- -
- 100%
- +
«Что далее? – продолжал я. – Почему мне не предложили уехать из города в отпуск, например? Это вопрос, на который стоит поискать позже ответ. Далее, может, надо было вынести из дома всю технику с телефонами? Но это же бред. Они тогда и телевизор заберут. Ведь нельзя проводить обыск, ничего не изъяв. Так это не делается. Опять же, я не могу быть и работать без своего телефона. Что ещё? – продолжал я. – Но почему меня оставили в городе? Ведь многие знали, что придут ко мне с обыском, – снова поток мыслей вернул меня к этому вопросу. – Знаю людей, которым так помогали и спасали их от последствий. Да какой там, вообще не доводили до них. А мне такой возможности не предоставили. Это неспроста. Артём, остановись. Надо собраться. Проанализирую после свои догадки. Это надо всё проверять и сопоставлять. Сейчас переключайся на более важный процесс. Чего нельзя делать при обыске: первое – нельзя никого оставлять из оперативников одних в комнатах. Понятые – их люди, им веры нет. Они потом скажут всё, что нужно следователю, а не так, как оно было на самом деле. Второе – надо попросить Настю, чтобы она внимательно следила за каждым. Далее – не подписывай, пока не прочтёшь от начала и до конца документ. Особое внимание – к описанию предметов, которые будут изъяты, всё должно совпадать. Это важно, я помню. Четвёртое: выдохни уже наконец, расслабься, твоя трясучка, пусть даже лёгкая, она заметна. Ты не должен показывать свою слабость. Жалость не вызывать, они тут не за этим. И главное – пойми, Артём, все эти люди – твои враги, у них нет цели помогать. Да, да, я знаю, очень хочется, чтобы было всё по-другому, но нет, реальность иная». Я говорил в своих мыслях так громко, что боялся – кто-то сможет их услышать.
«Вроде всё проговорил. План хороший, его и держись, – дал я себе установку, – это поможет сохранить самообладание».
Единственное, о чём тогда не подумал, – позвонить адвокату. А с другой стороны, как это возможно сделать? Ведь телефоны под изъятие. Да и звонки совершать не разрешено. Есть у меня такое право или нет, никого это не волнует. Когда в квартире четыре опера, плюс двое их понятых и следователь, что ты им скажешь? Начни говорить о своих правах, и в лучшем случае тебе улыбнутся в лицо, а в худшем – заломают руки под видом того, что ты начал оказывать противодействие. Надо это понимать и взаимодействовать со всеми с учётом обстановки.
Следователь продолжал методично заполнять протокол, а его ручка также скрипела по бумаге. В этом звуке мне слышалась вся абсурдность момента – взрослые мужчины играли в какую-то странную игру, где бумаги были важнее людей. Он переспрашивал мои данные, хотя прекрасно знал их наизусть – этот ритуал казался бесконечным.
В зал вошла Настя. Не торопясь, с невозмутимым лицом. Ни тени паники в глазах, только легкая усталость в уголках губ. Она прошла к холодильнику, движения точные, выверенные годами привычки. Достала детский завтрак, поставила греться.
Она стояла ко всем спиной, опершись ладонью о кухонную столешницу. Глаза были прикованы к микроволновке, которая с монотонным гудением вращала в своем нутре посуду, бомбардируя её микроволнами.
Этим утром Настя выбрала облегающие спортивные шорты – они выгодно подчеркивали выпуклые ягодицы и тонкость талии. Обтягивающий белоснежный топ плотно облегал грудь, а накинутая на плечи красная олимпийка (так и не застегнутая) добавляла образу дерзкой небрежности.
Выглядела она на грани допустимого – достаточно сдержанно, чтобы не вызывать открытого осуждения, но достаточно провокационно, чтобы притягивать взгляды всех присутствующих.
Оперативники старались не смотреть, но украдкой всё же бросали жадные взгляды. Молодые парни – им бы в другом месте и в другое время глазеть на красивую женщину. Но сейчас они делали вид, что оценивают оперативную обстановку. Смешно.
Я же наблюдал за женой без стеснения. Как её ягодицы играли мышцами при каждом движении, как бедра напрягались, когда она переминалась с ноги на ногу. В голове началась странная война – между трезвым осознанием происходящего и животным желанием, разожжённым её утренним нарядом.
Рациональные мысли носились, как степные всадники, пытаясь подавить всё лишнее. Но сексуальная энергия Насти оказалась сильнее – даже в этой абсурдной ситуации моё тело напоминало, что я прежде всего мужчина.
