- -
- 100%
- +
Он развернул ноутбук экраном к нам. Запустил программу — я увидел что-то вроде диаграммы, с блоками и стрелками.
— Вот, — сказал он. — Я только что набросал. Только не смейтесь.
На экране была схема. «Проект: Совет». Три ветки: «Поиск глав», «Юридическая защита», «Контрразведка» (так он назвал задачу по скрытности от Шуйских). В каждой ветке — подзадачи, сроки, ответственные. Моё имя стояло в графе «поиск глав» и «юридическая защита». Салтыков — «легитимизация Совета». Лиза — «координация». Паша — «аналитика и логистика».
Он это сделал за столь короткое время. Программист и походу отменный.
Лиза посмотрела на экран. Потом на Пашу. Потом на меня.
— Сеня, — сказала она. — Мне кажется, он уже сказал «да». Просто не заметил.
Паша посмотрел на свой экран. Потом — на нас. Потом — снова на экран.
— Блин, — сказал он. — Кажется, и правда.
Салтыков рассмеялся. Впервые за всё время, что я его знал, — по-настоящему, в голос. Смех у него был низкий, густой, как гудение печной трубы.
— Добро пожаловать в Совет, Паша, — сказал он.
— Я ещё не сказал «да».
— Ты сделал диаграмму Ганта. Это «да» на языке программистов.
Паша открыл рот. Закрыл.
— Ладно, — сказал он. — Да.
После того как Паша сказал «да», мы просидели в кабинете ещё три часа.
Разбирали реестр Салтыкова — по каждому из двадцати двух родов. Кто жив, кто нет, кто может быть союзником, кто — точно нет. Салтыков знал кое-что от деда. Я — кое-что из папок отца и из публичных баз. Паша — ничего, но он гуглил быстрее нас обоих вместе взятых и к концу трёх часов собрал досье на шесть родов, включая текущие адреса, компании в ЕГРЮЛ и упоминания в прессе.
Морозовы — воздух. Илья Данилович Морозов, присутствовавший на последнем Совете в девяносто третьем, умер в две тысячи десятом. У него была дочь — Ольга Ильинична Морозова, шестьдесят один год. Живёт в Москве. По ЕГРЮЛ — учредитель благотворительного фонда «Воздух», занимающегося реабилитацией детей с астмой. Фонд небольшой, выручка минимальная, но работает уже двенадцать лет.
Благотворительный фонд «Воздух». Реабилитация детей с астмой. Морозовы — воздушный род.
Это не могло быть случайностью.
— Морозова, — сказал Салтыков. — Дед про неё говорил. Она — сильная. Была сильная, по крайней мере, в девяностые. Отец не хотел, чтобы она шла в политику родов, — хотел, чтобы жила нормально. Она послушалась. Ушла в обычный мир. Но дар — остался.
— Она может быть четвёртой?
— Может. Если согласится. Но Морозовы — гордые. Как Салтыковы. — Он усмехнулся. — Может быть, даже гордее.
— К гордым приходят с предложением, — сказал я.
Салтыков кивнул.
— Ну а пятый? — спросила Лиза.
— Безухов, — сказал Паша, не отрываясь от экрана. — Младшая земля. Григорий Иванович Безухов — из реестра — умер в двухтысячном. Наследник — сын, Андрей Григорьевич Безухов. Шестьдесят три года. Живёт — он замолчал.
— Где? — спросил я.
Паша повернул ко мне экран.
— В Воронцово, — сказал он. — Тверская область. Деревня Малое Воронцово. Семь километров от вашего Большого Воронцова.
Малое Воронцово.
По ту сторону озера. Семь километров.
Пятый — был рядом всё это время. В семи километрах от часовни, где мне земля сказала «возвращайся в Москву».
Земля знала. Земля всегдазнала.
— Прохор Гаврилыч, — сказал я и потянулся к телефону.
— Барин, — ответил староста через два гудка. — Слушаю.
— Прохор Гаврилыч. Безуховы. Малое Воронцово. Есть такие?
Пауза. Длинная.
— Есть, барин. Андрей Григорьевич. Старик. Живёт один. К нам через озеро иногда приходит — за хлебом, за солью. Молчаливый. Никто не знает, чем он занимается. Но
— Но?
