7000 слов тишины. Что мы никогда не говорим — и как это на нас влияет

Начнём с вопроса, на который почти все считают ответ очевидным: каково это — думать?

Большинство людей, если спросить, опишут нечто вроде голоса. Непрерывный комментарий. Рассказчик, который всегда присутствует, всегда интерпретирует, всегда заполняет пространство между событиями словами. Надо не забыть ей перезвонить. Странная вещь, которую он сказал. Интересно, не забыл ли я выключить плиту. Зачем я так выразился? Голос настолько постоянен, настолько привычен, что ощущается не как свойство ума, а как сам ум — как будто мышление и внутренняя речь — одно и то же, как будто быть сознательным — значит вести повествование.

Но это не одно и то же. И не у всех есть этот голос.

Это не метафора. Это не вопрос степени или более пристального внимания. Для значительной части населения — исследователи оценивают её примерно в пять-пятнадцать процентов, хотя истинная цифра неизвестна — внутреннего монолога в привычном смысле не существует. Никакого непрерывного рассказчика. Никакого словесного комментария к событиям дня. Когда они сидят в тишине, голос не заполняет её. Там просто тишина.

И когда люди, у которых голос всегда был, впервые сталкиваются с этим фактом, реакция почти всегда одна и та же: неверие.

Разговор, породивший разговор

В 2020 году некий Райан Лэнгдон опубликовал в социальных сетях наблюдение, которое казалось ему вполне заурядным. Он недавно узнал, что у некоторых людей есть постоянный внутренний монолог — голос, комментирующий их опыт, — и был удивлён, потому что у него самого такого голоса не было. Он всегда полагал, что внутренний мир всех людей устроен так же, как его: тихий, невербальный, организованный вокруг образов, чувств и некоего безмолвного знания, а не языка.

Пост стал вирусным. За несколько дней его расшарили сотни тысяч раз, а комментарии превратились в замечательный документ взаимного непонимания. Люди с внутренним голосом были потрясены — то есть ты не слышишь собственных мыслей? Люди без внутреннего голоса были потрясены не меньше — то есть там действительно всё время звучит какой-то голос? Обе группы прожили десятилетия, считая свой опыт универсальным, — и обе ошибались.

Этот вирусный момент обнажил не новое явление. Разнообразие внутреннего опыта фиксировалось в психологических исследованиях на протяжении многих лет — наиболее строго это делал Рассел Хёрлберт с помощью метода описательной выборки переживаний, о котором шла речь в главе 4. Хёрлберт десятилетиями просил людей фиксировать, что в действительности происходит у них в голове в случайно выбранные моменты, и обнаружил, что внутренний опыт куда разнообразнее, чем кто-либо предполагал. У одних людей внутренняя жизнь определяется языком. У других — образами. У третьих — чувствами или ощущениями. У четвёртых — тем, что Хёрлберт называет «несимволизированным мышлением»: ощущением знания или намерения без каких-либо сопутствующих слов или образов. А некоторые люди в большинстве или во многих случаях, когда срабатывает сигнал, сообщают о чём-то, что просто трудно описать: своего рода осознанность без содержания, присутствие без нарратива.

Вирусный момент не был открытием. Это было узнавание — момент, когда факт, тихо лежавший в научной литературе, вдруг стал виден тем людям, которых он описывал.

Называя отсутствие: анэндофазия

Термин, который исследователи начали использовать для обозначения отсутствия или почти полного отсутствия внутренней вербальной речи, — анэндофазия: от греческих an (без), endon (внутри) и phasis (речь). Это сравнительно новый термин, и исследования в этой области ещё находятся на ранних стадиях, однако он указывает на нечто реальное: когнитивный стиль, при котором внутренняя жизнь организована преимущественно иными средствами, нежели язык.

В 2024 году было проведено исследование, непосредственно посвящённое этому вопросу. Участникам предлагались задания, которые обычно опираются на внутреннюю речь, — запоминание списков слов, подбор рифм, удержание вербальной информации в рабочей памяти, — и их просили описывать свой внутренний опыт в процессе выполнения. Часть участников неизменно сообщала, что не переживает ничего похожего на вербальное проговаривание. Вместо того чтобы «слышать» слова внутренне, они использовали другие стратегии: отстукивали ритмы пальцами, выстраивали зрительные ассоциации, опирались на некое телесное ощущение материала. Справлялись с заданиями они не хуже — просто нашли иные пути к той же цели.

Исследование вызвало серьёзную дискуссию. Одни учёные утверждали, что участники описывали не подлинное отсутствие внутренней речи, а лишь её очень низкую частоту: голос присутствует, но редко — появляется лишь изредка, а не непрерывно. Другие указывали, что различие между «нет внутреннего голоса» и «внутренний голос очень редок» может быть менее значимым, чем кажется: если голос отсутствует девяносто процентов времени бодрствования, переживание внутренней жизни функционально совершенно иное, чем у того, для кого он присутствует девяносто процентов времени.