«О чём ты думаешь, идиот? Сейчас не то время, чтобы думать о низменном…» – подумал я, и мои уголки рта слегка растянулись в улыбке. Но взгляд по-прежнему оставался на её аппетитных бёдрах. «Она сейчас повернётся, – продолжил я фантазировать, – и тогда станет отчётливо виден тот прекрасный и выразительный треугольник, который автоматически расширит горизонты воображения не только у меня, но и большинства присутствующих. Это я на тот случай, если не все здесь гетеросексуальны». Я зажмурил глаза, сжал зубы – скулы напряглись. Тонкая боль во рту отрезвила меня, остановив разгулявшийся поток похотливых мыслей.
Печь прозвенела. Настя проверила температуру еды привычным движением – губами к ложке. Я видел, как сжимаются ее пальцы на ручке ложки, единственный признак напряжения.
– Настя, – сказал я четко, – следи, чтобы никто не ходил по комнатам один.
Она кивнула. Просто «хорошо», без лишних слов. Моя стальная женщина. В этот момент я понял, насколько она сильнее меня. Меня ещё трясет от адреналина, а она уже переключилась на сына.
– Можно разбудить ребенка? – спросила она и посмотрела на следователя. Тот кивнул, отправив сопровождающего.
Сердце сжалось: «Мой мальчик увидит этих людей в нашем доме. Этих чужаков, которые роются в наших вещах. Хоть бы не запомнил. Хоть бы…»
Раздался топот маленьких ног. На своем трехколесном коне влетел главный командир этого дома. Настя ловко извлекла его из седла и усадила за специальный детский столик. Он сразу взялся за ложку – серьезный, деловитый.
– Молодец, – прошептал я. Гордость распирала грудь. Вот он, мой смысл. Настя стояла рядом, создавая своим телом защитный круг. Она смотрела только на него, игнорируя весь этот цирк.
А оперативники продолжали свое дело. Бумаги шелестели, шаги гулко раздавались по квартире. Но в этом углу кухни, у детского столика, был островок нормальности – мама и ребенок, завтракающий кашей. Последний бастион прежней жизни.
Следователь наконец закончил со своими документами и попросил оперативников приступить к проведению следственного действия. Я тут же предложил:
– Давайте мы со Стасом Геннадьевичем осмотрим детскую комнату вдвоём, чтобы потом туда смогла уйти супруга с ребёнком, а вы начинайте при ней осмотр кухни и зала. – я смотрел на следователя в ожидании его одобрения.
– Делайте, – согласился он.
В спальне всё пахло детством. Игрушки под кроватью, цветные карандаши, разложенные на маленьком столике, рядом с ними листки бумаги. Некоторые уже запечатлели на себе фантазию ребёнка – как он видит этот мир, а остальные были чистыми, как будущее, которое он сам будет строить.
Внимание Стаса привлёк единственный шкаф в комнате, формой напоминающий букву «Г», расположенный слева от входа. Он подошёл к основным раздвижным дверям, остановился, упёр руки в боки – его пальцы растопырились. Поза, в которой смешались и готовность к действию, и скрытое раздражение. Я стоял рядом в ожидании его решения: «Интересно, какое удовольствие ты получишь от осмотра детских вещей?» – промелькнула ироничная мысль в моей голове.
Спустя несколько секунд молчаливого простоя у шкафа, Стас посмотрел на меня своими сверкающими глазами, наполненными детской отвагой, смешанной со взрослой решимостью – рождённой в его сознании исключительно правом, данным ему по закону, а не по свойству характера: «Чего ждёшь? Открывай…» – сказал он ровным голосом на выдохе, показывая таким образом своё превосходство надо мной.
Слова ударили меня словно обухом по голове. Такой постановки вопроса я не ожидал: «А ты сам-то не можешь руками подвигать?» – мысленно возмутился и посмотрел на Стаса. Не отрывая взгляда от его лица, немного кивнул головой в левую сторону, показывая лёгкое удивление и одновременно своё согласие выполнить его команду. Левой рукой отодвинул дверцу шкафа в левую сторону, открыв доступ к его содержимому.
Стас, продолжая изображать уверенного оперативника, сказал с командирской ноткой в голосе: «Так, ну что тут у нас?» После присел на корточки и приступил к осмотру с нижних полок. Он запускал руки под аккуратно сложенную одежду, проверяя, не спрятано ли там под бельём то, что может его заинтересовать. Его ладони, которые не видели мыла как минимум со вчерашнего вечера, прикасались к подгузникам, чистым полотенцам, носкам – ко всему, что носит мой сын.
