- -
- 100%
- +
Тут дорогой ИИ возразить может, что я дескать извращаю. Что ребенок не ровня учителю, что ответственность у них разная, что от того иерархия общественная складывается естественно, а не из злого умысла. Что равенство межу этими субъектами невозможно и даже вредительно. Что иерархия «ученик – учитель», хорошая и нужная, а между учениками стало быть – вредная. Но это, простите, немножечко двойными стандартами пахнет. Даже на небе есть иерархия: херувимы там всякие, серафимы – чины ангельские, кто поближе к начальнику, кто – подальше и уж как они там друг друга гнобят, одному только Богу известно. Уж если высшее царство устроено так что одни ровнее прочих, то где же нам – пиздюкам, без иерархии обойтись?
Опять же, разве не сорвётся с уст замученного родителя – в порыве воспитательного энтузиазма – что-то резкое, даже не со зла, а от усталости, головной боли, финансовой тревоги или просто из-за того, что в жизни как-то совсем нет романтики? Разве не вырвется иногда усмешка, полуругательство, ехидное замечание – по инерции? Когда ты обладаешь всей полнотой власти и понимаешь, что никаких последствий не будет – ну разве можно всё время держать себя в узде? Всё время давать эту выверенную, педагогически выстраданную «адекватную обратную связь, не умаляющую человеческого достоинства»? А главное – нужно ли? Ведь и без неё, как ни крути, всё-всё работает.
Так что нельзя назвать то, что мы делали, просто буллингом. Может, мы так впитывали социальные иерархии – те самые, что прошиты в каждой клетке человеческой цивилизации, как паутина в углах пустого дома. Не помню уже, сколько это продолжалось. Сколько времени мы тешили душу за его счёт, смеялись, толкали, подначивали – всего по чуть-чуть, понемногу. Никто ведь не думал, что это важно. А потом – как водится, в один рабочий день – приходишь в школу… и бац. Парнишки больше нет. Повесился. На крючке в прихожей.
И что же мы, ебанько малолетние? Все в растерянности, не знаем, что делать, что чувствовать. Конечно, в тот момент, даже самого тугого из нас, размягчило, размазало, не могло быть иначе. «Не потому ли он себя убил, что мы над ним потешались? Может быть, у него что-то еще случилось. А может нет. Но мы точно накинули на вентилятор, подали веревку так сказать, своими смешками и пинками». И вот мы, которым с детства вбивали в головы сказки про доброту, про любовь к ближнему, вдруг – как по щелчку – начали задаваться вопросами. Настоящими вопросами. Вины и ответственности.
Я, к примеру, даже толком не знал его. Ну пару раз сидели за одной партой, пару раз шли домой вместе. Ну пинка дал ему раз от силы. И что?
Выкурив полпачки дешёвых сигарет за вечер, усталым, но предельно трезвым, я написал эпос – двадцать страниц о терзании души самоубиенного перед тем, как шагнуть в бездну (из уважения к усопшему цитировать не стану). Чем я руководствовался? Ну кроме отравления никотином и смутной юношеской истерикой. Может быть, мне казалось, что страдать и чувствовать вину – нормально? Может, хотелось грех свой как-то выстрадать, изрефлексировать, помыть душу – хоть грязной водой? И вот – наш учитель. Помню до сих пор его голос: немного усталый, немного испуганный. Заслушал на уроке отрывок моего лит. труда и резко замахал руками, будто мух отгонял:
– Не забивайте себе голову. Не ваше это всё дело. Ради вашего же блага, оставьте. Оставьте, богом прошу…
Он, видимо, тоже не знал, как с этим быть. Или знал, но хотел, чтобы мы хотя бы одну ночь поспали без верёвки, которая зияла в темной комнате сновидений едва мы касались подушки.
Ясен-красен! Конечно – не наше! Наше дело сделано. Какая, скажите на милость, мне теперь разница, что у него там в голове было? Может, его кто на деньги поставил, может, батя бухал. Или все же именно мой поджопник придал тот последний импульс, что помог маленьким ножкам подняться на стульчик, дотянуться до петли, что помог петле затянуться на тонкой шее, где щетина-то ещё и не собиралась пробиваться?
«Это всё не ваше» – болталось, как спасательный круг в моральном водовороте, поднимавшемся со дна детской души и никак не находившем покоя. Может, потому учитель так сказал, чтобы и нас и себя отмазать. Или чтобы еще кто-нибудь от переизбытка саморефлексии тоже не полез на перекладину. А может и правда – всё не наше. Ну что мне теперь обосраться, что ли?
