- -
- 100%
- +
Пролог. Я и моя кома
В свой последний рабочий день я закрыл квартал за семь минут до дедлайна и почти за тридцать секунд до того, как меня сбил курьер на электросамокате.
Что характерно — отчёт ушёл клиенту вовремя.
Я лежал на проспекте Сахарова, смотрел в небо цвета мокрого асфальта и думал не о жене (её не было), не о детях (их тоже не было) и не о маме (она бы расстроилась, но потом успокоилась — мама у меня практичная).
Я думал, что в графе «прочие расходы» по проекту «Союзагро» я ошибся. На двадцать три тысячи рублей.
Двадцать три тысячи. На фоне баланса в восемьсот миллионов — пыль. Но я знал.
И умирать с этим знанием было обидно.
Где-то рядом причитал курьер. Я различал слова «сука», «штраф» и «не виноват». Кажется, в такой последовательности, с разной интонацией.
— Документы есть? — спросил подбежавший прохожий.
Я попытался сказать «в портфеле», но изо рта пошла кровь, и получилось что-то вроде «вотфле».
Темнело быстро.
Я успел подумать, что бухгалтер из меня в следующей жизни выйдет лучше — главное, не попасть туда, где нет двойной записи.
Где двойной записи нет — там ад.
* * *
Ада не было.
Был писк.
Ровный, монотонный, на одной ноте — такой, какой издаёт кардиомонитор в кино, когда герой ещё жив, но автор уже думает, не пора ли его убить.
Я открыл глаза.
Потолок. Белый. Грязно-белый, если честно — у потолка были подтёки и одна трещина в виде вопросительного знака. Я смотрел на неё, наверное, минут пятнадцать, прежде чем понял, что могу повернуть голову.
Палата. Двухместная. Соседняя койка пустая. На моей правой руке — катетер, на левой — браслет с надписью «Воронцов А.С., 2003 г.р., 92 кг».
Девяносто два килограмма.
Я в жизни не весил девяносто шесть. Я весил восемьдесят два, и из них восемь были печалью.
Я скосил глаза вниз. Под одеялом обнаружилось тело — длинное, чужое, тяжёлое. Я попробовал пошевелить пальцами правой ноги. Пальцы пошевелились, но как-то лениво, будто их не сразу нашли в общем штате.
— О, — сказал кто-то от двери. — Очнулись?
В палату вошла медсестра — лет сорока, со скучающим лицом профессионала, видевшего слишком много чудес, чтобы удивляться ещё одному.
— Воронцов, вы меня слышите? Кивните, если слышите.
Я кивнул.
— Можете назвать своё имя?
Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
Я помнил, что меня сбил курьер на Сахарова. Помнил отчёт «Союзагро». Помнил, как мама готовит сырники — она кладёт изюм, хотя я просил без изюма уже двадцать лет.
А имя — не помнил.
То есть помнил своё. Старое. Из той жизни. Но «той жизни» здесь, очевидно, не было — здесь был браслет с надписью «Воронцов А.С.», и тело весом девяносто шесть килограммов, и трещина-вопросительный-знак на потолке.
— Не торопитесь, — сказала медсестра, заметив паузу. — После такого нормально. Сейчас врач подойдёт.
— Сколько — голос был хриплый, чужой, басовитый. — Сколько я тут?
— Четыре месяца и одиннадцать дней. — Она поправила одеяло. — Можно сказать, рекорд отделения. Все ставки на вас сделали.
— Какие ставки?
— Что не очнётесь.
Она это сказала так спокойно, как говорят про погоду. Видимо, в этой больнице ставки на пациентов — обычное дело.
— А я очнулся.
— А вы очнулись. — Медсестра впервые улыбнулась. — Молодцом. Только адвокат ваш расстроится.
— Чей?
— Ну, не ваш. Другой. Который к вам ходил. Сидел у койки, бумаги читал вслух, как будто вы их подпишете прямо в коме. — Она пожала плечами. — Каждую неделю по средам. Сегодня среда. Подойдёт где-то к четырём.
Я попытался сглотнуть. Получилось не сразу.
— А который сейчас час?
— Половина третьего.
Полтора часа до адвоката, который ходит к человеку в коме читать ему бумаги.
Прекрасное начало второй жизни.
Глава 1. Адвокат и сорок пять миллионов
Врач пришёл, посветил в глаза фонариком, постучал молоточком по коленке, задал с десяток вопросов и понял, что с памятью у меня плоховато.