После осмотра я проводил Настю в спальню – пусть там переждут этот кошмар. Настоящая работа началась в зале – здесь стоял массивный шкаф с нашими гаджетами, документами, флешками.
Казалось, они заберут всё – вплоть до зарядных устройств. В эпоху цифровых технологий обыск, надо признать, стал другим – теперь доказательства помещаются в карман, но последствия так же необратимы.
Перед тем как всё положить в один мешок и опечатать, оперативник Стас сказал:
– Подождите, дайте мне этот телефон, – и указал на смартфон супруги.
Следователь рукой подвинул его в сторону опера, давая понять, что разрешает, и с деловым видом продолжил заполнять протокол обыска, описывая изымаемые предметы.
Стас взял гаджет супруги и направился к ней в спальню. В это время я занимался перебиранием документов в шкафу, показывая их понятым и оперативнику, который стоял рядом со мной.
Краем уха услышал разговор Стаса со следователем про телефон. Это меня смутило. Я озадачился: «А зачем ему понадобился телефон моей супруги и почему он пошёл к ней в спальню? Здесь что-то не так…» – подумал я.
Тут же остановился с документами и сказал, что мне надо к Стасу Геннадьевичу. Не дожидаясь какого-либо ответа от присутствующих лиц, направился в спальню.
– Анастасия, скажите, а какой у вас на телефоне пароль? Мне убедиться кое в чём, здесь же при вас, – обращался Стас к моей супруге.
– Я думаю, что вам надо обратиться к Артёму, он знает мой пароль, – ответила она.
– Стас Геннадьевич, – вмешался я в разговор, – ну мы же с вами всё прекрасно понимаем и знаем… Зачем спрашивать пароль? Не стоит этого делать.
– А ты скажешь пароль от телефонов своего и супруги?
– Стас Геннадьевич… – растянуто сказал я и слегка улыбнулся, давая понять, что пароли к гаджетам я не сообщу.
– Всё понятно с тобой, – тихо сказал он, глядя на потухший экран телефона. Гаджет безжизненно лежал в его правой руке.
Ощущая беспомощность – в этой ситуации, впрочем, как и в жизни – он сжал губы в тонкую ниточку и прошептал то, что сам счёл грозной фразой:
– Я всё равно тебя посажу. Надолго. Ты будешь сидеть и просить о пощаде.
Не решившись встретиться со мной взглядом после этих слов, он резко развернулся и быстрым шагом пошёл в зал.
Положив телефон на стол рядом со следователем, громко сказал: «Опечатывайте!»
Страшно не было, но неприятно – это точно. Мне даже хотелось рассмеяться ему в ответ. Не из-за надменности, нет. Просто, когда хорошо знакомый человек пытается напугать тебя, злобно сверкая глазами, его угрозы почему-то перестают восприниматься всерьёз. Это какая-то защитная реакция – смеяться над тем, что должно было испугать.
В целом, мероприятие под названием «обыск» прошло относительно спокойно.
Все формальности были выполнены без эксцессов.
– Ну что, выдвигаемся? Продолжим наше увлекательное дело в вашем управлении, – сказал незнакомый мне оперативник.
– А у меня есть выбор?
– Нет, – и он улыбнулся в ответ.
ГЛАВА 2 ИСПЫТАНИЯ ОБЫСКОМ НА РАБОТЕ
Каково было моё удивление, когда на улице я увидел ещё сотрудников, которые должны были обеспечивать силовую защиту. Все вооружены и одеты в камуфляж. Их лица спрятаны под масками, видны одни глаза. У всех рации. Из них вырываются какие-то неразборчивые звуки. Прямо как в кино.
– Вот это круто. Неужели я такой опасный, что понадобилось столько народу? – сказал я. – Вы тут прямо аншлаг собрали. Похоже, полдома в окна наблюдают.
– Пусть смотрят, это их дело, – ответил мне Стас, который шёл рядом со мной.
– Да у вас тут несколько машин и все полны людей. Ух, как круто.
– Ты же понимаешь, что так надо и положено.
– Нет, не понимаю. Со мной можно было и по-другому. Я адекватный и многое понимаю и знаю.
– Вот именно поэтому здесь так много людей, – резко ответил Стас.