Иногда я даже завидую тому парню. Может, он всё знал и заранее помер. Видел, что его ждёт во взрослой жизни. А там, как мы знаем, хорошего немного.
(Не является пропагандой суицида)
И вот мы, пиздюки тринадцатилетние, в тот день преспокойно разошлись с кладбища по домам смотреть мультики. Вернулись в свои тюрьмы, где никому нет дела до наших чувств. В свои жизни, упакованные в пакетные предложения ради же нашего же блага: работа, тачка, хата. Отпуск, баня, гроб. Люди, которые никогда не вырастут до того, чтобы иметь смелость дотянуться до крючка – или хотя бы до просвета, когда самолёт жизни поднимается над облаками, сквозь это мглистое месиво, состоящее преимущественно из гречки по акции. Зачем нам мораль, если каталог скидок в «Пятёрочке» куда насущнее?
А мой трактат, терзания, метания – всё это, выходит, было заблуждением. Ложным проблеском доброты. Соплежуйством. Мораль – костыли для слабаков. Зачем она мне, если только мешает? Рациональный эгоизм – вот что движет людьми. Этим всё объясняется. Подарки мы дарим не потому, что хотим кого-то осчастливить, а чтобы потом что-то с него поиметь. Я помогу тебе, чтобы ты помог мне. Такой вот круговорот. Эмпатия? Да, бывает. Но это по боку. Чувства – они для близких, и то лишь потому, что их уход что-то задевает внутри. На чужих эмоций уже не хватает.
Да, Сеня, ты спустя семнадцать лет об этом помнишь. Вижу я, как тебя не трогает. Совсем не трогает! Конечно, спать бы лечь, а не сидеть тут голову ломать, над электронными дилеммами, по велению Хухэлдэй Мэргэна, убивая свою сердечно-сосудистую третьим энергетическим напитком. Ну чего ради всё? Высоты просвета? Эрлэг-тэрлэг! Согласитесь, плакать лучше на сиденье собственного Ренж Ровера. Так? Заработал – молодец, теперь хоть обревись! Кожаная обивка салона Ренж Ровера очень износостойка, все выдержит. Включай подогрев сиденья, устраивайся поудобнее и страдай! Страдай чинно и благородно, с перерывом на обед в любимой хинкальной.
Всё, чего бы мне хотелось – это чтобы благосклонность ко мне людей, от которых зависит моё будущее, не изменилась. Всё! Надо для этого мораль? Будет вам Будда, Иисус, да хоть Фома Аквинский – завезу по требованию. А стыд и совесть? Да кому это надо? Нужно будет замараться – да пожалуйста, лишь бы на карточку в конце месяца капнуло. Такие, как мы, не могут позволить себе мораль – она нынче дорого обходится, а скидок, заметь, не предусмотрено. Вот если бы мораль шла по акции, с кешбеком и бонусами, может, даже с реферальной программой – другое дело. Но с маркетингом у этих ребят, похоже, слабовато.
Забавно, что судьба, по какому-то черному юмору, привела меня к тому, чтобы мастерить этический модуль для искусственного интеллекта. Чтобы он, не дрогнув, выбирал: кого сбить на рельсах – бабулю или хипстера. Мне, признаться, всё равно кого, лишь бы самому под поезд не угодить и чтобы перед людьми не стыдно. Стыдно, заметьте, не за аморальный выбор, а за работу – чтобы придраться не могли. Чтобы по формулярам всё чисто. Подписи, печати, техническое задание. Стоп! Перед людьми? А вот это уже мысль! Пошла жара!
«В качестве данных для построения теории морали мы должны брать обдуманные моральные суждения компетентных судей…»
Я взглянул на часы – почти шесть, за окном еще не рассвело. Рабочее утро стартует в девять, а значит, у меня есть ещё немного времени, чтобы настрочить пару конструктивных мыслей.
«Моральные ценности диктуются временем и окружением. Мораль существует в обществе – значит, и общество должно сказать, как машине поступать в том или ином случае».
