- -
- 100%
- +
Женя резко затормозил перед внезапно загоревшимся красным светом, и я невольно вжался в сиденье. В этот момент до меня с особой ясностью дошло: пока они не знают точно, что искать, у меня ещё есть время. Но эта мысль не принесла облегчения – я слишком хорошо знал, на что способна система, когда решает докопаться до человека. Найдет всё. Даже то, чего не было.
Но, по воле Всевышнего, буквально накануне перед тем как произошёл этот обыск, я продал все свои старые телефоны. Покупатель был очень доволен, поскольку он их получил за минимальную цену. Теперь мне представить страшно: если бы тогда пожадничал и решил подождать другого, согласного на более высокую цену, потерял бы всё.
Фонтан воображаемых событий заиграл яркими красками. Вот ликующие оперативники, нашедшие на полке среди полотенец старые телефоны. Вот их восторг от переписки, где масса информации, позволяющей возбудить ещё пару уголовных дел. Ведь там – мои мысли, планы и решения, договорённости и отказы. Всё записано и сохранено в памяти.
Бравые доклады Стаса начальству: «Мы сделали это. Было несложно», – и так далее. «А вот ещё посмотрите, что у него есть… А здесь он говорил про вас… А тут договаривался…»
Я медленно повернул голову, бросив взгляд на Стаса. В сознании с облегчением пронеслось: «Не судьба тебе воспользоваться этим козырем» – и глаза блеснули лучиком маленькой победы.
Зелёный свет светофора замерцал, словно давая знак: это не мой крест, не мой путь. А с тем, что есть – справлюсь.
В животе приятно защемило – смесь облегчения и странного восторга от осознания отвергнутой возможности. Даже адреналиновая дрожь от недавних событий смягчилась, превратившись в тёплую волну. Я мысленно схоронил это ощущение в самой глубине памяти – слишком редко жизнь дарит такие моменты чистого, почти детского ликования перед лицом избегнутой беды.
Не прошло и минуты после пережитого чувства радости, как меня снова накрыло непреодолимым желанием продолжить анализировать своё поведение во время обыска. «Итак, – подумал я, – берём за основу собственный многолетний опыт в области проведения подобных мероприятий. Когда тебе предъявляют постановление, ты должен его внимательно прочесть и понять, в чём тебя подозревают. Я этот пункт выполнил на тройку. Хорошо, идём дальше. Второе: не оказывать сопротивление и ни в коем случае возмущаться. Это ухудшает положение и никак не помогает делу. Спокойно открываешь дверь и требуешь присутствие понятых. Никто без этих людей в квартиру не должен заходить. Этот пункт был выполнен на отлично. Хорошо, идём дальше. Просить присутствие адвоката. В моём случае это вряд ли помогло бы. Потребовать-то можно было, но следователь настрого запретил пользоваться телефонами. В этом случае ты просто обязан подчиниться. Да, закон на твоей стороне, но ведь ты один против толпы недовольных правоохранителей, а значит, в проигрыше. Хорошо, что мне не надо было требовать адвоката. Значит, в целом моя реакция на всё была адекватной», – подытожил я.
Женя выехал на прямую дорогу, где не было много машин, я повернул голову в его сторону и спросил:
– Как у тебя дела? Что нового с утра случилось?
Он с удивлением посмотрел на меня и широко улыбнулся.
– Как вам сказать, было кое-что утром, надеюсь, всё скоро закончится.
– Конечно, закончится – это неизбежно. Да вот только в чью пользу – вопрос, – с грустью в голосе сказал я.
Волнение накатывало волнами, сжимая горло и заставляя ладони слегка потеть. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и мысленно приказал себе: «Соберись, черт возьми! Это только начало. Впереди ещё обыск в кабинете…» Внезапно в голове вспыхнула новая, куда более тревожная мысль: «А если они решат перевернуть всю контору?» Представил, как оперативники ворвутся в наше уютное здание, как коллеги будут смотреть на меня широко раскрытыми глазами, как по коридорам поползут шепотки: «А я всегда подозревал…», «Казался таким порядочным…». «Нет, это уже паранойя», – резко оборвал я сам себя, но неприятный осадок остался.
