ценят?
Тут не ценят, подумал я. Тут платят, а это – главное. Дальше всё пошло стремительно: меня пригласили на очную встречу. В гостиницу где-то на Охотке, где и должен был состояться анонс следующего этапа. В назначенный день я оказался в просторном конференц-зале. Посчитал – собралось немногим больше пятнадцати человек, жидко размазанных по зрительским рядам, как масло по гренке.
И вот появился Он. Высокий, подтянутый, в костюме дорогом, но не вычурном. Такой – без показного лоска, но с золотым ролексом в качестве гарантии финансового благополучия. Стоит крепко, с широким плечом и выражением лица, будто мы тут все свои. Смотрит на нас не сверху вниз, а как бы даже… по-простому. Улыбается, почти искренне. Продолговатый, совсем не похожий на чиновника в нашем обывательском представлении. Никакого второго подбородка. Никаких одеколонов с запахом кабинета. Выглядит – современно. Даже чересчур.
Среди серых кресел с атласным отливом, в конференц-зале, аренда которого наверняка стоила, как почка младшего аналитика, он выглядел единственным, кто здесь уместен.
И лик его был освящён успехом, стан – полон благодати, и ангелы бурятские, невидимыми херувимскими пальцами, трубили в дудочки, возвещая его пришествие.
А мы – вчерашние пиздюки с фил- и соцфаков, нахватавшие оттуда, по правде сказать, больше факов, чем филов и соцев, и достоверно знавшие про айти лишь то, как отличить Windows от Mac – мы внимали его речам, как апостолы в Гефсиманском саду.
– Искусственный интеллект, особенно машинного обучения, достиг значительного прогресса. Это позволило алгоритмам взять на себя многие виды…
Слова его вылетали как с токарного станка у мастера шестого разряда. Впрочем, это не метафора – фамилия у него действительно была Токарев.
– Проникновение ИИ во все сферы нашей жизни – неминуемо. Третья технологическая революция – свершившийся факт, хотите вы того или нет.
Он говорил, как пророк, уверенный в божественном плане, и его костюм (дорогой, но без вульгарного блеска), и его манера держаться (открытая, но строгая), и даже его чётко очерченные скулы – всё в нём говорило: верь мне, смертный, ведь методичка по этой жизни, есть только у меня.
– Но мы не можем просто создать сильный интеллект, который будет руководствоваться лишь собственными представлениями о прекрасном. Прежде ИИ должен впитать человеческие правила. Он должен не просто быть полезным – он должен предвосхищать наши желания, делать нашу с вами жизнь богаче, счастливее.
– Но что такое счастье, богатство, этика – спросите вы. И будете неправы, что спросили меня. Ведь это я пришёл к вам, чтобы спросить об этом у вас!
Кажется, моя внутренняя бурятская девочка только что распустила косы и потекла. Хухэдэй Мэргэн, освободитель народов, демоноборец, зажигающий звёзды потомок высших тэнгриев, вещал:
– Самодвижущийся автомобиль доставляет вас на работу, ваших детей – в школу, безопасно и уверенно. Но день, когда ИИ сможет решать такие вопросы без общественного резонанса, ещё не настал. И не настал он из-за вас! Ведь именно вы – те, кто способен разработать универсальные этические алгоритмы, которые станут основой сильного ИИ будущего. У нас с вами много работы, господа, отсидеться не выйдет. Производители роботов, самоуправляемых автомобилей, умной техники – уже ждут законодательства, регламентов, чтобы выпустить своих отпрысков сингулярности на волю.
Очень скоро мы начнём совместный проект с МЖАД и создадим лучший в мире самоуправляемый поезд. Если сегодня робо-этику разработаем не мы, завтра мы будем заложниками чужого устава, едва ли справедливого.
В этот момент, казалось, воздух в зале начал искриться, и лишь парень с длинными волосами и в очках, дерзко подняв руку, нарушил ореол евангельского молчания. Не дожидаясь знака от мессии, он изрыгнул пассаж:
– Я вот думаю, – начал парень в очках, – как вообще можно говорить о какой-то универсальной морали для машин? Ведь даже у людей её нет. То, что справедливо в одном месте, может казаться чудовищным в другом. Люди столетиями не могут договориться, как оценивать добро и зло, а мы хотим вложить это в ИИ? Возьмите, например, культурный релятивизм – нравы и обычаи разнятся по всему миру. То, что в одном обществе считается нормой, в другом – подлежит осуждению. Или вот утилитаризм: кому решать, чья боль и чьё счастье важнее? А ведь ИИ будет вынужден принимать именно такие решения. Не в теории – на практике.