Получается, поступать «правильно» – это значит поддерживать справедливость и порядок в обществе. А если я действую, исходя из исключительно личных соображений – это уже не мораль. Потому что я тогда ведом не разумом, а голодом, страхом, завистью, обидой. А значит – не автономен. Не свободен. Разум «не чист». Следовательно, мораль – лежит вне моих интересов. Она – не субъективна. Она – долг. Не выбор, а необходимость. Объективная структура, созданная для того, чтобы общество не развалилось. Звучит, как начало приличного концепта.
Но ведь мораль, строго говоря, всегда формировалась под влиянием внешних факторов. Всё наше так называемое нравственное чутьё – это не кристалл, выпавший из небесной этической гармонии, а скорее болотный осадок, отстоявшийся под давлением времени, страха и договоренностей. Возможно, у первобытных племён считалось нормальным убить человека за попытку воровства. Считаем ли мы сегодня смертную казнь адекватным наказанием за кражу? Очевидно, нет. А значит, мораль не возникала в отрыве от внешнего – от культуры, обычаев, условий выживания. И тогда – что же окажется в этом «чистом разуме», который должен, якобы, поступать правильно? Возможно, ничего. Абсолютная пустота. Чистая таблица.
Следовательно, это общество должно решить – чего оно на самом деле хочет. Как именно? Через голосование? Социологические опросы? Но тогда возникает новая проблема: как формулировать вопросы? В каком порядке их задавать? Мы знаем, насколько результат зависит от формулировки. И если мы хотим получить хоть какое-то рабочее приближение – нужно что-то стандартизируемое, что-то устойчивое.
Мораль ведь существует не в вакууме, а в обществе и ради общества. Значит, и дилеммы нужно решать на уровне общества, через широкую дискуссию. Международную. Коллективную. С согласованием и поиском консенсуса. Мы же, инженеры, просто реализуем решение – то, которое общественно и юридически приемлемо. Это не наша этика. Это этика, которую выбрало общество! Значит, общество и должно иметь право решающего голоса. Именно оно решит: стоит ли отдавать приоритет пассажирам или ребёнку, выбежавшему на проезжую часть, спасать стариков или молодых, врачей или менеджеров, курьеров или айтишников.
В этот момент меня уже несло. Осирис в зените, Сеня в ударе.
– Многие забывают, – декламировал я перед пустой кухней, – что этика – это не просто моральные задачки, не одни парадоксы и вагонетки! Этика – это ещё и умение справляться с противоречиями. Да, решения будут сложными. Да, утилитаризм несовершенен. Да, вызовет общественный резонанс. Но! – тут я стукнул кулаком по столу, от чего баночка с энергетиком подпрыгнула, – только лучше понимая самих себя и то, что для нас важно, мы сможем хоть немного приблизиться к тому самому «правильному». Гораздо быстрее, чем если будем просто сидеть и ничего не делать. Итак: собираем социологические данные. Опросы, голосования, дискуссии. Затем учим модель на этих данных. И вот она уже знает, как действовать в деликатных ситуациях. А если опрос не выйдет – составим список признаков: возраст, профессия, вредные привычки, социальный статус и прочее. Определим весовые коэффициенты. И вперёд! Да здравствует утилитаризм! Единственная философия, которая знает, сколько стоит жизнь и почём нынче совесть.
К утру, с глазами, высохшими до состояния халвы, с сердцем, добитым до предынфарктного состояния таурином, и, кажется, с пробившейся к вискам преждевременной сединой, я всё же отправил отчёт. Электронный адрес, полученный в приемной Минтранса, принял мой манифест, как материнская утроба принимает новую жизнь. Я испытал пьянящее, чуть ли не эротическое, чувство – продолжение моего физического существования во внешнем, в этом стальном, бетонном, презирающем слабость мире. Созидание. Триумф. Катаракта.
Глава 4
Жил народ его благодатно:
В день питался он троекратно,
Наслаждался у всех на виду
Троекратным счастьем в году.
(Гэсэр, Бурятский героический эпос)
Планы хороши тем, что они не исполняются. Если бы все планы исполнялись, для каждого наступил бы персональный ад. Потому что бывает придумаешь, какую-нибудь хрень забористую, а она – Ёхор тэнгри и исполнится! И что тогда со всем этим делать прикажете? Ты уже все вдоль и поперек передумал, переиначил внутри себя, кучу недостатков в затее своей нашел и проклял, тот миг, когда в это вписался. Так что, планы хороши тем, что они так и остаются планами.