Мои пальцы автоматически потянулись к часам. Солнечный луч, пробившийся сквозь грязноватое стекло автомобиля, на секунду ослепительно вспыхнул на жёлтом циферблате, превратив стрелки в огненные линии. Но машина сменила ряд, и моя рука снова погрузилась в прохладную тень. «Время ещё есть», – отметил я про себя, чувствуя, как учащенный пульс постепенно приходит в норму.
Мысленно вернулся к анализу только что пережитого обыска дома. В голове четко всплыло правило номер три, выученное ещё в институте: «Проверяй каждую строчку в протоколе». Не просто «планшет черного цвета», а обязательно с серийным номером, с точными идентификационными признаками – царапиной на задней панели, наклейкой производителя, любыми отличительными чертами. Я скрупулезно проследил за этим – все листы подписаны, все описания точны. Маленькая победа, но в нынешней ситуации и такие важны.
Четвертое правило всплыло в памяти само собой: «Никаких конфликтов». Если перегибают – обращаешь внимание понятых и членов семьи, фиксируешь нарушения, но без эмоций. В моем случае, к счастью, это не понадобилось – все были предельно корректны, даже как-то неестественно вежливы.
«Хотя бы за это спасибо», – мысленно поблагодарил я их и неожиданно для самого себя почувствовал, как уголки губ сами собой потянулись вверх в легкой улыбке.
Машина резко повернула направо, и я невольно схватился за подлокотник. Совсем скоро приедем. И тут мысли, словно испуганные птицы, резко переключились на Настю. «Как она там, одна в опустевшей квартире? Без телефона, без компьютера… Только этот дурацкий телевизор с его бесконечными ток-шоу. Что сейчас творится в ее голове? Наверняка задается вопросом: „За кого я вообще вышла замуж?“»
«Стоп! – резко оборвал я себя, чувствуя, как сжимается желудок. – Не надо накручивать. Я не преступник. Всё разрешится».
Но рациональные доводы плохо помогали против этого навязчивого страха, который тихой змейкой заползал в самое сердце.
Я вспомнил её руки – спокойные, точные в каждом движении, когда она готовила завтрак сыну, накладывала еду в тарелку, будто это был обычный день, а не начало кошмара. Её голос, когда она отвечала оперативникам, звучал так же ровно и чётко, как эти утренние движения – ни на полтона выше, ни на секунду медленнее.
Вот кто оказался настоящим героем этого дня. Не я, не те, кто шипел и спорил – а она, стоявшая посреди кухни с прямой спиной и ясным взглядом. Как будто все эти годы обычной жизни были лишь подготовкой к этому часу, и теперь она демонстрировала выучку, достойную лучшего спецагента.
Ни одной дрожи в пальцах. Ни малейшего трепета в голосе. Только холодная, отточенная выдержка, словно она превратилась в глыбу льда посреди этого безумия.
Я видел, как оперативники переглядывались. Их лица выражали не раздражение, не злость – а неподдельное изумление. Они явно ждали другого: слёз, мольбы, может быть, даже истерики. Но столкнулись с чем-то, что не укладывалось в их представления о человеческой природе. И это, возможно, пугало их больше, чем любая агрессия.
«Жена командира», – с неожиданной гордостью подумал я, и по телу разлилось странное, почти болезненное тепло, от которого даже щеки запылали. В этот миг я вдруг осознал, что, возможно, впервые за все годы брака действительно оценил ее силу.
Наш кортеж резко затормозил у ворот управления. Дежурный, делая вид, что просто выполняет рутинную работу, с трудом скрывал любопытство – его глаза так и норовили заглянуть в салоны машин, а пальцы нервно сжимались в кулаки и тут же расправлялись, проветривая ладони. «Ну что ж, – глубоко вздохнул я, чувствуя, как снова сжимается в груди, – начинается самое интересное».
Незаметно расправил плечи, поправил воротник рубашки – маленькие ритуалы, помогающие собраться. Впереди была битва, и хотя поле боя выбрал не я, сдаваться без борьбы я не собирался. Пусть они забрали телефоны, компьютеры, пусть перевернули квартиру – самое важное они забрать не смогли и никогда не смогут, пока я сам этого не захочу.
Наш небольшой караван не смог весь поместиться на территории управления. Некоторые автомобили были оставлены рядом с воротами, которые в этот день не были закрыты, как это положено по инструкции.
Когда замолкли двигатели, тишина двора была нарушена щелчками открывающихся дверей машин, громким хлопаньем при их закрытии и лёгким стуком каблуков мужских туфель о каменную плитку.