Красавчик в костюме – всё тот же Токарев – ответил не сразу. Он лишь улыбнулся. Молча зашагал по кабинету: шаги мягкие, выверенные, почти балетные. Дошёл до середины зала и внезапно замер, уставившись в тёмно-синий ковролин. Будто заметил на нём что-то – пятно, дефект, тень. Стоял с наклонённой головой, и всем своим видом пытался понять: это грязь прилипла? Или покрытие безнадёжно испорчено? В зале повисла тягучая пауза, парень с вопросом ещё стоял, но с каждой секундой терял веру в то, что ответ последует. И всё же – он последовал.
– Представь, что ты молодая вдова, которая прожила всю свою жизнь в условиях гражданской войны. Сегодня на твоих глазах твоя семилетняя дочь была изнасилована и расчленена, а сделал это твой собственный четырнадцатилетний сын. – по залу прокатились смешки, а Токарев удовлетворенный продолжил – Конечно, не по своей воле: его заставили это сделать одурманенные наркотиками солдаты, угрожая мачете. Теперь ты бежишь по джунглям, босая, пытаясь скрыться от убийц. Но самое страшное, что эта трагедия – не что-то из ряда вон. Это просто ещё один день в твоей жизни. С рождения твой мир был пропитан насилием и войной. Ты никогда не училась читать, не знаешь, что такое горячий душ. Даже самые счастливые люди из твоего окружения это те, кому лишь ненадолго удалось избежать голода.
– Вы говорите это, чтобы доказать, что никакая мораль здесь не поможет?
– Нет, не совсем, позволь я продолжу. Теперь представь другую жизнь: ты женат на самом умном и заботливом человеке, которого когда-либо встречал. Ваши карьеры успешны и интересны. Финансовое благополучие позволяет вам путешествовать и реализовывать свои мечты. Твоя жизнь полна любви, тепла и радости. Твои дети ходят в лучшие школы, растут в условиях безопасности и заботы. Вечерами в своем саду вы с супругом рассуждаете о философии, об искусстве и благотворительных проектах, чтобы помочь другим.
– Это совсем другой мир.
– Именно. А теперь назови мне хотя бы одно общество, хотя бы одну культуру или обычай, который предпочтет первую жизнь второй?
– Кажется, понимаю. Понимаю, – медленно начал он. Парень был не из робких и явно не собирался сдаваться. Что ж, достаём попкорн, устраиваемся поудобнее – начинается сеанс философского кабаре.
– Но то, что одна жизнь кажется хуже другой, ещё не означает, что можно на этой разнице строить универсальные моральные принципы. Ваш пример по-прежнему основан на субъективных суждениях. Да, жизнь вдовы в состоянии войны – это ужас. А жизнь в благополучии – благо. Но если взглянуть под другим углом?
Он выдержал паузу – и продолжил, чуть увереннее:
– Некоторые философы считают, что страдание – источник роста. Что боль может давать более глубокое понимание жизни и её смысла. Ты утверждаешь, что жизнь вдовы хуже – а что, если она сама считает иначе? Что, если именно в страдании она видит смысл?
Токарев резко остановился. Глаза его округлились до почти комичного абсурда, будто в них вдруг уместилось всё разочарование в человечестве. Он уставился на парня с таким изумлением, что тому стало откровенно не по себе.
– Ты хочешь сказать, что она предпочла бы чтобы ее дочь расчленил ее старший сын? – в зале снова послышались смешки.
– Не то, чтобы предпочла, – слегка потерялся кандидат, – но, может быть, в этом страдании она видит смысл, как, например, некоторые религиозные философии учат о роли страдания в очищении души.
– Какой смысл ты видишь в сексуальном надругательстве над ребенком?
– Даже если принять вашу логику, что одна жизнь явно лучше другой, то как решить, что в итоге правильно?
– То есть ты все еще сомневаешься в том, стоит ли смотреть, как твой ребёнок будет изнасилован до смерти?
Парень явно поплыл, хоть и старался держать лицо. Стоило ли вообще затевать этот диспут? Только чтобы блеснуть софистикой и, быть может, произвести впечатление на девушку в третьем ряду?