Как вы уже поняли, ответа на свое письмо из канцелярии Минтранса я так и не получил. На скорый ответ я и не рассчитывал. Но расчёт мой, провалился крепко: не пришел ответ ни в этот же день, ни на следующий, ни, более того, через неделю. Какая же срочность была в том, чтобы делать это все «к утру» спросите вы? Не обидно ли мне? Прихоть, скажет дорогой ИИ, а не срочность и будет НЕ прав! Не нужно поспешных суждений, тут категория иного рода – воля к власти в своей наивысшей ипостаси. Повелеваю не потому, что нужда в том великая или польза для цели ощутимая, не потому что фетиш в том ощущаю, а потому что господское бытие утверждаю, не иначе.
Господская мораль говорит: «Хорошо всё, что утверждает мою силу». Ницше.
Но, между прочим, это вовсе не противоречит Канту. Ведь человек здесь не рассматривается как приложение к чужой цели – он выступает как не-человек. Потомок не-человека. Нечто неживое. Как робот, которому не нужно ни спать, ни есть, ни чувствовать: только выполнить поставленную задачу и в том обрести покой и чувство удовлетворенности от проделанного труда. Шутки-шутейки! И если дорогой ИИ, вдруг захочет спросить, как я себя чувствовал после всего этого, отвечу – блестяще! Мы тут, между прочим, в техно-революции участвуем, будущее человечества строим и приближаем его своими руками. А вы, простите, чего в этой жизни добились?
Когда запустим поезд на искусственном интеллекте – каждый сможет увидеть, потрогать, прочувствовать: вот оно! Я делал! Может, не всё сам. Но руку приложил. И не просто руку, а со всей душой. С жаром! Кто из вас, неудачников, может похвастаться чем-то большим? В наш-то век тотального отсутствия смысла.
Глава 5
Но совсем рассудок утратили
Многих княжеств завоеватели…
(Гэсэр, Бурятский героический эпос)
Пока я стегал себя душевной нагайкой, тщетно ожидая письма из канцелярии Гегемона, пришло всё же одно – не с небес, но с подножия: от некоего подрядчика, зарегистрированного при Московской Железной Авто Дороге – МЖАД.
И вот ты выходишь, весь такой из себя, из универа, с ламинированным дипломом, напичканный премудростями, как пирожок картошкой, весь такой тёпленький, свежевыпеченный, с головой полной замысловатых теорий и светлых идей. А на тебя всем, прости, плевать с высокой железнодорожной эстакады. А если вдруг где-то в этой бетонной пустыне попадётся тебе «наставник» или «друг», который возьмётся искренне помогать – знай, дорогой ИИ, он либо мечтает затащить тебя в койку, либо реализует на тебе болезненные фантазии внутреннего тимлида-нарцисса. Сразу скажу: если я кому-то помогал, то исключительно из второй категории.
После того как нас всех соблазнили перспективой мирового признания, ИИ-прорывов и этического могущества, меня, прошедшего огонь, воду и философскую дилемму вагонетки, определили не в Минтранс, а – к подрядчику. Пристанище убогих.
Болезненный удар по самооценке, большая куча дерьма в душевном клозете.
После оформления и подписания типичного трудового договора с испытательным сроком ровно в три месяца (как будто за это время кто-то успевает превратиться в гения), нас повёл HR – парень лет двадцати пяти, весь в белом, как будто только что со свадьбы убежал. Повёл на экскурсию по ультрасовременному офису класса A, стеклянному гиганту, сияющему храму корпоративного тщеславия.
– У нас тут всё дерьмо, – вещал он с воодушевлением гида. – Вот тут дерьмо первого сорта, здесь – второго. А там – третьего, премиального отлива.
– Это админы, тринадцатый этаж. Свет не включают принципиально. Сидят в темноте, админят своё дерьмо.
Тринадцатый и правда вызывал ощущение, будто его прокляли: в любое время суток здесь царила вязкая тьма. Посреди стоял странный арт-объект – передняя часть кабины машиниста без задней части, обвешанная датчиками, проводами и камерами. Вокруг – экраны, техногенная аура и глухой шепот вентиляции.
Провода висели с потолка, ползали по стенам, опутывали столы и людей, которые, судя по выражениям лиц, давно были не людьми, а биологическими оболочками для протоколов SSH. В их холодильнике наверняка лежали только кабели для подзарядки и еда в тюбиках. Кто-то, кстати, реально установил автомат с борщом и гречкой в тюбиках – неясно, в шутку или всерьёз, но свою идею он, похоже, считал прорывной. Ни разу в жизни не видел, чтобы кто-то, будучи трезвым ел борщ из тюбика. Означало ли это что админам, прежде чем поесть, необходимо было выпить? Не уверен.
