Невель: Лавка Кошмаров

Глава 1. Мороковы Кошмары

В старом городе Невель дождь лил уже который день, и казалось, само небо устало от этой серой воды. Капли стучали по черепичным крышам монотонно, как метроном, отмеряющий время мертвецов. На пустых улицах этот звук был единственным живым существом — если не считать редкого цоканья каблуков по мокрой мостовой. Звук отражался от каменных стен, множился переулками и возвращался откуда-то сверху, будто сам город вторил шагам невидимого прохожего.Узкие улицы Невеля превращались в лабиринт, из которого не было выхода. Высокие дома в стиле северного модерна нависали над головой, их неоготические шпили терялись в тумане, который здесь называли «Плачем Невесты». Дворы-колодцы, один за другим, сжимали пространство, пока свет газовых фонарей не начинал дрожать и гаснуть. Этот свет был синим, болезненным — он не разгонял тьму, а лишь подчёркивал её глубину, делал её плотнее, ближе.Воздух в этих переулках был густым, маслянистым. Он не впускал в себя — он обволакивал, проникал под одежду, оседал на коже холодной испариной. Пахло мокрой известью и йодом, как в старой больнице, где давно не было пациентов. Где-то далеко несло карболкой, а ближе — сырой землёй, прелыми листьями и едва уловимым горьким миндалём. Этот запах цеплялся к одежде, въедался в волосы, заставляя чувствовать себя так, будто город медленно, неторопливо пытается тебя переварить.Именно там, где фонари уже не горели, а лишь тлели последним синим вздохом, располагался тот самый магазин.Дом стоял особняком, будто вырос из мостовой за одну ночь — или за много ночей, одна темнее другой. Его архитектура была неправильной, давящей: крыша с крутыми скатами уходила в темноту, украшенная ржавыми флюгерами в форме вороньих силуэтов. Когда ветер дул с болот, флюгеры скрипели — не металлически, а гортанно, по-птичьи. Окна были узкими, как бойницы, и ни в одном из них не горел свет — лишь мертвенно-синее отражение тумана. Стены, сложенные из тёмного камня, казались влажными даже в сухую погоду, а мох и плесень ползли по ним, как живые, как вены.Над входом висела деревянная табличка, потемневшая от времени и дождей. Буквы были вырезаны глубоко, с нажимом — так режут не по дереву, а по памяти: «А. Морокъ и Ко. Кошмары на заказъ». Под табличкой — дверь. Старая, дубовая, с глубокими трещинами, будто пережившая пожар и потоп. И эта дверь всегда была приоткрыта ровно на толщину ладони. Всегда. Как приглашение. Или как ловушка, которая научилась терпению.Из щели тянуло холодом и запахом старой бумаги, воска и чего-то ещё — тягучего, сладковатого, как засохшая кровь на старом бинте.По мостовой раздались шаги. Ровные, уверенные, с металлическим цоканьем набоек. Звук не торопился — он отмерял расстояние спокойно, как человек, который пришёл ровно туда, куда хотел.Женщина остановилась перед дверью. На ней был тяжёлый тёмно-серый плащ, почти чёрный, с восковым покрытием, отталкивающим воду. Высокий воротник скрывал шею, капюшон откинут назад — она не прятала лица. Под плащом — чёрный приталенный кафтан с жёстким воротником-стойкой, металлические накладки на плечах с гравировкой полустёртых рун. Пепельные волосы были убраны в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди. Ни одной слабости.Она подняла руку в тонкой чёрной перчатке. Пальцы коснулись дерева — без стука, без колебания.Дверь подалась с протяжным, тягучим скрипом, будто стонала от боли, будто не хотела впускать. И тут же раздался звон — нет, не звон. Короткий, резкий вскрик, как у раненой птицы, как у человека, который проснулся от кошмара и осёкся на полуслове. Колокольчик над дверью качнулся и замер.Женщина переступила порог.Внутри царил полумрак, разбавленный лишь синим дрожащим светом газовых ламп. Свет не лежал на предметах — он скользил по ним, не задерживаясь, будто боялся что-то потревожить. Магазин был узким, длинным, без единого окна. Стеллажи уходили в потолок, заполненные странными футлярами — кожаными, металлическими, обитыми бархатом. Некоторые висели на цепях, другие были запечатаны сургучом с оттиском спирали. И некоторые — некоторые дышали. Едва заметно, но их стенки поднимались и опускались, как грудь спящего. Другие вибрировали, издавая низкий, почти неслышимый гул — звук, который чувствуешь не ушами, а зубами.За прилавком, покрытым тёмным бархатом с вставкой потёртого кружева, стоял мужчина.Возраст его было невозможно определить — не стар и не молод, застывший между, как стрелка сломанных часов. Черты лица сухие, резкие, будто вырезаны из светлого дерева. Кожа бледная, без румянца — кожа человека, который не видел солнца годами. Или никогда. На нём был жилет из выцветшего бархата, цвет которого когда-то был бордовым, а теперь напоминал запёкшуюся кровь. Под жилетом — рубашка с высоким воротником, желтоватая от старости, но безупречно чистая. Рукава закатаны до локтей, открывая тонкие предплечья. На левом запястье — тонкая цепочка, уходящая под манжету, туда, где не видно.Очки в тонкой металлической оправе сидели на переносице. Левая линза была треснута — паутинка шла от края к центру, разбивая его светлые, почти бесцветные глаза на осколки. Взгляд его был прямым, немигающим, и когда он смотрел — казалось, что видит не тебя, а твой сон. И твой следующий сон. И тот, который ты хотел бы забыть.— Очень знойный вечер для столь любезной дамы, — произнёс он. Голос его был как сухая соль — ровный, без интонаций, с паузами в неожиданных местах. Слова падали медленно, как капли густого масла. — Прошу, проходите.Анна молча прошла вперёд. Её движения были скупыми, точными — ничего лишнего, ни одного пустого, бесполезного жеста. Она остановилась у прилавка, достала из кармана плаща горсть монет и бросила их на бархат. Монеты звякнули глухо, будто упали не на дерево, а на что-то мягкое, и замерли — не покатились, не закружились, а просто легли, как ложатся вещи в могилу.— За беспокойство, — сказала Анна. Голос её был ровным, холодным, без тени любезности. — Вряд ли ты открываешь магазин в такой час для праздных зевак.Морок опустил взгляд на монеты. Его тонкие губы — с чуть опущенными уголками — дрогнули. Он не притронулся к деньгам. Он смотрел на них так, как смотрят на вещь, которая лежит не на своём месте. Затем поднял глаза на Анну, и в треснутой линзе что-то блеснуло — не свет, а скорее его отсутствие.