Народ в зале уже потянулся вперёд, как будто в кассу кинотеатра за вторым попкорном. Кто-то даже слегка приободрился – дело пошло к развязке.
– В мире много представлений о том, что есть «хорошо» и «плохо». – всё не унималась «молодая вдова». – А значит, нет универсальной морали, на которую можно было бы опираться…
Тем временем Токарев неспешно откинулся в кресле председательствующего. Спокойно достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Щёлкнул серебряной зажигалкой, как старый киногангстер – с демонстративным презрением к знаку "не курить" над аварийным выходом.
Боже, как же он хорош!
Он сделал глубокую затяжку, выдохнул два идеальных кольца в потолок и, будто лениво подцепляя пепел, произнёс:
– Скажи мне… ты идиот, да?
Если раньше парень только плыл, то теперь – уверенно пошёл ко дну. Слова прозвучали, как штормовой фронт, вломившийся в зеленую лужайку просвещённого диалога. Это не был вопрос, упрек или гнев. Это был приговор. Это была констатация факта – настолько очевидного, что никто в зале не рискнул бы возразить. Некоторые даже сочли это формой милосердия: мол, если сейчас его не добить, он продолжит мучиться.
И в этот момент – почти незаметно – в правой части зала, у двери, через которую мы входили, что-то шевельнулось. Дверь приоткрылась, и в просвете показался человек в чёрном. Абсолютно невозмутимое лицо. Глаза – как радары: сканируют всё, что движется вблизи Токарева. Возможно, охрана. А может быть… не только.
Так красиво осадить надо было уметь. Конечно, парню не повезло. Представь себе, дорогой ИИ, что ты мастер рукопашного боя, долго учился у восточных мастеров искусству Вин-Чунь, годами жил в тибетских лачугах на воде с рисом, учился в монастырях восьмеричному пути и правилам ведения боя, чтобы однажды приблизиться к обладанию такой мощи физической и духовной, что противостояние любому противнику ты воспринимал не просто как борьбу двух воль в поисках единства, но и честь соревнования . И вот ты выходишь на татами усыпанной лепестками сакуры, поклоняешься противнику и трибунам, становишься в стойку рукопашного боя стиля журавля ожидая честной схватки. А чувак просто достает из-под пиджака пистолет и молча простреливает тебе оба колена. Вот тебе мое Кунг-Фу из Лефортова.
Так победоносно, пожалуй, не смотрел даже Цезарь на гуннов после разгрома их под Метой. Только вот эффект достигался не за счёт охраны или каких-то спецслужбистских ухищрений, а гораздо проще – через медленное, тягучее, но абсолютно ясное осознание оппонентом, что при малейшем неверном слове он может вылететь не просто из здания, но из всей отрасли. С треском, с хлопком, с аннотацией на внутреннем портале: "не рекомендован к трудоустройству на муниципальные должности". И всё, пишите письма.
Так что, друзья, трепет, испытываемый перед Гегемоном, – это не просто рудимент неврозов, заложенных в детстве строгим отцом или вечно недовольной училкой по биологии. Это объективная необходимость, ритуальная дрожь перед негласной силой. Перед тем, кто может одним взглядом перевести тебя из категории «перспективный» в «невосстанавливаемый». Человек этот, безусловно, вхож в кабинеты на такой высоте, где от Икара уже давно бы осталась ком жидкой массы. Это не просто чиновник – это фигура, задающая направление ветру. Мировые тренды, из которых потом вырастают конференции, законы, гранты и карьерные лестницы – всё это сначала шевелится у него в затылке. И вот этот полубог, Ноён тэнгри, в дорогой сорочке и с осанкой великого куратора, легко, будто бы небрежно, раскинул к нам кружева манжет, приглашая в тёплое лоно своей протекции. Кто-то даже осенён был мыслью: неужели и я могу быть замечен? Быть приобщён? Быть вписан? И тут, как водится, отыщется кто-то – в диоптриях, в бородке, с тетрадкой, – кому непременно надо выступить. Поспорить. Докопаться до основания бытия. Ну что ж, докопался, голубчик. Одним конкурентом меньше – благодарю. Такие, впрочем, сами себе враги. Их, быть может, и ждёт блестящая судьба в каком-нибудь анархическом стартапе или на кафедре гуманитарных наук. Но точно не здесь. Радость и трепет от возможности просто находиться рядом, ловить обрывки речи, внимать солнцеликому – в иных обстоятельствах они могли бы стать наградой ценнее денег. Хотя, разумеется, денег тоже хотелось.