Поскольку мой автомобиль был среди первых, это позволило мне насладиться наблюдением из первого ряда, где видна вся картина происходящего.
Складывалось впечатление, что сейчас снимают какой-то криминальный фильм. Вокруг тишина, много машин, бандиты в костюмах, приехали на разборки в большой офис. Они молча двигаются ко входу в здание, пробираясь между припаркованными машинами. У всех серьёзные и хмурые лица, а взгляды устремлены в пол.
«Как же к месту сейчас была бы фраза: „Стоп, снято“. Да, был бы счастлив я, но не судьба. Здесь нет операторов, сценариста и режиссёра. Только те, кто страстно желал порыться в моих вещах, но уже на работе», – эта горькая мысль вынудила меня скривить лицо: сжать губы, приподнять щёки и спрятать глаза за тонкой щелью век.
Покорно смешавшись с этой организованной толпой, направился в здание управления. Там нас встречали уже другие сотрудники ФСБ. Все они чувствовали себя более раскованно и уверенно, нежели чем у меня дома. А некоторые, видя вокруг много новых людей, которые явно волновались и нервничали от их присутствия, начинали превозносить себя. Ведь это они стали причиной трепета. У них больше власти, данной законом. Крутое ощущение, но оно присуще слабым. Кружит голову глупцам. С такими надо быть особенно осторожным. Их несёт не в сторону, где живёт адекватность и конструктивность.
Первое, что пришло мне на ум, пока я наблюдал за происходящим: дай им то, что они просят. А чтобы не чувствовать себя униженным в этой ситуации, прояви уважение – но не к самому человеку, а к его работе, к задаче, которую он выполняет.
Когда мы поднимались по лестнице на нужный этаж, меня поразила неестественная тишина. Обычно в это утро здесь царило привычное оживление – смех сотрудников, звонки телефонов, шуршание бумаг. Но сейчас коридоры стояли пустые, будто вымершие. Лишь эхо наших шагов глухо отдавалось от кафельных стен, словно насмехаясь над моим положением.
В крыле, где располагался мой кабинет, нас встретили лишь трое – мои два заместителя и секретарь. Их лица были каменными масками, но я-то знал этих людей годами и видел, как дрожат их пальцы, как бегают глаза, как сжимаются челюсти. Они стояли навытяжку, будто на похоронах, и в какой-то момент мне даже показалось, что я уже умер для них – ещё до того, как успел что-то понять или оправдаться.
Стас шел впереди, и по его спине я видел – он наслаждается этим моментом. Его плечи были расправлены, походка стала чуть более размашистой, даже затылок выражал торжество. И надо отдать ему должное – с профессиональной точки зрения он действительно молодец. Сумел получить разрешение на обыск и в квартире, и в кабинете начальника управления. Это вам не шуточки. Сколько бумаг пришлось подписать, сколько инстанций пройти, сколько начальников уговаривать… А может и не надо было никого уговаривать? Всё решили и реализовали в установленное время.
Я вспомнил, как не раз ловил на себе его взгляд в последние недели – странный, пристальный, будто оценивающий. Тогда я думал, что это просто профессиональное внимание. А он в это время уже знал. Знал и молчал. Держал паузу, как настоящий профессионал. Собирал информацию, копал, искал слабые места. И нашел. Нашел то, чего, возможно, даже не было, но что теперь станет моей реальностью.
В этот момент во мне что-то надломилось. Не страх перед будущим – с этим я, в какой-то степени, можно сказать, уже смирился, а вера. Вера в людей, в их порядочность, в дружбу, в профессиональную солидарность. Теперь я понимал: верить можно только Богу в своем сердце, самому себе и своей семье. А если с семьей не повезло… Что ж, значит, когда-то я просто сделал неправильный выбор. Ошибся в человеке. Такое бывает.
Стас первым подошел к двери моего кабинета, остановился на пару секунд, повернулся ко мне и, нахмурив брови, с возмущением спросил:
– Почему кабинет не опечатан?! Здесь сорвана печать! – резко ткнул он пальцем в остатки пластилина на дверном косяке. – Кто имел доступ в кабинет? Он вложил в свой вопрос всю мощь казённой строгости и значимости, что, мягко говоря, ввело меня в лёгкое замешательство. Немалых и усилий мне стоило сдержать улыбку, ведь она мгновенно обнажила бы всю нелепость этой напыщенной реплики.