— Ретроградная амнезия, — сказал он бодро, как сообщают хорошие новости. — Частичная. Очень частичная. Это, знаете ли, везение.
— В чём везение?
— В том, что не полная. — Он что-то черкнул в карте. — Через месяц-два восстановится. Может, через три. Главное — не паникуйте и не пытайтесь вспомнить через силу.
— А если адвокат?
Врач поднял голову.
— Что — адвокат?
— Через час придёт.
— А.
Он закрыл карту. Посмотрел на меня внимательно. Посмотрел в окно. Посмотрел снова на меня.
— Слушайте, Арсений Сергеевич. Я вам как врач скажу. Вы вправе отказаться от любых встреч до завершения обследования. У вас сейчас, по сути, медицинская причина не подписывать ничего и не говорить ни с кем. Считайте это бесплатным советом.
— Спасибо.
— Не за что. — Он встал. — Я к вам после обхода ещё зайду.
Он вышел.
Я лежал и думал.
Точнее — пытался думать о новом, потому что старое в голове не складывалось. От «Арсения Сергеевича Воронцова, 2003 года рождения» в памяти было пусто, как в офисе в субботу. Зато на месте, где у нормальных людей хранятся школьные воспоминания, у меня лежали чужие — про карьеру в финансовом аудите, про двенадцать лет в «большой четвёрке», про начальницу Ирину Петровну, которая на корпоративах пила виски залпом и плакала про мужа.
Чьи это воспоминания, я не знал. Но они были живые, цветные и подробные — а собственные, видимо, отшибло целиком.
Поэтому я решил так: пока память не вернулась, считаю воспоминания своими. Других нет, выбирать не из чего.
* * *
Адвокат пришёл в четыре часа три минуты.
Не в четыре. И не в четыре пять. В четыре ноль три — у такого человека минута туда, минута сюда что-то значит.
Это был мужчина лет пятидесяти, в костюме, который выглядел как костюм адвоката из сериала про адвокатов: серый, безупречный, без единой морщины, как будто его гладили на самом владельце. Папка под мышкой. Часы — не «Ролекс», но из тех, которые «не Ролекс, потому что Ролекс — это для мажоров».
— Арсений Сергеевич. — Он сел на стул возле койки, поставил папку на колени. — Меня зовут Денис Игоревич Кравцов. Я представляю интересы Шуйских.
Шуйских.
В голове щёлкнуло — не воспоминание, а скорее реакция. Как когда слышишь название лекарства, на которое у тебя аллергия: не помнишь почему, но знаешь, что плохо.
— Слушаю, — сказал я.
— Я приходил к вам несколько раз во время вашего состояния. Зачитывал условия договора, который вы подписали в феврале. Юридически это, конечно, не означает вашего согласия, но — он улыбнулся одними губами, — добросовестность с нашей стороны была проявлена.
— Какого договора?
Адвокат на секунду запнулся. Очень коротко. Так, что я бы не заметил, если бы не двенадцать лет переговоров в прошлой (или какой там) жизни.
— Вы не помните?
— У меня амнезия. Врач только что подтвердил.
— Понятно.
Он открыл папку. Достал документ — три листа, скреплённых синей лентой, как делают, когда хотят, чтобы документ выглядел солиднее, чем он есть.
— Договор займа от двенадцатого февраля этого года. Между вами, Воронцовым Арсением Сергеевичем, и компанией «Шуйский Капитал». Сумма — сорок пять миллионов рублей. Срок — шесть месяцев. Обеспечение — фамильный особняк Воронцовых в Колпачном переулке.
Колпачный переулок.
У меня в голове на слове «Колпачный» что-то слабо шевельнулось — как рыба в проруби. Я не помнил особняка. Но я помнил, что Колпачный — это в районе Покровки, тихий, кривой, дорогой.
Особняк в Колпачном за сорок пять миллионов.
Это была не сделка. Это был грабёж в стиле «вы сами расписались».
— Срок истёк, — продолжал Кравцов спокойно. — Шестнадцатого августа. Сегодня двадцать третье октября. Просрочка два месяца семь дней. По договору — пеня ноль семьдесят пятых процента в день от суммы основного долга.
Я молча умножил в уме. Сорок пять миллионов, помноженные на ноль семьдесят пятых процента — триста тридцать семь тысяч пятьсот рублей в день. За шестьдесят семь дней — двадцать два миллиона шестьсот двенадцать с половиной тысяч.