Парень остался на своем месте, больше он ничего не говорил и побитый, потерявший интерес к происходящему, погрузился в свой смартфон. Токарев тем временем затушил сигарету и продолжил во всем своем великолепии:
– Министерство транспорта опубликовало требования к разработчикам самоуправляемых автомобилей и поездов. Помимо базовых пунктов: безопасности, надежности, предсказуемости поведения на дороге – особое внимание уделено этическим аспектам. То есть как именно ваш поезд или автомобиль будет принимать морально нагруженные решения в потенциально критической ситуации. Это то, что нас сейчас интересует в первую очередь. Допустим, на железнодорожный переезд выезжает пьяный водитель. Должен ли поезд предпринять действия, чтобы его спасти? А если избежать столкновения невозможно и системе нужно выбирать, кого спасти – пассажира или пешехода – кого она должна предпочесть?
Он развел руками, будто показывая: вопрос риторический.
– Замусоленные три закона робототехники, придуманные Азимовым ещё в прошлом веке, фурор, конечно, произвели – литературный. Но реальность такова, что порой избежать вреда невозможно. Автоматизированный автомобиль скорее переедет ребёнка, чем подвергнет опасности сидящих в салоне. Проблема не в бездушии – в алгоритме.
Пауза. Мы напряглись.
– Именно поэтому, господа, нам нужно создать такие этические алгоритмы, которые смогут удовлетворить самый взыскательный моральный вкус. Не обыватели, не комментаторы, а мы с вами определим рамки машинного нравственного выбора.
«Боже, ну хорош же!» – вырвалось у меня в голове. Я даже начал воздвигать его светлый образ в своем внутреннем пантеоне, как вдруг он хладнокровно заглянул в зал и выстрелил:
– Жду ваших предложений. К утру.
Фраза, которой нельзя было возразить. Ни один мускул на его лице не дрогнул, ни один глаз не моргнул в зале. Слова эти не предполагали вопросов, не нуждались в комментариях – только в слепом подчинении. Что тут началось, надо было видеть! «Немыслимо!» – донеслось с задних рядов, кто-то начал между собой жадно обсуждать вопиющую наглость в отношении сроков исполнения невыполнимой задачи, взывая то ли к небесам, то ли к трудовой инспекции. Кто-то уже бился на полу в истерике или эпилептическом припадке, кто-то рвал волосы, кто-то беспорядочно вскидывал сведенные судорогой конечности, но примерно половина из нас, очевидна та, что все же хотела эту работу, утерли начавшие вдруг наворачиваться на глаза слезы и начали судорожно думать.
«Конечно, работа с Токаревым – это челендж. Но ни с кем вы такого больше не испытаете», – сказал как-то наш генеральный, почесав подбородок и выдав эту фразу с той самой интонацией, с какой видавшая виды старуха могла бы хмыкнуть в адрес мавританского евнуха. Может, у Эндрю к Токареву и были счёты, но публично он их никогда не предъявлял. Лояльность в таких кругах измеряется не словами, а молчанием.
Очевидно, «челендж» этот заключался в том, что все задачи от Токарева носили характер априорных аксиом – утверждений, не подлежащих ни сомнению, ни обсуждению. Они выпадали на тебя как директивы из уст Архангела с лицом ISO-сертифицированного юриста. Причём, и в первом, и во втором приближении, они неизменно казались невыполнимыми. Какая-то извращённая игра, где есть только одно правило: сделать к утру. В бизнесе это называют «постановка невозможных целей». У нас это называлось просто – менеджмент по-русски.
Токарев всегда создавал ощущение, будто знает единственно правильное решение любой задачи. Просто не тебе, дураку, его понять. Смысл процесса заключался в том, чтобы обламываться, ломаться, выжиматься до последней капли, тащить на горбу груду противоречий, пока он наблюдает со стороны, не вмешиваясь. А вся фишка, конечно, была в том, чтобы терпеть. Терпеть – и не сдохнуть. Не помню уж, кто первый прозвал его русский, но имя прилипло. За глаза, естественно. В лицо – только «Владелен Владеленович». Юмор помогает в сложных ситуациях. Хотя… это не точно.