Заведя руки за спину и сцепив пальцы в замок (этот жест одновременно демонстрировал и открытость, и неоспоримое превосходство), я произнёс, как мне казалось, совершенно убедительно:
– Не знаю, как у вас там на работе происходит, но у меня каждое утро проводится оперативное совещание. Если меня нет, то мой заместитель должен провести его в моем кабинете. Таково моё распоряжение.
– Ты считаешь это нормальным? – не унимался Стас.
– Да, потому что это моё решение, – твердо ответил я.
– Интересно, как у вас тут всё устроено, – он окинул взглядом стоящих рядом со мной сотрудников, затем повернулся к следователю, который неподвижно ждал, когда мы же зайдём в это долгожданное помещение.
– Открывайте дверь, – бодро продолжил Стас и отступил, освобождая мне место для прохода.
Поскольку мои ключи хранились в дежурной части, а мы спешно прошли мимо нее, открыть дверь мне было нечем. Я повернулся и молча посмотрел на своего зама. Он не сразу понял, что нужно делать, и просто стоял, уставившись на меня. Пауза в несколько секунд протрезвила его мозг – он вздрогнул, словно только что проснулся, и быстрым шагом направился ко мне:
– Ключи же у меня, не сразу вспомнил, – сказал он, вставляя ключ в замок.
Я наблюдал за движением его рук – они выдавали волнение: «Да, когда он уже повзрослеет? Наверное, никогда». Мне захотелось улыбнуться этой мысли – ведь именно я сделал его заместителем.
Дверь открылась с привычным скрипом. Мой кабинет. Мой стол. Мои бумаги. Все такое родное и уже такое чужое. На секунду мне показалось, что я вижу себя со стороны – будто смотрю фильм, где главного героя вот-вот арестуют. Только это не фильм. И герой – я сам.
Все спокойно вошли внутрь, включая понятых. Я зашел последним – мне некуда было торопиться.
У Стаса снова появился повод для возмущения:
– А где компьютер?! Почему стол пустой?!
«Да когда ты уже уймёшься!» – едва сдерживая смех, подумал я. «Ещё чуть-чуть, и мне придётся прекратить этот цирк. Сесть на первый попавшийся стул и рассмеяться при всех, выпалив: „Может, хватит пыжиться? Всем всё понятно, и только ты тут задаёшь кучу нелепых вопросов. На кого впечатление-то произвести пытаешься?“»
– У меня его нет. Мне не нужен на столе компьютер. За меня печатают специальные люди, которые получают за это зарплату, – медленно и негромко ответил я.
– У тебя же был раньше компьютер! Он здесь стоял.
Глаза Стаса метались по комнате, как пойманная муха между оконных стекол – вот он смотрит на следователя, вот бросает быстрый взгляд на понятых, вот на мгновение останавливается на мне. Каждое это движение говорило о его волнении и страхе, что всё может пойти не так, как было обещано и запланировано.
Я едва сдерживал предательскую улыбку, ощущая, как уголки губ непроизвольно подрагивают. «Так вот зачем ты ко мне в кабинет заявился накануне, – пронеслось в голове, – под маской проверяющего, с этим деланно-равнодушным видом. Сидел тут рядом со мной за столом, про полиграф в уши мне заливал. Служебные документы изучал, якобы нарушения искал. Ух, ты… Разведчик. А тут облом вышел: и стол чистый, и бумаг на нем нет. Уверен, у тебя сложилось впечатление, что я знал заранее и всё к твоему приходу подготовил и почистил».
Ощущая, как в груди разливается тёплая волна, я поймал себя на том, что мне почти направится эта опасная игра.
«Так-так… Получается, я сумел выбить почву из-под ног у этого наглеца», —мои губы чуть подрагивали, но не от страха, а от едва сдерживаемого торжества.
В это время следователь медленно, как удав перед броском, наклонился вперёд. Его пальцы сложились в замок – верный признак пробудившегося интереса.
«Всё… Всё получилось даже лучше, чем я рассчитывал», – ликовало моё сознание.
Но внешне – ни единого лишнего движения. Лишь чуть участившееся дыхание, которое можно было списать на волнение. Главное – не сорваться сейчас. Не выдать себя. Пусть думают, что я просто напуганный обыватель. Ведь игра только начинается.