Итого: шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать тысяч пятьсот рублей.
Плюс-минус.
— Итого шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать с половиной, — сказал Кравцов. — Я округлил.
— Я тоже, — сказал я.
Он впервые на меня посмотрел внимательно. Не как на пациента — как на человека.
— Вы хорошо считаете.
— Школьная программа.
— Угу.
Пауза.
— Арсений Сергеевич, я к вам с двумя вариантами. Первый: вы погашаете задолженность в течение десяти рабочих дней. Второй: вы передаёте особняк в собственность «Шуйский Капитал» в счёт долга. По нашей оценке, особняк стоит порядка семидесяти миллионов — что закроет долг практически полностью. Останетесь должны — он заглянул в бумаги, — около двух миллионов. Это мы простим.
«Это мы простим».
Он сказал это так, будто делал подарок.
Особняк в Колпачном переулке. В районе, где квадратный метр стоит от восьмисот тысяч до полутора миллионов. Даже самый убитый особняк там — это сто пятьдесят миллионов, не семьдесят. А нормальный исторический — все триста двадцать.
Они хотели забрать особняк, который стоит в четыре-пять раз больше долга. Под видом «оценки».
Я медленно сел на койке. Голова закружилась — после четырёх месяцев лёжки тело сообщало, что вертикальное положение для него теперь — экзотика. Но я сел.
— Денис Игоревич.
— Да?
— Можно посмотреть договор?
— Конечно.
Он протянул мне три листа.
Я начал читать. Медленно, как читают важное. Голова работала плохо, буквы расплывались, но я читал внимательно — потому что прекрасно знал, на что смотреть в таких бумагах. На что-то знакомое. На что-то знакомое мне уже как двенадцать лет.
Первый лист — преамбула, стороны, реквизиты. Всё чисто.
Второй лист — сумма, срок, обеспечение, ставка. Всё чисто. Подпись внизу: моя. То есть Арсения. Размашистая, пьяная, с заваленной вправо буквой «В». Подпись человека, который не очень понимал, что подписывает.
Третий лист — пени, штрафы, порядок обращения взыскания.
Вот здесь.
Я перечитал пункт 5.3 дважды.
— Денис Игоревич.
— Слушаю.
— Тут написано, что обращение взыскания на предмет залога производится во внесудебном порядке.
— Совершенно верно.
— На основании нотариальной исполнительной надписи.
— Именно.
— И при условии, что должник был надлежащим образом уведомлён о просрочке не позднее чем за тридцать дней до подачи нотариусу.
Кравцов чуть подался вперёд.
— Вы были уведомлены, Арсений Сергеевич. Я ходил к вам каждую среду и зачитывал. Свидетелями выступали медсестра и дежурный врач.
— Я был в коме.
— Юридически это не препятствие. Уведомление считается доставленным с момента передачи в адрес должника. — Он развёл руками. — Закон, понимаете.
— Понимаю, — сказал я. — Только в этом пункте не «уведомление». В этом пункте написано: «должник должен подтвердить получение уведомления собственноручной подписью».
Я ткнул пальцем в строку.
— Покажите мне мою подпись на ваших уведомлениях, Денис Игоревич.
Тишина.
Очень короткая.
Кравцов аккуратно — очень аккуратно, по-адвокатски — взял у меня листы обратно. Положил в папку. Закрыл папку. Защёлкнул.
— Любопытно, — сказал он. — Вы прочитали договор быстрее, чем большинство моих клиентов. И увидели то, что я обычно показываю им сам — за гонорар.
— Я хорошо считаю. И читаю тоже.
— Я заметил.
Он встал.
— Хорошо, Арсений Сергеевич. Я передам вашу позицию доверителю. Думаю, в течение недели мы пришлём вам предложение. Уже без особняка.
— А с чем?
Он чуть улыбнулся.
— С реструктуризацией.
Это слово в его исполнении прозвучало как угроза.
Он направился к двери. У двери обернулся.
— Один вопрос. Из любопытства.
— Да?
— Вы точно ничего не помните?
Я посмотрел ему в глаза. Это было сложно: глаза у Кравцова были серые и пустые, как ноябрьская лужа.
— Я не помню, как меня зовут, — сказал я. — Я не помню, где я учился. Я не помню маму и сестру. Я не помню, как подписал ваш договор.
— А пункт пять три?
— А пункт пять три, — сказал я, — я и в первый раз не подписал бы.