Меня всегда такое шоу удивляло. Вспоминаю, как нас тоже заставляли брать с собой на обыски людей из специальных силовых подразделений. Иногда доходило до смеха, когда задерживали молодых парней-компьютерщиков, которые дальше своего ноутбука и туалета не заходили месяцами. А тут люди с автоматами да в масках. По-моему, это всё комично выглядело.
Но всё это было мелочью по сравнению с визитом кинологов. Этих с их собаками старались тоже привлекать даже на компьютерные дела – видимо, чтобы оправдать бюджет кинологической службы и не дать псам разлениться. Ведь им абсолютно всё равно, где рыскать: хоть в серверной, хоть в спальне.
Данные воспоминания я наложил на свою ситуацию – и меня передёрнуло от представления, что в моей квартире могли бы носиться лохматые овчарки с немытыми лапами, суя мокрые носы в постельное бельё и оставляя грязные следы на паркете…
«Странно, что ко мне не прислали этот цирк, – вдруг осенило меня. – Хотя… наверное, у них просто нет своего собачьего зоопарка». Эта мысль почему-то вызвала горькую усмешку.
Настя осталась одна в опустевшей квартире, где ещё витал тяжелый дух чужого присутствия. Ее состояние можно сравнить разве что с тем, когда после шторма ты остаешься среди разбросанных волнами обломков – вокруг привычные вещи, но всё перевернуто с ног на голову. Чужие руки перерыли шкафы, оставили после себя запах дешевого одеколона и ощущение насильственного вторжения в самое личное.
Она стояла посреди гостиной, механически поправляя сдвинутый ковер. Руки сами искали занятие – то поправляли вазу на столе, то гладили спинку дивана, будто успокаивая испуганное животное. Слезы подступали к горлу, но не вырывались наружу – она знала, что сейчас нельзя, что нужно держаться ради маленького человечка, который смотрел на нее своими огромными глазами, ещё не понимая, почему мама так странно себя ведет.
«Что будет дальше?» – этот вопрос звенел в её голове, как натянутая струна. Отсутствие телефона, обычно раздражающее, сейчас казалось милостью – не надо никому ничего объяснять. Не надо слышать этот притворно-сочувственный тон родственников, эти шепотки за спиной соседей. Она представляла, как завтра будет идти по двору, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов, как мамы у песочницы резко замолкнут при ее приближении…
Сын внезапно врезался ей в ноги на своем велосипеде, вырвав из тягостных раздумий. Она подхватила его, прижала так крепко, что он заворчал. Его теплый детский запах, знакомый с первых дней жизни, стал единственной опорой в этом рухнувшем мире. «Ничего, мы справимся», – прошептала она, целуя его пухлую щеку. Губы сами сложились в улыбку, когда мальчик, вырвавшись, снова помчался по коридору с победным криком.
Настя смотрела ему вслед, и впервые за этот день в груди что-то дрогнуло. Этот маленький водитель трехколесного танка, не ведающий о бедах, стал ее якорем. «Вот и молодец, – сказала Настя, – езжай, завоевывай территорию». Она взяла ведро и тряпку – теперь война будет за чистоту. За то, чтобы вымыть каждый угол, где ступала нога непрошеного гостя. Чтобы вернуть дому его душу.
А там… А там будет видно. Главное – мы вместе. И пока крутятся колесики этого детского велосипеда, пока звучит его смех, жизнь продолжается. Даже если завтра снова придется столкнуться с чужими взглядами и шепотами. Даже если… Но об этом она подумает завтра. Сегодня нужно просто вымыть полы.
Я вместе со своими сопровождающими вышел из двора на улицу, где были припаркованы рядом с моим служебным автомобилем машины приехавших ко мне «гостей».
С каждым шагом в моей голове отливались тяжёлые мысли: «Вот утро, солнце, я в костюме, мой портфель, машина, ожидающая меня – всё как обычно, как всегда». В груди немного защемило, почувствовался лёгкий укол в животе: «Но сегодня всё будет иначе. Не так…» – и холодок пробежал по позвоночнику.
Мы остановились с правой стороны моей машины. Я повернулся к Стасу и сопровождающим боевикам:
– Как поедем?
– Давай на твоём, – он ткнул указательным пальцем в багажник, – поеду я и ещё двое, вот эти с автоматами.
Я посмотрел на его ноготь, который побелел от сильного прижатия – там отчётливо сияла чёрной полоской, отделяющей подушечку пальца от ногтевой пластины, забившаяся грязь.