— Но у него в огороде, барин, всё растёт. Любое время года. Ноябрь — а у него помидоры. Январь — а у него зелень. Мы все думали — теплица. А теплицы у него нет.
Земля.
Младшая ветвь. Безуховы. Земля, которая растит — в любое время года, в любую погоду.
Пять.
Воронцов — земля. Салтыков — огонь. Горчаков — вода. Морозова — воздух. Безухов — младшая земля.
Пять.
Я положил телефон на стол.
Посмотрел на Салтыкова. На Пашу. На Лизу.
— Пять, — сказал я.
Салтыков медленно кивнул.
— Пять, — повторил он.
В кабинете отца — за его столом, в его кресле, при его лампе — мы сидели вчетвером и смотрели друг на друга, и впервые за всё это время я почувствовал то, что, наверное, чувствовал отец, когда земля с ним разговаривала.
Не направление.
Не подсказку.
Согласие.
Как будто что-то большое, древнее, терпеливое — что-то, что ждало тридцать три года, — наконец выдохнуло и сказало: да.
— Никифор Палыч, — позвал я.
Старик появился в дверях мгновенно. Как будто стоял за ними. Может, и стоял.
— Слушаю, барин.
— Обед на пятерых. Пожалуйста.
Никифор Палыч посмотрел на нас. На Салтыкова — большого, тёмного, с горячими руками. На Пашу — рыжего, с ноутбуком и диаграммой Ганта. На Лизу — мою сестру, которая три недели назад думала, что я — не я, а теперь сидела рядом и делала заметки в телефоне.
— С удовольствием, барин, — сказал он. — Курица в чугунке с картошкой, пельмени ручной лепки и компот. Через сорок минут.
— Пельмени ручной лепки? — переспросил Паша. — Никифор Палыч, я переезжаю из Питера.
— Милости просим, Павел Николаевич, — сказал Никифор Палыч. — Комнат свободных — четыре.
И ушёл на кухню.
Мы остались вчетвером.
За окном шёл снег. Густой, белый, настоящий. Ноябрь.
На столе лежали: «Уложение», реестр Салтыкова, серая папка, блокнот отца и ноутбук Паши с диаграммой проекта «Совет».
Три из пяти — в этой комнате. Два — в ближайших днях.
И у нас на всё — полтора года.
Должно хватить.
Глава 15. Воздух
К Морозовой я пошёл один.
Салтыков предлагал пойти вместе — «огонь и земля, две стихии, солиднее». Паша предложил «созвон по видео для подстраховки». Лиза же настаивала пойти вместо меня — «Ты, Сеня, с женщинами разговаривать не умеешь, а я уж как ни будь найду общий язык». Все трое были по-своему правы, и именно поэтому я пошёл один.
Потому что Прохор Гаврилыч сказал: к гордым приходят с предложением. А предложение — это разговор один на один. Толпа — это давление. А на гордых давить нельзя. Гордые от давления каменеют.
Фонд «Воздух» располагался в Хамовниках — старый особняк во дворах за Комсомольским проспектом, отреставрированный, аккуратный, с табличкой у входа: «Благотворительный фонд Воздух. Помощь детям с заболеваниями дыхательной системы». На двери — детские рисунки под стеклом: солнце, шарики, облака, счастливые дети с поднятыми руками. Внутри, судя по звукам из приоткрытого окна, шло какое-то занятие — детские голоса, смех, женский голос, мягкий и ровный.
Я позвонил. Открыла девушка-администратор.
— Здравствуйте, я к Ольге Ильиничне. По личному вопросу.
— Добрый день, вы записаны?
— Нет. Но это очень важно.
— Ольга Ильинична сейчас на занятии с детьми. Освободится через полчаса. Подождёте?
— Подожду.
Меня усадили в холле — светлом, с большими окнами, с фикусами в кадках и стопками детских книг на низком столике. На стенах — фотографии: дети, врачи, занятия, поездки в санатории. Хороший фонд. Настоящий, не «прокладка для отмывания денег», а реальная работа и это видно по деталям, по тому, как обустроено пространство, как разговаривают сотрудники, как пахнет (детским мылом, бумагой, еле уловимо — лекарствами).
Я ждал и смотрел в окно. Думал, что ей скажу.