Кравцов хмыкнул.
— Тогда, Арсений Сергеевич, у меня для вас одно соображение. По-человечески.
— Слушаю.
— Шуйские — это не «Шуйский Капитал». Это люди. И эти люди не любят, когда им показывают пятый пункт третий подпункт. — Он надел перчатки — кожаные, дорогие, не по сезону. — Поправляйтесь.
И вышел.
* * *
Я сидел на койке.
В голове было пусто — но это была хорошая пустота. Не та, что после комы, а та, что после трудной задачи: когда всё понятно, и от этого тихо.
Шуйские. «Шуйский Капитал». Колпачный переулок. Сорок пять миллионов, превратившиеся в шестьдесят семь шестьсот двенадцать с половиной.
И где-то — мама, которую я не помню. Сестра, которую я не помню. Особняк, которого я не видел. И я сам — Арсений Сергеевич Воронцов, девяносто шесть килограммов, двадцать три года, четыре месяца комы.
Я не знал, кто я.
Но я знал, что я только что выиграл первый раунд.
Сорок секунд, три страницы, один пункт. По меркам моей старой работы — обычный вторник.
По меркам новой жизни — повод для аккуратной, очень осторожной надежды.
Дверь приоткрылась.
— Воронцов, — сказала медсестра. — Ужин будете?
— Буду, — сказал я. — И ещё, если можно ноутбук. У меня есть ноутбук?
— У вас в тумбочке всё лежит. Телефон, ноутбук, документы. Сестра ваша привозила. Хорошая девочка, кстати.
— Сестра?
— Да, сестра.
— Как её зовут?
Медсестра посмотрела на меня с жалостью.
— Лиза, Арсений. Её зовут Лиза.
Дверь закрылась.
Я открыл тумбочку.
Телефон — разряжен. Документы — паспорт, полис, водительские. Ноутбук — старый, но рабочий, с наклейкой «Я ненавижу понедельники» на крышке.
Хорошая наклейка.
Я зарядил телефон. Включил ноутбук.
И первое, что я сделал, — вбил в поисковик три слова.
«Шуйский Капитал отзывы».
Глава 2. Лиза
Сестра приехала на следующий день в одиннадцать утра.
Я узнал её раньше, чем увидел, — по звуку каблуков в коридоре. Звук был сердитый. Так ходят люди, которые приехали не радоваться, а решать вопросы и заранее не в духе, потому что вопросы решать не их работа, но больше некому.
Дверь открылась без стука.
— Ты очнулся, — сказала она вместо «здравствуй».
Это была констатация факта. С лёгким оттенком претензии — мол, мог бы и пораньше.
Лизе было примерно лет двадцать пять. Невысокая, худая, в чёрном пальто, которое сидело так, как сидят дорогие вещи на людях, привыкших к дорогим вещам с детства. Волосы тёмные, собранные в низкий хвост. Лицо — острое, с тенями под глазами. Не красавица. Но из тех женщин, на которых оборачиваются: не потому что красиво, а потому что интересно.
Она поставила сумку на стул. Села на край койки. Посмотрела на меня.
— Ну?
— Что — ну?
— Что — ну, спрашиваю.
Я молчал. Она тоже.
Минуту, наверное.
Потом Лиза вздохнула — длинно, как вздыхают перед тем, как сказать что-то, что давно собирались.
— Сеня, я тебя серьёзно спрашиваю. Ты в курсе, в какую жопу ты нас всех затащил?
— Я не помню.
— Не помнишь — что?
— Ничего. — Я постучал пальцем по виску. — Амнезия. Врач говорит, частичная. Может, пройдёт через месяц-два.
Лиза долго на меня смотрела.
Я ждал.
Я думал, она сейчас не поверит. Или начнёт проверять — задаст вопрос вроде «помнишь, как мы катались на дедушкиной даче». В прошлой жизни я бы проверил.
Но она не проверила.
Она просто кивнула — медленно, как кивают, когда укладывают новую информацию в голову, не зная пока, что с ней делать.
— Хорошо, — сказала она. — Это даже логично.
— Что логично?
— Что у тебя теперь и памяти нет. Раньше у тебя были деньги, фамилия, наследство — а ума не было. Теперь ровно наоборот.
Она это произнесла без улыбки.