— О, — произнёс он почти шёпотом, — вы очень любезны. — Пауза. — И очень проницательны. Я вижу, вы знаете цену вещам. Но здесь, смею заметить, платят не монетами.Он замолчал, позволив тишине заполнить пространство между ними. Тишина здесь была гуще, чем воздух снаружи.— Позвольте представиться, — продолжил он, чуть наклонив голову. Движение было медленным, как у птицы, которая заметила что-то в траве. — Меня зовут Морок. И я продаю очень необычный товар.Анна подняла на него взгляд. Её ярко-голубые глаза — слишком яркие для такого бледного лица, слишком живые для этого мёртвого света — смотрели в упор, не отводя. В них не было страха. В них был лёд. И подо льдом — что-то ещё, что-то, чего Морок не мог разглядеть, и это ему не нравилось.— Хватит любезностей, — сказала она. — Мы оба знаем, для чего я тут. Давай свой товар.Морок не моргнул. Улыбка растянулась медленно, одним уголком рта, как трещина по сухому камню.— Я обязан вас предупредить, — произнёс он, и пауза повисла в воздухе, тяжёлая, как дождь за дверью. — Маски кошмаров выбирают себе носителя. Один раз. На всю его жизнь.Он замолчал, будто смакуя слова. Где-то в глубине магазина один из футляров вздохнул — долгим, протяжным вздохом, полным тоски.— Смею добавить: когда вы окунётесь в великолепный мир кошмаров, вам нужно знать правило. — Он наклонился чуть вперёд, и синий свет скользнул по его лицу, сделав его на мгновение старше. — Если во сне вы погибнете — в реальной жизни, увы, тоже.Анна не шелохнулась. Её спина оставалась прямой, плечи — развёрнутыми. Морок засмеялся — тихо-тихо, почти беззвучно, стараясь не выдавать смех. Звук этот был как шорох сухих листьев в пустой комнате, как мышиная возня под половицами.— Если сон обрывается, — продолжил он, отсмеявшись, — вы сможете выбраться из него. Чаще всего. Можно при этом потерять рассудок, но это уже детали. Мелочи. Пыль на подоконнике.— Я знаю правила, — сказала Анна. — Я пришла забрать свой товар.Морок кивнул — медленно, с той же задержкой, будто воздух вокруг него был гуще обычного, будто он двигался в воде.— Конечно, конечно. — Он вальяжно обошёл прилавок, его движения были плавными, но какими-то неправильными, как у отражения в мутном зеркале. — Смею предупредить вас: бывают во снах и другие пользователи этого магазина. Прошу вас, будьте осторожнее. Не хотел бы видеть вашу красоту в некрологах жёлтых газетёнок. Там, знаете ли, совершенно безвкусные рамки.Анна нахмурилась. Это было первое изменение на её лице с момента входа.— Веди, — сказала она.Морок жестом пригласил её следовать за ним. Они прошли через узкую дверь, скрытую в тени, и оказались в другой комнате.Здесь было ещё темнее. Стеллажи заполняли всё пространство от пола до потолка, и на них — маски. Сотни масок. Они выглядели по-разному: одни были гладкими, как фарфор, другие — шершавыми, как кора мёртвого дерева. Некоторые были украшены перьями, другие — рогами или шипами. Были маски белые, как кость, и чёрные, как беззвёздная ночь. Были маски с закрытыми глазами и маски, у которых глаза были открыты — стеклянные, мёртвые, но следящие. Следящие именно за ней.Воздух здесь был другим. Тягучим, маслянистым. Пахло пылью — вековой, нетронутой, той, что копилась задолго до рождения города. Чем-то матрасным, старым — как будто здесь хранились вещи, которые давно должны были быть похоронены. И ещё чем-то сладковатым, гниющим — запахом засохших цветов на могиле, запахом воска, которым капали на письма, которых никто не прочтёт.Анна остановилась посреди комнаты. Её взгляд скользил по полкам — оценивающий, ледяной, ничего не упускающий.— Как я пойму, какая маска моя? — спросила она.Морок стоял рядом, его треснутая линза ловила синий свет лампы, разбивая его на осколки.— Об этом не беспокойтесь, — ответил он тихо, почти ласково. — Вы сразу это поймёте.И в этот момент взгляд Анны поднялся. Вверх. На самую верхнюю полку, туда, где тени сгущались в нечто почти твёрдое.Морок проследил за её взглядом и кивнул — медленно, удовлетворённо.— Вот вы и поняли, какая ваша. Очень хорошо.Он подошёл к углу, где стояла старая деревянная лестница — на три колена, потемневшая от времени, с перекладинами, стёртыми чужими шагами. Когда Морок ступил на первую ступень, лестница изогнулась под его весом, заскрипела, будто сейчас сломается. Но он поднялся выше — медленно, с той же задержкой в движениях, как во сне, где воздух плотнее воды, — и потянулся к верхней полке.Его длинные, тонкие пальцы с выступающими суставами коснулись футляра. Он достал его бережно, почти с благоговением, как достают не вещь, а память о мёртвом, и спустился вниз.Футляр был чёрным, кожаным, запечатанным тёмным сургучом. Морок сломал печать одним движением — резким, неожиданно быстрым для его медленных рук — и открыл крышку.Внутри лежала маска.Чёрная. Сделанная будто из перьев — тысячи мелких, блестящих, воронова крыла. Перья не лежали неподвижно — они едва заметно шевелились, как от дыхания, как от ветра, которого в комнате не было. И клюв — острый, хищный, изогнутый, как у ворона, который слишком долго ждал. Маска была пугающей и прекрасной одновременно, в ней было что-то древнее, дикое, что-то, что помнило времена, когда сны ещё не отделились от яви.— Маска Вороньих Кошмаров, — произнёс Морок ласково, с трепетом в голосе, с тем особым теплом, каким говорят о старых друзьях, которых давно нет. — Очень особенная.Анна смотрела на маску. Её голубые глаза чуть сузились.— Вороньих? — переспросила она. Голос её не дрогнул, но что-то в нём изменилось — не страх, а узнавание.— Да, да, — кивнул Морок, и его треснувшая линза блеснула синим. — Вы сможете расправить крылья, обуздав кошмар в своих цепких лапах.Он замолчал, изучая её лицо. Тишина тянулась, как патока.— С вашими глазами она будет выглядеть очень красиво, — добавил он почти шёпотом. — Ну что, вы готовы обуздать кошмар?Тишина повисла в комнате, густая, как масло. Где-то на стеллажах одна из масок вздрогнула. Другая издала низкий, вибрирующий гул, который почувствовался где-то в груди. А Анна стояла неподвижно, глядя на чёрные перья и хищный клюв, который ждал её. Ждал давно.