И вот тут — забегая вперёд — я совершил ошибку. Я подготовил презентацию. Как Паше. Как Салтыкову. Структурно, логично, с цифрами что: вот проблема (Шуйские), вот решение (Совет), вот ваша роль (четвёртый голос), вот что вы получите (восстановление статуса рода, прецедент, защита для всех угасших родов).
Я готовил презентацию.
А к Морозовой нельзя было с такой подачей.
Но я этого ещё не знал.
Ольга Ильинична вышла через минут сорок.
Это была высокая женщина — почти с меня ростом, прямая, с идеальной осанкой. По бумагам я знал, что ей шестьдесят один год, но выглядела она моложе и явно не только из-за косметики или процедур, а за счёт того, как уверенно держалась. Седые волосы, но стильная, короткая причёска. Лицо — тонкое, с высокими скулами, со светлыми, почти прозрачными глазами. Серо-голубые, как у Паши, но холоднее. Не вода — воздух. Зимний воздух.
Одета строго: тёмно-синий костюм, шёлковая блузка, тонкая нить жемчуга. Никакой роскоши, но видно что всё дорогое, всё подобрано, всё на своём месте. Женщина, которая знает себе цену и не нуждается в том, чтобы её доказывать.
— Вы ко мне? — Голос ровный, прохладный. — По какому вопросу? Если по пожертвованию — это к Анюте, администратору, она оформит.
— Нет не по пожертвованию, Ольга Ильинична. Я по личному вопросу.
Она посмотрела на меня внимательно. Оценивающе. Так смотрят люди, которые читают собеседника и очень быстро, и умело.
— У меня двадцать минут до следующего занятия. Пройдёмте в мой кабинет.
Кабинет у неё был под стать ей — строгий, светлый, без лишних деталей. Стол, два кресла, шкаф с папками, на стене — диплом, благодарности, и одна фотография: пожилой мужчина с тонким лицом и такими же светлыми глазами. Походу дела её отец — Илья Данилович Морозов.
Мы сели.
— Слушаю, — сказала она.
И я начал свой питч.
Я говорил минут десять.
Сначала — про Шуйских. Про схему. Про двадцать два дела. Про отца. Про Голицына. Про то, как роды угасают один за другим, как Шуйские тридцать лет обирают и ломают, пользуясь тем, что Совет родов не собирается с девяносто третьего года.
Морозова слушала. Лицо — неподвижное. Глаза — холодные.
Потом я перешёл к решению. Совет. Пять родов. Воронцов — земля. Салтыков — огонь. Горчаков — вода. И — я посмотрел ей в глаза — Морозова. Воздух. Четвёртый голос.
И вот тут я допустил вторую ошибку — добил первую. Я сказал:
— Ольга Ильинична, ваш род — Морозовы — был одним из сильнейших. Ваш отец сидел в Совете. Я предлагаю вам восстановить то, что было. Занять место, которое принадлежит вам по праву. Вернуть Морозовых туда, где они должны быть.
Я думал, это сильный аргумент. Гордость рода. Возвращение статуса.
Морозова молчала. Долго. Секунд двадцать.
Потом сказала — очень тихо, очень ровно:
— Вон.
Я не понял.
— Простите?
— Я сказала — вон. — Она встала. — Из моего кабинета. Из моего фонда. Сейчас.
— Ольга Ильинична, я не понимаю, что
— Вы не понимаете. — Голос у неё не повысился — наоборот, стал тише, и от этого страшнее. — Вы пришли в фонд, который занимается больными детьми, и предложили мне вернуться в мир, который убил моего отца. Вы знаете, отчего умер мой отец?
Я молчал.
— Илья Данилович Морозов умер от рака лёгких. В две тысячи десятом. Воздушный род — и рак лёгких. Знаете, почему? Потому что Шуйские — те самые, про которых вы тут рассказываете, — тридцать лет травили его. Не «препаратом группы Б». Медленнее. Тоньше. Через бизнес, через партнёров, через стресс, через изматывание. Он сгорел изнутри. Воздушный род задохнулся — буквально. А я, его дочь, смотрела, как он умирает, восемь лет. И когда он умер, я дала себе слово: я больше никогда — никогда— не войду в этот мир. Я ушла. Создала фонд. Помогаю детям, которые задыхаются, — потому что мой отец задыхался, и я не смогла ему помочь. Это — моя жизнь. А вы пришли и предложили мне всё это бросить. Ради «статуса рода».