Я тоже не улыбнулся. Но внутри что-то отметил — у Лизы было то, чего у Арсения, судя по всему, никогда не водилось: язык. Острый, тренированный, без щадящих интонаций. Так разговаривают либо в очень хороших семьях, либо в очень плохих компаниях. Я подозревал, что у Лизы был доступ и туда, и туда.
— Лиза.
— Да.
— Расскажи мне всё.
— Что — всё?
— Всё. С начала. Как меня зовут полностью, кто наши родители, что с особняком, что с долгом, кто такие Шуйские. У меня в голове пусто. Совсем.
Она помолчала. Потом достала из сумки термос и два пластиковых стаканчика — заранее, для двоих, что меня тронуло. Налила в один кофе, в другой — что-то другое, по запаху похожее на бульон.
— Бульон — это тебе. Куриный. Мама велела.
— Мама?..
— Ага.
Она протянула мне стаканчик.
— Тебя зовут Арсений Сергеевич Воронцов. Меня — Елизавета Сергеевна Воронцова. Маму зовут Анна Дмитриевна. Папу звали Сергей Андреевич — он умер в две тысячи семнадцатом, инсульт, сорок восемь лет. Мама с тех пор живёт в Угличе у тётки, в Москву не возвращается, потому что не может. Это если коротко.
— А если длинно?
— А если длинно — мы из рода Воронцовых. Один из старых родов. Не самый сильный, но один из старых. — Она сделала глоток кофе. — Воронцовы — это «земля». Это конкретный термин, потом объясню, если правда не помнишь. Не помнишь?
— Не помню.
— Ладно. Папа был последним сильным в семье. После него — мама, я и ты. Мама умеет много, но больше ничего не хочет. Я умею мало, но хочу. Ты не умел почти ничего и не хотел ничего — кроме как красиво жить.
— И как, красиво получалось?
— Получалось, — она усмехнулась невесело, — пока деньги были.
Я молча пил бульон. Бульон был хороший — солёный, с лавровым листом, чуть с морковкой. Я не помнил, любил ли я бульон.
— А Шуйские?
Лиза напряглась.
Я это увидел. Не услышал, а увидел. По плечам. Плечи у неё поднялись на полсантиметра и не опустились обратно.
— Шуйские — это другой род. Сильнее нашего. Намного. — Она поставила стаканчик. — Они старые враги, ещё с папиных времён. Папа им как-то перешёл дорогу. Подробностей не знаю — мне было тринадцать, при мне эти разговоры не вели. Но с тех пор Шуйские за нами приглядывают.
— Приглядывают?
— Если коротко — каждый раз, когда у нас что-то идёт не так, рядом оказывается Шуйский. Совпадение, конечно.
Лиза сказала «конечно» так, что стало ясно: совпадений в жизни Воронцовых давно не бывает.
— И как ты с ними оказался, — продолжала она, — я узнала, только когда тебя сбили. Точнее, не сбили — ты сам в дерево въехал. Был пьяный. Вышел из казино «Альбатрос» в три ночи, сел за руль, через сто метров — дерево.
— Я в коме был четыре месяца.
— Угу.
— Из-за дерева?
— Из-за дерева. И ещё кое из-за чего, наверное. — Лиза посмотрела в окно. — Когда тебя привезли, у тебя в крови был не только алкоголь. Был ещё какой-то «препарат группы Б». Это в выписке так написано — «препарат группы Б». Врачи объяснили: вещество, которое в обычной аптеке не купить, но которое в определённых кругах знают.
— В каких определённых?
— В магических.
Я отставил стаканчик.
В комнате было тихо. Где-то за стеной кто-то кашлял.
— Лиза.
— Что.
— Ты сейчас сказала «магических».
— Сказала.
— И?
Она посмотрела на меня внимательно. Очень внимательно. Как будто что-то проверяла.
Потом протянула руку — открытой ладонью вверх.
И на ладони у неё, прямо у меня на глазах, проступил рисунок. Тонкий, голубоватый, как иней. Сначала круг, потом внутри круга — что-то вроде звезды, потом по краю — мелкие значки, которых я не знал.
Рисунок проступил, подержался секунд пять и растаял.
Лиза опустила руку.
— Это родовой знак Воронцовых. — Она говорила тихо. — Я почти ничего не умею, Сеня. На уровне «школьница средних способностей». Но знак родовой умею показать. Это все Воронцовы умеют. С четырнадцати лет.
Я молчал.
— Покажешь свой? — спросила она.
Я посмотрел на свою ладонь. Большая, мужская, с короткими ногтями и шрамом у основания большого пальца. Чужая.