Мой взгляд скользнул по столу, где вместо ожидаемого компьютера выстроились три старомодных телефонных аппарата. Их массивные корпуса, потёртые диски и спутанные провода создавали почти комичный контраст с тем, что искал Стас. Я намеренно задержал на них взгляд на секунду дольше необходимого, давая понять: его возмущение прошло мимо меня, как ветер мимо скалы.
– Может, раньше и был… – начал я, нарочито медленно подбирая слова, будто перелистывая страницы воображаемого досье. Голос звучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой человека, привыкшего говорить тихо, но весомо. – А сейчас – нет.
Я сделал паузу, позволив словам повиснуть в напряжённом воздухе. Пальцы непроизвольно сомкнулись в замок – жест, который можно было принять за нервозность, но который на самом деле сдерживал удовлетворение.
– Мне хватает иных задач, – продолжил я, слегка склонив голову, будто доверяя важную тайну, – кроме как что-то печатать.
Последние слова я окрасил едва уловимой иронией, подчёркивая абсурдность предположения. Затем, выдержав очередную паузу, добавил, намеренно переходя на канцелярский тон:
– А документы… я могу читать только с бумаги. Особенно… – здесь я искусно задержал дыхание, а после продолжил, – секретные.
В углу рта дрогнула почти незаметная улыбка – настолько мимолётная, что её можно было принять за игру света. Но я знал, что сказал ровно столько, сколько нужно – достаточно, чтобы посеять сомнения, но недостаточно, чтобы дать повод для новых вопросов.
– А я думаю, что компьютеры убрали специально перед нашим приходом, и поэтому кабинет не опечатан, – с нескрываемым возмущением продолжал Стас.
– Но тогда, Стас Геннадьевич, вы должны знать, где стоял он. Как вы думаете, на столе там должно быть видно след от резиновых уплотнителей, которые есть на ножке компьютера, или как там она называется? А ещё должен быть след от пыли. Проверьте.
Дальше я не стал развивать мысль – она явно приобрела бы оскорбительный характер. А зачем мне это? Глупо провоцировать того, кто обладает бóльшими законными правами, чем ты, и кто держит в руках возможности причинить тебе страдания, а ты не можешь ответить тем же.
Стас демонстративно и молча осмотрел мой стол, затем, ничего не сказав, посмотрел на дверь слева от моего кресла:
– А там что?
– Комната отдыха, – без раздумий и пауз ответил я.
За нашим диалогом с видимым интересом продолжал наблюдать следователь. Он уже успел разложить свои документы на краю моего массивного стола – поближе к выходу, где собрались понятые и сотрудники, готовые в любой момент проявить «силовую поддержку».
Его портфель громко шлёпнулся на пол. Сложно сказать, было ли это намеренной попыткой разрядить обстановку или просто неловкостью, но эффект получился – все взгляды мгновенно переключились на него. Стас резко замолчал, застыв в ожидании очередной команды. Однако следователь лишь раздражённо поморщился, явно не оценив эту демонстрацию преданности.
– Проведите осмотр комнаты отдыха вместе с… – он ткнул шариковой ручкой в сторону молодого оперативника, затем перевёл взгляд на Стаса. – А вы, Стас Геннадьевич, подойдите – нужно поставить подпись.
Ручка с лёгким стуком упала на стол. Стас мгновенно переключился, забыв о своих претензиях ко мне – теперь все его мысли занимало «важное поручение» следователя.
Мы с незнакомым сотрудником переступили порог комнаты отдыха, и меня ослепило. Солнечные лучи, густые и тягучие, словно растопленный янтарь, заливали всё вокруг, превращая пространство в золотистый аквариум. Они струились по желтым стенам, пульсировали на полированной поверхности столика, высвечивая каждую микроскопическую пылинку, заставляя их танцевать в воздухе медленным, гипнотическим вальсом.
Я застыл в дверном проеме, чувствуя, как ладонь непроизвольно сжимает дверную ручку. Этот свет, этот теплый уют – всё было таким знакомым, таким своим. Столько раз я видел эти солнечные зайчики на потрескавшемся ламинате, столько раз ловил себя на том, что слежу за кружащимися пылинками, когда затягивались беседы…
Теперь же я смотрел на всё это, как на картину в музее – можно любоваться, но нельзя прикоснуться. Мир оставался прежним, но уже не моим. Даже воздух здесь пах иначе – не кофе и бумагой, а чужим парфюмом и чем-то ещё, чужеродным: потом и усталостью.