Я открыл рот и не знал что ответить.
Я понял, что облажался. Полностью. Я пришёл к женщине, которая похоронила отца, убитого тем самым миром, и предложил ей в этот мир вернуться — ради абстрактной гордости, которая ей не нужна и которую она ненавидит.
Я готовил презентацию как для инвестора. А передо мной сидел человек, у которого этот «мир родов» отнял отца.
— Уходите, — повторила Морозова. — И не возвращайтесь.
Я встал.
И — здесь я мог уйти. Должен был, наверное. Извиниться и уйти. Я облажался, она права, разговор окончен.
Но я не ушёл.
Потому что в дверях кабинета, на полу, лежал кот.
Я его раньше не заметил — он лежал в углу, на подушке, серый, пушистый, старый. И сейчас, когда я встал, кот поднялся, медленно, тяжело, и пошёл к двери — но не дошёл. Сел на полпути. И закашлялся.
Это был не обычный кошачий кашель. Это был тяжёлый, надсадный, хриплый кашель — с присвистом, с натугой. Кот сидел, вытянув шею, и кашлял, и в этом кашле было что-то такое больное, что я остановился.
— Барсик, — сказала Морозова, и голос у неё впервые дрогнул. Она подошла к коту, опустилась на колени — в дорогом синем костюме, на пол, — и положила руку ему на спину. — Тихо. Тихо, маленький. Сейчас пройдёт.
Кот кашлял. Морозова гладила его — и я увидел, как из её ладони, лежащей на спине кота, идёт что-то. Не видимое — ощутимое. Воздух стал другим. Легче. Как будто в кабинете открыли окно, хотя окно было закрыто. Кот задышал ровнее. Кашель утих. Кот лёг, привалившись к её руке, и закрыл глаза.
— Астма, — сказала Морозова, не глядя на меня. — У него астма. Кошачья астма — редкость, но бывает. Я подобрала его три года назад — он умирал во дворе, задыхался. Принесла домой. Лечу. Ветеринары говорят — чудо, что живёт. Не чудо. Воздух.
Она встала. Поправила костюм.
— Я лечу детей, которые задыхаются. И кота, который задыхается. Потому что отсутствие воздуха — это то, что я пережила. Я смотрела, как задыхается отец, восемь лет. Теперь я делаю так, чтобы людям дышалось легче. Это всё, что я умею делать со своим даром. И мне этого достаточно.
Я стоял в дверях.
И — вместо того чтобы уйти — сказал то, что не готовил. То, что пришло само, без питча, без структуры, без цифр.
— У моего дворецкого нет одной пуговицы на жилетке.
Морозова посмотрела на меня как на сумасшедшего.
— Что?
— У моего дворецкого, Никифора Палыча, нет одной пуговицы на жилетке. И я думал — может, это у него уже старческое и он это не замечает, а может, специально. А потом понял: у него естьпуговица. В кармане лежит. Он мне сам показал однажды. Пуговица оторвалась семь лет назад — в день, когда умер мой отец. Никифор Палыч её пришить не может. Не потому что не умеет — умеет, он всё умеет. А потому что пришить эту пуговицу — значит признать, что отца больше нет и жизнь идёт дальше. А он не может это признать. Семь лет.
Морозова молчала.
— Я к чему, — сказал я. — Я пришёл к вам как идиот. С презентацией. С цифрами. С лозунгом «восстановите статус рода». Я не подумал. Я не знал про вашего отца. Если бы знал — не пришёл бы с этим. Простите. Я правда не хотел — простите пожалуйста.
Я повернулся к двери.
— И ещё, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы спросили, знаю ли я, отчего умер ваш отец. Теперь знаю. И вот что я вам скажу: я к вам пришёл не за тем, чтобы вы вернулись в мир, который его убил. Я пришёл, потому что этот мир убивает дальше. Прямо сейчас. Других отцов. Других дочерей. Учительницу из Медведково, у которой забрали квартиру и, может быть, мужа. Меня. Скоро — ещё кого-то. И единственный способ это остановить — собрать тех, кого этот мир не доломал. Не ради статуса. Ради того, чтобы перестали задыхаться. Как вы спасаете детей. Только в другом смысле.
Я взялся за ручку двери.
— Стойте, — сказала Морозова.
Я остановился.