Я представил круг. Потом звезду внутри. Потом значки.
Ничего не произошло.
Ладонь как ладонь.
— Не получается, — сказал я.
Лиза кивнула.
— Я так и думала.
— В смысле?
— Ты никогда не умел, Сеня. — Она смотрела на меня без жалости и без насмешки. Просто смотрела. — Ты единственный Воронцов за двести лет, у которого нет дара. Совсем. Ноль.
— И что это значит?
— Это значит, — сказала она, — что Шуйские тебя считают расходным материалом. Подписать договор может любой. А вот защищать особняк должен тот, у кого есть кровь и дар. У тебя только кровь.
Она встала. Собрала стаканчики. Закрутила термос.
— Поэтому, когда они тебе подсунули договор в феврале, ты подписал. И они знали, что подпишешь. И знали, что обращение взыскания пройдёт без сопротивления — потому что некому сопротивляться. Мама в Угличе, я я никто в смысле силы. Ты — Воронцов по фамилии, но не Воронцов по сути.
Лиза подошла к двери. Обернулась.
— Сеня. Ты вчера договор прочитал. Адвокат мне звонил — злой. Сказал, что ты «оказался внимательнее, чем мы предполагали».
— И?
— И я хочу понять. — Она смотрела мне в глаза. — Ты правда не помнишь? Или ты что-то знаешь и просто не говоришь?
— Я правда не помню, — сказал я. — Совсем.
— Тогда откуда ты знаешь договорное право?
Я открыл рот. Закрыл.
Объяснить, что я последние двенадцать лет жизни (которой, кажется, не было) занимался финансовым аудитом, я не мог. Точнее, мог — но Лиза приняла бы меня за сумасшедшего, и это никому бы не помогло.
— Не знаю, — сказал я честно. — Просто прочитал — и увидел.
Она посмотрела ещё секунду.
— Ладно.
И ушла.
Я остался один с пустым стаканчиком от бульона и одним очень неприятным открытием.
В этом мире у людей рисуются знаки на ладонях.
А у меня — нет.
* * *
Вечером я сидел на койке и думал.
Думать было непривычно — мысли в новой голове шли тяжело, путались, цеплялись друг за друга. Но через два часа я кое-что для себя выстроил.
Первое. Я — Арсений Воронцов, в этом мире нет ни ассигнаций, ни Иоаннов, ни попаданства. Просто магия есть, я о ней не знал, но она есть.
Второе. Магия в этом мире — это не сила. Это статус. У кого есть — те волки. У кого нет — те овцы. Я значит для них баран.
Третье. У меня в голове чужая память. Я её называю «моей старой», но это, скорее всего, не моя. Это память какого-то человека, который — не знаю как — оказался у меня в голове после комы. Может, побочный эффект «препарата группы Б». Может, ещё что.
Четвёртое. Эта чужая память — мой единственный реальный козырь. В мире, где все играют силой, у меня есть двенадцать лет финансового аудита, юридического чтения и переговоров. Я не могу нарисовать знак — но я могу прочитать договор быстрее, чем человек, который двадцать лет рисовал знаки и ни разу не читал договор.
Пятое. Шуйские этого не знают. Они думают, что я баран. И пока они так думают — у меня есть фора.
И шестое — самое важное.
Я медленно поднял правую руку. Посмотрел на ладонь.
Знака не было. И, скорее всего, никогда не будет.
Но в той — старой, чужой — памяти у меня были вещи получше знака.
У меня был, например, реестр государственного нотариата с открытым API. И статья 349 Гражданского кодекса, пункт 3. И понимание, что нотариус, заверяющий исполнительную надпись по поддельному уведомлению о просрочке, идёт под лишение лицензии и уголовку по 327-й.
Это, конечно, не магия.
Это лучше.
Глава 3. Колпачный переулок
Выписали меня на третий день.
Не потому что я выздоровел — я не выздоровел, я едва ходил, — а потому что у меня кончалась страховка, а платить из своего кармана за каждый день в одноместной палате (двухместная, но соседа всё не приводили) у Воронцовых не было.
Это мне сообщила Лиза с тем выражением лица, с каким сообщают плохие новости людям, которые виноваты в этих новостях сами.
— Дома будет нормально, — сказала она. — Никифор тебя дождётся.
— Кто?
— Никифор. Дворецкий.
Я поднял брови.
— У нас есть дворецкий?