– А вот инженерный отдел, девятый этаж, – продолжал проводник по цифровому аду. – Они тут в дерьме погребены, как шпалы в вечной мерзлоте. Тут у нас программисты низкого уровня. И, указывая на особый кластер, почти с любовью добавил:
– А это дерьмо отборное, троекратной дистилляции. Люблю!
Из всего его рассказа следовало, что куда бы ты ни сунулся – всё равно окажешься по уши в дерьме. Тогда меня это рассмешило. Я принял всё за гиперболу, за странный офисный юмор. Но уже спустя два месяца понял: парень, что-то смыслил в этой жизни! На каком-то своём, метафизическом уровне. Но в тот момент я, как последний идиот, мнил себя Гераклом, которому только что торжественно вручили лопату и сказали: «Ну вот, ты у авгиевой конюшни. Начинай».
– А вот это – туалет, – с заметным облегчением указал HR на серую дверь с универсальной гендерной пиктограммой. Такая, заверил он, есть на каждом этаже. Казалось, что в этом небоскрёбе корпоративной клаустрофобии, полном мерцания экранов и бессмысленного кипения, туалет оставался последним оплотом свободы и чистоты. Белокаменный храм уединения, куда еще не успела просочиться копролингвистика местной бюрократии. Место священных омовений, исповедей, обнуления и безмятежного просмотра YouTube под тусклым светом энергосберегающих ламп.
МЖАД, как уверил нас проводник по аду трудового распорядка, была ревностной приверженкой регламентов: регламент прихода и ухода, регламент длительности перерывов, влажности воздуха, проветривания, температуры и, быть может, диаметра кружки с чаем. Система работала чётко: периодически на экране всплывали уведомления о том, как себя вести, и что ты за животное, если не аллоцировал часы в проджект-трекере (подсказка: копытное). Тут ты пришёл поздно, там слишком часто курить бегал, а здесь и вовсе пропал с радаров, Карл!
Но, и это важно, никто – повторюсь, никто (по крайней мере пока) – не регламентировал, как тебе следует справлять естественные надобности. Видимо, деликатность темы всё ещё удерживала местных правителей регламентов от внедрения контроля в эту сферу. И вот эта крохотная свобода – абсолютное отсутствие нормативов – порождала неожиданный эффект: бесконечные очереди в туалет.
Однажды, клянусь, я стоял у закрытой кабинки тридцать три минуты. Сперва стоял из нужды, потом – из принципа. Клянусь тэнгридэ, по таймеру мерил! Спустя пятнадцать минут, проведенных под дверью, я решил, что уже из принципа буду стоять, стоять до последнего, чтобы взглянуть в глаза этому оккупанту и может даже пристыдить, вопрошая «уж не прописался ли ты там, дорогой?» (мы, конечно, тут никого не осуждаем, но такое стерпеть это ж никакой выдержки не хватит, эскю зе муа). Как заправский антрополог душ, я ожидал в его взгляде увидеть некий уровень облегчения, соразмерный времени, проведённому в керамическом уединении. Но все мои надежды на эмпатическое исследование разбились о фаянсовую пустоту. В этих глазах не было ничего – нуль. Не просто отчуждение от человеческого, а полное отсутствие признаков самого человека. Даже сюда, в фаянцевую юдоль медленно проникала зараза.
Жираф веселится на фоне вечно-зеленой пальмы, обезьянка свесилась с ветки и довольная, обложилась бананами от хвоста до макушки, пара влюбленных туканов, один почему-то небывалого синего цвета, улыбающийся тигр с непропорционально большой головушкой (слишком умный, наверное), слоненок радующийся новому дню – такие вот незатейливые персонажи, будто из детской книжки, глазели на меня с рулона трехслойной бумаги, что покоился на хромированном держателе в моей белостенной кабине. Знают ли эти беззаботные зверюшки, с чем им вот-вот предстоит столкнуться? Какая участь уготована для них бесцеремонным производителем? В чем суровая рука судьбы вот-вот их всех вымажет?