Она стояла у стола. Кот лежал у её ног. Лицо у неё было другое — не холодное, а растерянное.
— Откуда вы знаете про пуговицу? — спросила она.
— Про какую?
— Что её нельзя пришить. Семь лет. Откуда вы это знаете — так?
Я понял, о чём она.
— Потому что у меня то же самое, — сказал я. — Только не пуговица. У меня — отец, которого я не помню. Я был в коме, потерял память. Я не помню его лица, голоса, ничего. Но я хожу по его дому, сижу в его кресле, читаю его записи — и я по нему скучаю. По человеку, которого не помню. Это, наверное, бред. Но это так. И когда вы гладили кота — я увидел, как вы по отцу скучаете. Через кота. Вы его лечите — кота — потому что отца не вылечили. Это та же пуговица. Просто живая.
Морозова смотрела на меня.
Долго.
В кабинете было тихо. Кот дремал. За окном, в холле, слышались детские голоса — занятие, видимо, закончилось, дети расходились.
— Сядьте пожалуйста, — попросила она.
Я сел.
Она села напротив. Не в кресло руководителя — в соседнее, рядом со мной.
— Расскажите про вашего отца, — сказала она. — Про отца. Что вы про него знаете.
И я рассказал.
Про архив, про те тридцать восемь папок, подписанных мелким почерком. Про дневник в часовне — семь лет записей, «земля молчит», «прошу защитить Сеню». Про мораторий, который Шуйские не подписали. Про последнюю запись: «Он вернётся. Не тот — но он». Про то, что отец ждал — и не дождался два месяца. Про блокнот, где он написал: «Аудит — самая полезная профессия в этом мире. Жаль, что я не понял этого вовремя».
Морозова слушала. И — я видел — оттаивала. Не от моих аргументов. От того, что я говорил про отца как про человека, а не про «главу рода». Про то что скучаю по нему. Про пуговицу. Про несбывшееся.
Когда я закончил, она долго молчала.
Потом сказала:
— Мой отец тоже вёл записи. Я их не читала, потому что не могла. Они лежат у меня дома, в коробке, уже семь лет. Я эту коробку не открывала. Как ваш Никифор Палыч не может пришить пуговицу.
— Может, стоит открыть.
— Может быть. — она посмотрела на кота. — Знаете, что самое страшное в том, как умирал отец? Не рак. Рак — это потом. Самое страшное — что он до последнего дня говорил: «Оля, не лезь в это. Живи нормально. Роды — это проклятие. Уходи». Он меня выталкивализ этого мира. Спасал. И я ушла — ради него. А теперь вы приходите и говорите, что надо вернуться. И я думаю: если я вернусь, то я предам его последнюю волю. А если не вернусь — я предам всех остальных, кого этот мир сейчас доламывает. И я не знаю, что хуже.
Я молчал. Потому что это был не вопрос, на который у меня был ответ. Это была её боль, и моя задача была её услышать.
— Дайте мне подумать, — сказала Морозова.
— Сколько угодно.
— Нет. Не «сколько угодно». — Она встала. Снова прямая, снова собранная — но уже не холодная. — Неделю. Я подумаю неделю. И вот что я вам скажу, Арсений: если я скажу «да» — я скажу это не ради статуса. Не ради рода. А ради того, чтобы люди и коты — перестали задыхаться. В широком смысле. Вы поняли, о чём я.
— Думаю, что да.
— Тогда идите. И передайте вашему Никифору Палычу — она помедлила, — передайте, что пуговицу можно носить в кармане сколько угодно. Это не стыдно. Я свои папки семь лет в коробке держу. Но однажды, и возможно, не сегодня, не завтра, но однажды — их надо открыть. Иначе они ломаю тебя. Изнутри.
Я кивнул.
Встал и пошёл к двери.
Кот у её ног открыл один глаз, посмотрел на меня.
— Арсений, — сказала Морозова.
— Да?
— Барсик вас принял. — Она смотрела на кота. — Он чужих не любит. На незнакомых шипит, прячется. А вы вошли — и он к двери пошёл — Поздороваться. Барсик — он чувствует людей лучше меня. Воздушный кот. — Она впервые чуть улыбнулась. — Если Барсик вас принял это значит, вы не врёте. Этого уже достаточно.
Я вышел.