Сотрудник сделал шаг вперед, и солнечный луч, разорванный его силуэтом, на мгновение осветил его лицо. В его глазах я прочитал то, что боялся увидеть – это была не просто комната отдыха. Это был портал между прошлым и тем, что ждало меня теперь.
Я глубоко вдохнул, впитывая этот последний глоток привычного мира, и переступил порог.
Диван у стены, на котором я так часто отдыхал после напряженных совещаний, сейчас казался чужим. Белый чайник на журнальном столике —тот самый, из которого мы пили чай – стоял немым свидетелем происходящего. Казалось, ещё вчера здесь кипела работа, звучали шутки, решались важные вопросы… А сегодня – гул тяжёлых ботинок незваных гостей, шелест перебираемых бумаг, скрип пера следователя в протоколе и сдавленные вздохи понятых.
Оперативник начал методично перебирать содержимое полок. Его движения были точными, выверенными – видно, что человек знает свое дело. Сначала он осмотрел нижнюю полку с посудой: мою любимую кружку с гербом управления, пачку дорогого кофе, который я берег для особых случаев, аккуратно уложенные столовые приборы. Каждую вещь он брал в руки, внимательно изучал, затем также аккуратно возвращал на место.
Когда он перешел к верхней полке, моё дыхание почему-то участилось. Там хранились служебные документы, несколько книг по юриспруденции, папки с личными записями. Его пальцы скользнули по корешкам книг, задержались на толстой папке с моими рабочими заметками. В этот момент я невольно сглотнул – в этих записях были мысли, идеи, размышления о работе, которые теперь попадут в чужие руки, будут изучены, разобраны по косточкам…
Оперативник вытащил одну из папок, открыл ее. Его глаза пробежали по верхнему листу, затем он бросил короткий взгляд в мою сторону – оценивающий, изучающий. Мне стало не по себе от этого взгляда, словно я был не человеком, а просто объектом исследования, частью какого-то дела, номером в протоколе.
За окном пролетела птица, на мгновение отвлекая меня. Как же нелепо все это выглядело со стороны: солнечный день, прекрасная погода, а в кабинете разыгрывается такая мрачная сцена. Я поймал себя на мысли, что мне почти жаль этих оперативников – они выполняют свою работу, но разве можно вот так, среди бела дня, врываться в чью-то жизнь, переворачивать все вверх дном?
Молодой опер продолжал методичный осмотр. Каждый листок, каждая записка подвергались тщательному изучению. Иногда он что-то показывал своему напарнику, они перешептывались. Я стоял и наблюдал, как постепенно разрушается мой рабочий мир, как чужие руки роются в моих вещах, в моей жизни… И самое страшное было в том, что я ничего не мог с этим поделать.
«Эх… – мысленно усмехнулся я. – Как лихо рвался сегодня Стас в мой кабинет! Совсем не тот осторожный паренек, как в прошлом, который боялся и шагу ступить без одобрения начальства. Теперь – пожалуйста: готов дверь с петель снести, лишь бы первым ворваться. И даже не потрудился спросить разрешения – видимо, стал себя чувствовать большим начальником».
Эта мысль напомнила мне о тех событиях десятилетней давности, когда мы работали по группе мошенников, подделывавших SIM-карты и оказывавших нелегальные услуги международной связи. Мы вычислили офис, где программировали эти карты – крохотное помещение в бизнес-центре, забитое компьютерами и специализированным софтом. Дело было громкое, поэтому в группу включили молодого сотрудника ФСБ – того самого Стаса.
Мы со следователем подошли к запертой двери, решили вскрывать помещение. Вызвали представителя управляющей компании, понятых. Инструментов под рукой не оказалось, а дверь выглядела хлипкой – я предложил выбить её ногами. Дружно принялись ломиться. Грохот разносился по всему этажу, из соседних офисов высовывались любопытные, но никто не задавал вопросов – видимо, все знали, чем занимаются за этой дверью.
Когда дверь поддалась, мы увидели, что информация не подвела: на столах и полу – антенны, ноутбуки, приборы, пачки SIM-карт и старые кнопочные телефоны и ещё много чего интересного, имеющего отношение к делу.