Дискуссия прояснила: внутренняя речь — не бинарная величина, «есть или нет», а спектр. На одном его конце — люди, у которых вербальная внутренняя речь почти непрерывна: постоянный поток языка, сопровождающий почти каждый момент опыта. На другом — те, у кого она редка или отсутствует, а внутренняя жизнь организована через другие модальности. Большинство людей располагается где-то посередине: их внутренняя речь прерывиста, зависит от контекста и меняется на протяжении дня.

Важно не то, где именно каждый конкретный человек находится на этом спектре. Важно то, что спектр существует, — что не существует единой универсальной формы внутреннего опыта и что предположение об обратном порождает особый вид непонимания, одновременно распространённый и дорогостоящий.

Мир без мысленных образов: афантазия

Анэндофазию нередко рассматривают вместе со смежным явлением — афантазией, неспособностью произвольно формировать мысленные образы.

Термин был введён в 2015 году неврологом Адамом Земаном после того, как к нему обратился пациент, сообщивший, что после незначительной кардиологической процедуры утратил способность визуализировать — «видеть» вещи мысленным взором. Земана удивил не сам опыт пациента, а то, что произошло после публикации краткого отчёта об этом случае: его засыпали письмами люди, которые никогда не умели визуализировать, считали это просто устройством человеческого разума и теперь впервые узнавали, что большинство людей могут закрыть глаза и увидеть.

Афантазия встречается примерно у двух-пяти процентов населения, хотя оценки снова расходятся в зависимости от того, как сформулирован вопрос и что считать визуализацией. Люди с афантазией могут думать о предметах, местах и людях — они знают, как выглядит яблоко, могут ориентироваться на знакомых маршрутах, узнают лица, — однако это знание не переживается ими как зрительный образ. Оно больше похоже на факт, чем на картинку.

Поразительно в афантазии то, насколько она незаметна. Люди с афантазией, как правило, обнаруживают своё отличие лишь во взрослом возрасте — нередко именно в таком разговоре, какой стал вирусным в 2020 году: в момент, когда кто-то описывает свой внутренний опыт и человек с афантазией вдруг понимает, что всё это время принимал за универсальное то, чего не существует.

Опыт этого открытия стоит осмыслить, потому что он освещает нечто важное в том, как мы понимаем друг друга. Человек с афантазией провёл всю жизнь в разговорах о памяти, воображении и опыте — разговорах, в которых постоянно звучат фразы вроде «представьте себе», «я ясно это вижу», «визуализируйте свою цель», — и кивал в ответ, понимая смысл этих фраз, но не разделяя описываемого ими опыта. Он переводил, не зная, что переводит, — с языка, которого не знает, на язык, который знает.

Это не мелочь. Это напоминание о том, что слова, которыми мы описываем внутренний опыт, — не прозрачные окна в этот опыт. Это приближения, и приближения способны скрывать огромные различия в том, что на самом деле происходит внутри.

Темпл Грандин и разум, мыслящий образами

Самое известное описание радикально невербальной внутренней жизни принадлежит Темпл Грандин — учёному-зоотехнику и правозащитнице в области аутизма, подробно писавшей о собственном когнитивном опыте. Грандин называет себя «визуальным мыслителем» — человеком, для которого мышление не столько лингвистично, сколько образно, почти кинематографично. Когда она думает над задачей, она не формулирует её словами; она прокручивает её как своего рода внутренний фильм, вращая объекты в пространстве, моделируя исходы, видя решение прежде, чем может его сформулировать.

«Я думаю картинками, — написала она в своей книге 1995 года „Мышление картинками“. — Слова для меня — как второй язык. Я перевожу и устную, и письменную речь в полноцветные фильмы со звуком, которые прокручиваются в моём уме, как видеозапись».

Описание Грандин интересно не только как личное свидетельство. Оно важно, как противовес допущению, что вербальное мышление — золотой стандарт познания, что внутренний голос в его языковой форме и есть настоящее мышление, а все прочие формы внутреннего опыта каким-то образом ниже или неполноценны.

Карьера Грандин — это, помимо прочего, демонстрация того, что делает возможным визуальное мышление. Её новшества в обращении со скотом — изогнутые загоны и системы малострессовой перегонки, принятые на бойнях по всей Северной Америке, — стали прямым следствием её способности моделировать опыт животного, движущегося в пространстве: видеть то, что видит животное, чувствовать то, что чувствует оно. Одно лишь вербальное мышление не могло бы этого породить. Для этого требовался иной склад ума.