– Понятно, – медленно и с растяжкой сказал я.
Окинул оценивающим взглядом двух молодых парней в масках. Они одеты в камуфляж, под которым, наверняка, скрывается лёгкий бронежилет и, конечно, оружие. Выглядят они устрашающе. Чувствуешь себя каким-то особо опасным преступником в их компании.
В такие моменты зрители, как мухи, подлетают семьями к окнам и внимательно рассматривают происходящее. Кто там стоит, какие надписи на спинах людей в форме? Кто-то скажет: «О, ужас – это ФСБ, они задерживают нашего соседа. Это чего же такого он натворил, что его уводят такие люди? С кем мы живём в одном доме?». Есть и такие, кто резко выходит на улицу погулять с собачкой или котиком. Мамашки с колясками подтягиваются. Интерес человеческий к чужой беде обладает особым магнетизмом. О, как же прекрасно то чувство опасности, которое не затрагивает тебя. Холодок по телу, который сменяется теплом понимания, что ты здесь просто зритель, а участник – другой человек, подобен лёгкому наркотику. Как же от него отказаться? Будем смотреть, чтобы потом рассказать дома за столом остальным, кто ничего не знает. Сплетни, сладкие сплетни, они так помогают скрасить серые будни жизни.
Перед тем как нам всем поместить свои тела в машину, возникла неловкая ситуация: кто сядет на переднее сиденье? Вроде бы вопрос-то плевый, но сегодня – не тот день. Что раньше было простым и понятным, теперь ставится под сомнение. Появилась дополнительная сложность: надо согласовывать элементарные вещи с теми, кто мне противен.
Я сморщил лицо в гримасе напряжённой сосредоточенности – немой сигнал, что сейчас мои мысли погружены в прошлое. В этот момент перед внутренним взором проносились обрывки воспоминаний, словно кадры старой киноплёнки: «По опыту мы всегда делали так: подозреваемый на заднем сиденье между двумя сотрудниками, а старший группы – на переднем».
Мой взгляд невольно опустился на брюки с наглаженными стрелками: «Ну нет. Только не в моём случае. У меня костюм, рубашка, всё начищено, а меня сейчас среди этих оперов? От которых идёт душок немытого тела, которое вспотело то ли перед обыском, то ли в ходе него?»
Пальцы на правой руке невольно сжались в кулак, придавая решимости планируемым действиям: «Надо проявить принципиальность. Молча занять переднее сиденье и всё, точка».
Как задумал, так и поступил. Открыл переднюю дверь пассажира, поставил свою сумку на пол, после удобно расположился на сиденье. Головой не крутил, интереса не проявлял – нельзя было показывать свою слабость. Только решимость, хотя бы в этом. Это не наглость – это характер.
«Так, вопросов у присутствующих не возникло, мне это нравится, – подумал я. – Значит, ещё пока побаиваются. Нерешительные парни. Не знают до конца, чем может дело кончиться, раз молча позволили сесть в более комфортных условиях».
Перед тем как поехать, водитель Евгений обратил внимание на то, что нет одного автомобильного коврика заднего ряда.
– А где коврик? – возмущённо спросил он. – Вы куда его дели?
– Не знаю, – ответил человек с автоматом и в маске.
– Но был утром здесь, а сейчас его нет! Зачем вы его убрали? – продолжал возмущаться Женя.
Ситуация стала накаляться. Сотрудник в маске начал нервничать. Ведь его обвиняют в краже коврика. Кому это понравится?
– Слышишь? Угомонись! – возмутился он. – Я сейчас тебе коврик такой найду – за машиной побежишь. Езжай давай!
– Женя, не обращай внимание, найдём твой недостающий коврик. Не накаляй обстановку, не время и мы не в том положении, – вмешался в диалог я.
Евгений что-то пробурчал невнятное и запустил двигатель. В его глазах сверкала злость. Он понимал, что теперь покупать утраченную вещь придётся ему за свой счёт.
Его строгий взгляд был готов расплавить лобовое стекло, но тогда ему также пришлось бы его покупать за свои деньги. Зрачки резко дёрнулись налево, в сторону выезда из парковки: «Мудаки, блин. Зачем коврик-то трогать? Ну сидели в машине, охраняли меня, но пакостничать-то зачем?» – мысленно возмущался Женя. «Крутые, что ли? Почувствовали себя на вершине…»
– Не борзей! – снова заявил о себе сотрудник в маске.