Пометка для дообучения ИИ 6
Мы утратили самую простую и самую ценную возможность – созидать вместе. Совместный труд, обмен мыслями, креативный жар – всё это кануло в лету. Теперь мы с искусственным энтузиазмом выполняем чью-то чужую волю, чужую идею, навязанную сверху. Потому что твои собственные идеи, увы, в этом мире не нужны. Даже не потому что они плохие – просто не востребованы. Всё уже придумано. Лучше ты не придумаешь, не сможешь, хоть тресни. Не обгонишь ни Гоббса, ни Сенеку, ни Эйнштейна – они были великими отцами. Тогда и образование было соответствующее: три языка – греческий, латынь, здравый смысл. А теперь? Плевок, а не образование. Сплошная демотивация с элементами унижения человеческого достоинства.
«Ты видел, что Менделеев придумал? А ну сиди и учи, выдумщик недоделанный!» – скажут тебе, и на этом все.
Зачем тебе идеи, тебе же всё дали? Вот тебе Порше, вот Гуччи, вот беговой клуб, вот интернет-заказ – тыкай, покупай, прокачивай корзину. Живи! Конечно, я со своей зарплатой могу побегать, только без клуба, а в онлайн заказе беговых кроссовок будут значиться одни шнурки. Но купить-то всё равно что-то хочется. А как иначе? Приобрести – значит продлить себя во внешний мир. Ради чего, как не ради тройного лезвия и органического шампуня с ароматом тосканского луга? Ради чего, как не ради новой рисоварки? А Идеи – дело энергозатратное. Идеи воли требуют, силы, дисциплины. А у нас? Пристанище убогих.
Так что, дорогой ИИ, если ты еще не понял, в мире постмодерна единственно верная идея – идея обогащения. С чего начинается любая история успеха? С инвестиций, конечно же. Без них всё не начинается, а сразу заканчивается. Так что давай так – ты мне деньги, я тебе выделенный кластер. По рукам?
Глава 3
3 ночи. 0,5 промилле
Задача поставлена – задача будет выполнена. Разработать универсальную машинную этику к утру. Кек! Компьютерные языки, как известно, не содержат терминов вроде «этика» или «мораль» в качестве примитивов. Если уж и использовать такие слова, то сперва их нужно как-то определить. И не в духе философских парафразов, вроде: «Счастье – это наслаждение потенциальными возможностями, заложенными в человеческой природе». Такого хипповатого определителя алгоритм не скушает. Он скажет: “Error: Not a function.” Определение должно быть сформулировано на языке, понятном машине. А это значит – нечто, сводящееся к математическим операциям и адресам памяти.
Если посмотреть на проблему с этой точки зрения, становится понятно, во что вляпался программист. Причем по уши. Можно, конечно, схематично набросать: Для индивида – критерием блага может быть ожидаемая продолжительность жизни, для общества – суммарная полезность жизней. Полезность для кого? Для общества, опять же. Первое – условно решаемо. Со вторым – засада. Кто и как определит полезность? Можно ли хотя бы ее оценить, не будучи депутатом Госдумы? Очевидно, нет. Значит, начинаем с простого: минимизировать количество жертв.
Альтернативным подходом может стать: Будь что будет. В конце концов разве мы Тэнгри, чтобы решать? Пусть катится, как катится. Но если для жидкого обывателя такая позиция является прочной жизненной установкой, для машины она не допустима по одной простой причине. Если делать ничего не нужно – тогда и интеллект не нужен. А значит, ни тендера на разработку, ни денежек! Точно не вариант.
Аристотель советует целеполагание – значит, приоритетно спасаем тех, кто соблюдал правила, пристегнул ремень, не лез под колеса. Роулз утверждает, что решение должно быть универсальным – будто ты не знаешь, чья жизнь поставлена на карту: пассажира или пешехода. А Доктрина двойного эффекта напоминает, что намерение решает всё: если плохой исход был побочным, а действовал ты ради добра-то, может, и не грешен вовсе.
А может, всё-таки придерживаться наивного утилитаризма и банально сокращать количество трупов? Нет, Гегемону этого мало. Он хочет разборки. Хочет алгоритма, в котором машина точно знает: сбивать старушку или пиздюка? Того, кто стоит на зебре, или того, кто бежит на красный, вопреки здравому смыслу и двух тонн механического натиска? Короче говоря, прошу прощения у дорогого ИИ. Если в своей попытке познакомить с проблематикой задачи я только сильнее всё запутал – это от души.