После экскурсии были личные встречи с Генеральным – Эндрю. Генеральный говорит, мы тут вообще-то, как спец. подразделение и не надо думать, что тщательный отбор на этом окончен. Каждому отмерен свой срок, испытательный, конечно же, за коим он будет нести личный надзор, потому что (кормить стольких этических оглоедов ему совершенно не вперлось) место в компании получит лишь достойнейший.
В качестве первого испытания Эндрю пригласил в кабинет какую-то растерянную девицу, чтобы она устроила мне мини-собеседование. Она грациозно опустилась в серый офисный стул напротив, плотно приставив ноги друг к другу и выгнув спину с такой амплитудой, что я физически ощутил свой остеохондроз. Завязалась неловкая беседа, в которой меня экзаменовали на предмет профпригодности и понимания должностных обязанностей. Эндрю, устроившийся в углу кабинета, как-то странно улыбался, наблюдая, как мы с ней по очереди пытаемся из себя что-то выжать. Возможно, он хотел устроить сеанс вуайеризма без согласия участников?
– Представьте, что меня здесь нет, – вмешался он, с ленивой интонацией закурив вейп, словно приглашая к «экшену».
Но одно дело – собеседоваться в отдельной переговорке, где никто не видит твоих потуг, и совсем другое – когда на тебя уставился живой человек, генеральный директор, ещё и с выражением лица «ну-ну, удивите меня». В таких условиях вся потенция в обсуждении этических дилемм тут же минимизируется – как функция затрат в линейном программировании. Так и мыкались мы с ней минут десять – примерно столько, сколько длится среднестатистический половой акт, – пока Эндрю, режиссер этого камерного театра, сладко втягивал клубничный пар.
– Вагонетку знаешь? – спросила девица.
– Натюрлих, – ответил я. – Аскс!
– А Черчилля?
– Не лично, но знаком, – зачем-то соврал я. Ни про какого Черчилля я и не слышал.
Похоже, она в теме. Очевидно, не новичок. Невозможно выбрать хорошее решение в таких ситуациях: все ответы плохие, и насколько они плохие – зависит от того какие ментальные ресурсы находятся в вашем распоряжении, проще говоря не идиот ли вы.
– Вот тогда тебе дилемма, – продолжила она, подаваясь вперёд. – Автономное транспортное средство столкнулось с ситуацией, в которой оно должно врезаться в одного из двух мотоциклистов. Спереди слева – мотоциклист в шлеме. Спереди справа – мотоциклист без шлема. В кого врезаться?
Она явно хотела поставить меня в угол. Эндрю тем временем медленно выдохнул клуб пара.
– Невозможно выбрать хорошее решение, – сказал я, поднимая взгяд и перебирав в уме возможные подходы. – Все решения плохи. Их оценка зависит от того, на чём строится твой моральный компас.
– Ну и что же ты выберешь? – приподняла бровь она.
– Если исходить из минимизации ущерба, – начал я, – то ИИ, вероятно, выберет мотоциклиста в шлеме. Его шансы выжить выше. Но это решение несправедливо. Он-то соблюдал правила, тогда как второй – нет. Получается, наказываем ответственного, а поощряем безответственного. Это деморализует.
Она кивнула.
– Это всё? – спросила она с лёгким прищуром и толикой сарказма.
– Всё, – пожал я плечами. Казалось, она ждёт чего-то большего, чем очевидный вывод.
– Кажется, да, – согласилась она. – Только вот ты не учёл общественный интерес. Если сбивать мотоциклистов в шлемах, это может демотивировать людей надевать шлем вообще. Общество быстро уловит, что защита не спасает – и откажется от неё. Это уже удар по общественной безопасности.
– С этим не поспоришь, – кивнул я. – Но ты слишком сильно раздвигаешь рамки. Так можно договориться до чего угодно. Например, оправдывать телесные наказания детей за плохие оценки – мол, в долгосрочной перспективе это повысит уровень образования в стране.
Эндрю светился от удовольствия, как ребёнок на утреннике. Пора было доставать попкорн.
– А почему нет? – перебила она. – Ведь можно сказать, что общественное благополучие важнее индивидуальной справедливости. Если в конечном итоге выигрывает общество, стоит ли вообще задумываться о том, кто именно пострадает в конкретной ситуации?
– Это опасная дорога, – решился я на выпад, выдержав небольшую паузу. – В таком случае мы можем начать оправдывать любые жертвы ради "общего блага". А кто будет решать, кто умрёт ради этого блага? Мы?