На улице — в Хамовниках, во дворах, под голыми деревьями — я остановился и выдохнул.
Я чуть было не облажался. Полностью. Пришёл с питчем — и получил «вон». Я был на волосок от того, чтобы потерять четвёртого. И спасло меня не мастерство переговоров, не аргументы и не цифры.
Спасло меня то, что я перестал быть аудитором. На минуту. Перестал считать и продавать — и просто рассказал про пуговицу Никифора Палыча. Про то что скучаю по отцу. Про живую боль вместо мёртвой презентации.
Земля в голове, сказал Салтыков. Дар Воронцовых — думать.
Но сегодня меня спас не дар. Сегодня меня спасло то, что я — человек. Который скучает по отцу, которого не помнит. Который заметил пуговицу старика. Который остановился, услышав, как кашляет старый кот.
Я достал телефон. Хотел позвонить Лизе — рассказать об этом.
И в этот момент телефон зазвонил сам.
Незнакомый номер. Московский.
Я снял.
— Арсений Сергеевич Воронцов? — Голос мужской. Незнакомый. Вежливый. Слишком вежливый.
— Да.
— Меня зовут Денис Игоревич Шуйский. — Пауза. — Шуйский. Денис Игоревич. Сын Игоря Витальевича.
Сын главы рода.
Тот, который приезжал в Воронцово смотреть участок. Тот, кого видел Прохор Гаврилыч.
— Слушаю, — сказал я. Голос у меня не дрогнул. Я этому был рад.
— Арсений Сергеевич, нам нужно встретиться. Лично. Без адвокатов. Без Кравцова. Вы и я.
— Зачем?
— Затем, — сказал Денис Шуйский, и в его вежливом голосе появилось что-то новое, холодное, — что мой отец хотел бы кое-что обсудить. По поводу ваших — он сделал паузу, подбирая слово, — новых знакомств. Салтыков. Горчаков. И, насколько я понимаю, сегодня — Морозова.
Я молчал.
Они знали.
Про Салтыкова. Про Горчакова. Про Морозову — сегодня. Через час после того, как я вышел из фонда.
Они следили. За мной. За всеми, к кому я приходил.
Фора кончилась.
— Молчите, — сказал Денис Шуйский почти ласково. — Это правильно. Молчание — золото. Но встретиться нам придётся. Завтра. В полдень. Я пришлю адрес. Приходите один. И вот что, Арсений Сергеевич
— Да?
— Не делайте глупостей до завтра. Не звоните вашим новым друзьям. Не предупреждайте их. Просто приходите. Поговорим как взрослые люди. По-родственному.
— Мы не родственники.
— Все роды — родственники, — сказал Денис Шуйский. — Дальние. Очень дальние. Но родственники. До завтра, Арсений Сергеевич.
Я стоял во дворе в Хамовниках, под голыми деревьями, с телефоном в руке.
Снег шёл. Тихий, белый, пушистый.
Они знали всё.
И завтра в полдень мне предстояло сесть за стол с человеком, который, возможно, убил моего отца.
Одному.
Без адвокатов.
"По-родственному".
Я посмотрел на телефон. Денис Шуйский сказал — не звонить новым друзьям.
Я открыл контакты. Нашёл Салтыкова.
И позвонил.
Потому что человек, который говорит «не делай глупостей» и «не звони друзьям», — это человек, который боится именно того, что ты позвонишь друзьям.
Значит надо звонить.
— Дима, — сказал я, когда он снял. — Нам нужно поговорить. Всем. Сегодня. У меня. Это срочно.
— Что случилось?
— Шуйские знают. Всё. Про тебя, про Пашу, про Морозову. И завтра в полдень меня зовут на встречу. Одного.
Пауза.
— Я еду, — сказал Салтыков. — Паше позвони. И сестре. И — Арсений.
— Да?
— Никуда завтра не ходи, пока мы не обсудим. Слышишь? Ни-ку-да.
— Обсудим, — сказал я. — Для этого и зову.
Я убрал телефон.
Поднял воротник пальто.
И пошёл к метро — сквозь снег, сквозь Хамовники, сквозь город, который не знал, что в нём есть роды, дары и человек, который завтра в полдень сядет напротив своего врага.
Один.
Или — не один.
Это мы решим сегодня.
Глава 16. Военный совет
Они приехали к восьми
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.