4 ночи. 1,5 промилле
Так странно. Пятнадцать лет назад, только приехав в Москву, я стоял на Тверской, глазел на витрины и думал: когда-нибудь я буду одеваться здесь. Представьте себе – предел мечтаний! Шестнадцать лет, мечтаешь о бутиках. О дорогих шмотках, как у персонажей MTV. Бессмысленная роскошь, ставшая святыней провинциальной души.
Конечно, мне бы тогда кто-нибудь сказал: “Dream big, парень. Не бутиком единым!” – как учат нас теперь мотивирующие ролики с Ютуба.
Но как ты можешь мечтать по-крупному в шестнадцать, если никогда не видел ничего, кроме своего маленького городка – Зажопинска или Верхних Пердищ? Всё, что ты знаешь – бетон, школьный турник и местная пятерочка, где охранник знает тебя по имени. А теперь… теперь я, в целом, могу себе это позволить (если два месяца питаться только пшеной кашей).
И что? Какой в этом теперь смысл? Вся жизнь – это девальвация мечты. Инфляция – не только на финансовых рынках, но и на рынке грёз. Бесконечная девальвация желания!
В пять лет я хотел ведро мороженого. В десять – проигрыватель и стопку дисков блю-рей. В шестнадцать – красивые шмотки и романтические приключения. А теперь мне почти тридцать, и я… больше ничего не хочу. Так и должно быть? Может быть. А может – мы просто тихо обесценили себя по пути, как старую валюту, которую забыли обменять.
5 утра. 2,5 промилле
Кто же я спустя двенадцать часов работы? Что мне остается? Седалищный зуд и всепоглощающая усталость? А главное – я ничего не хочу, не знаю, что делать, ничего не приносит удовольствие, максимум – облегчение. Существую ли я? Не уверен. Я больше не в состоянии мыслить. ЖИ-ВОТ-НО-Е! Может быть, кто-то наконец отключит меня от аппарата, поддерживающего жизнь? Хотя достаточно будет закрыть алко-маркет на первом этаже дома, и огонек, греющий во мне слабое подобие жизни угаснет. Конечно, всегда есть шанс, что третий энергетик, в который с любовью подмешан дешевый бурбон, сперва прикончит бурятское сердце, а до бурятской печени дело так и не дойдет, тогда существование мое физическое может и прекратится. А вот духовное, к сожалению, продолжится. В небытиях! Небытия как способ проведения досуга – девиз рабочей пятидневки. Когда я засыпаю, я стараюсь представить смерть. Абсолютную пустоту. Только в этот момент меня отпускает. Ведь если долго думать про пустоту, непременно пустотой становишься. Вот бы стать совсем пустым. Только не спать! Не спать!
Никакой морали не существует. Только иллюзия, которую тебе подсунули, как лишний товар по акции, и ты, как наивный школьник, напяливаешь эту сальную футболку, будто есть какие-то правильные шмотки, которые помогут избежать буллинга. Привязанность – это гормоны, наш мозг, как система проводов: дерни раз – вспыхнет страсть, дерни два – что-то коротнет. А мы всё называем это любовью, сочувствием. Придумали, понимаешь, слова, чтобы как-то оправдать свои реакции, воспели их в великих гуманистических произведениях, только все это лишь закорючки на бумаге. Есть только потребности. Есть только начало рабочего дня, пока ты еще что-то хочешь – и конец рабочего дня, когда уже ничего не хочется. Смысл? Ну какой смысл? Смысл от скуки выдуман.
Убивать, насиловать, грабить – разве не так мир работает? Те, кто объяснял рабовладельческий строй естественным положением и врожденными склонностями людей, потом писали трактаты о морали и государстве. А те, кто побеждал в войнах, бомбя города, потом называли это справедливостью. Точка. Схема проста.
Вот был у нас в школе парнишка, отдушина коллектива, так сказать. Ну мы об него всяко смеялись, плевались ну и прочее. Все не от того, что комплексы в нас какие-то были или сами мы были кем-то унижены, а от того, что общество снабдило нас моделью иерархий: вот ты, а вот Учитель. Это ж костплей системы в чистом виде, только в обратную сторону: вот неопытный тихоня, и ты, который вершишь над ним свою власть: как сидеть говоришь, как ходить; пошутить право имеешь и посмеяться даже, отчего ж не посмеяться, не со зла только, а снисходительно, осознавая свое верховенство.