Видимо, эта ситуация возмутила его не меньше, чем Женю. Но по-своему.
Евгений дёрнул плечами от испуга, подняв их вверх. После чуть придвинулся к рулевому колесу, бессознательно отдаляя себя на безопасное расстояние от сидящего сзади возмущённого оперативника. В его голове метался вопрос: «Я что, всё это сказал вслух?» «Нет. Такого не может быть, я же не сумасшедший», – мысленно успокоил он сам себя.
– Мы всё поняли, – вмешался я в разговор. Решение ответить за Женю появилось от ощущения, что он мог сказать грубость. А это было бы лишним. Сегодня мы оказались в позиции загнанного зверя – лапы в капкане, зубы бесполезны, а охотник целится между глаз. Как же тут не быть сговорчивым?
Тем не менее, недовольство Жени висело в воздухе плотной пеленой на протяжении всего пути. Он сидел за рулем своего служебного автомобиля, сжимая баранку так, будто хотел выжать из нее все соки. Его пальцы нервно перебирали кожаную оплетку, губы были плотно сжаты, а взгляд уперся в дорогу с таким выражением, словно асфальт перед нами был виноват во всех бедах этого мира.
Я наблюдал за городом через боковое стекло, и в этом новом статусе – статусе задержанного – привычные уличные сцены обрели странную глубину. Люди на остановках казались теперь не просто фоном, а живыми иллюстрациями той нормальной жизни, которая для меня внезапно оборвалась. Женщина средних лет в потертой куртке листала телефон, изредка покусывая нижнюю губу – наверное, читала важное сообщение. Молодой парень в дешевом костюме нервно поглядывал на часы – опаздывал на собеседование или на свидание? Пожилой мужчина с авоськой, полной продуктов, медленно шел вдоль тротуара, и я вдруг с неожиданной остротой осознал, что все эти люди живут своей обычной жизнью, со своими маленькими радостями и проблемами, даже не подозревая, что прямо сейчас мимо них проезжает человек, у которого только что отняли всё. Но он ещё этого не понял.
Мои мысли лихорадочно метались, пытаясь проанализировать ситуацию: «Всё ли я сделал правильно во время обыска? Не упустил ли чего?» – особенно беспокоили электронные устройства – телефоны, флешки, компьютер. «Что они там планировали найти? Переписку, конечно. Но какую именно?» – мозг судорожно пытался воспроизвести содержимое своих гаджетов, но память услужливо подсовывала лишь обрывки – рабочие переписки, обсуждения проектов, какие-то бытовые мелочи.
«Даже если я что-то и удалял, для этих ребят восстановить информацию – пара пустяков. Я ведь и сам не раз проделывал такое, находясь по ту сторону баррикад. Точнее – давал команду проделывать данную процедуру». Мой мозг тут же нарисовал картину: вот изъятые телефоны лежат на столе, кажущиеся безжизненными, пока их не подключают тонкими проводами к серверному блоку. Экран монитора вспыхивает синим, курсор мигает в строке команд – чьи-то пальцы уже печатают запрос, короткий и неумолимый: восстановить удаленные файлы.
Где-то в недрах памяти гаджетов шевелятся обрывки данных, цифровые призраки, которые я тщетно пытался похоронить. На экране ползет прогресс-бар – сначала робко, потом все увереннее, заполняя белое окно свидетельствами, которые уже нельзя отменить.
За этим процессом наблюдает пара глаз – неподвижных, лишенных мигательного рефлекса. Очки на переносице ловят блики монитора, искажая отражение так, что кажется – в комнате не один, а двое, трое, множество свидетелей.
Мне вспомнились недавние стройки и госзакупки, которыми я занимался, будучи замначальника по тыловому обеспечению. Сколько было телефонных переговоров, сколько сообщений в мессенджерах – организация аукционов, согласование поставок, контроль за сроками… Технически ничего противозаконного. По спине пробежал холодок. Ведь при желании любую переписку можно трактовать как угодно. Особенно если за дело берется «лингвистическая экспертиза».
Я представил, как усердный эксперт-лингвист из их системы склоняется над моими сообщениями, старательно выискивая между строк то, чего там никогда не было. «Нужно ускорить процесс» – это явный намек на сокрытие следов. «Договорились» – это несомненный признак преступного сговора. Даже безобидное «цвет – синий» при должном усердии можно представить как зашифрованный код. Шутки шутками, но именно так и работает эта система, когда нужно «найти» доказательства.