Глава 2. Погружение в Кошмар

Анна взяла футляр в руки. Чёрная кожа была холодной на ощупь, сухой, несмотря на вечную сырость Невеля. Она не стала открывать его снова — хватило одного взгляда там, в магазине. Вороньи перья. Клюв. Что-то, что смотрело на неё изнутри.

Морок проводил её до двери. Движения его были всё те же - плавные, с задержкой, будто он проходил сквозь воду, а не через воздух.

— Дорогая, - произнёс он ей в спину, и голос его был как сухая соль, - если всё же останутся вопросы - приходите. Я вам ещё раз всё подробно расскажу. Тем более так редко удаётся увидеть столь приятную особу дважды.

Анна обернулась. Ледяной взгляд. Ни слова.

Морок проводил её молчаливой, едва заметной усмешкой - одними уголками губ.

Анна фыркнула и закрыла за собой дверь. Колокольчик над головой вскрикнул - коротко, оборванно, как человек, проснувшийся от кошмара и осёкшийся на полуслове.

Дорога до особняка занимала немало времени, особенно когда погода стояла совсем хмурая. А она стояла. Дождь не прекращался - он просто менял форму. То морось, то ливень, то снова морось. Мостовые блестели в синем свете фонарей. Прохожих не было - только тени от водосточных труб, только пар из решёток подземных цехов.

Анна шла быстро, но не бежала. Футляр она держала под плащом, прижимая к боку. Тяжёлый. Не физически - по-другому.

Особняк показался из-за поворота внезапно, как всегда. Он стоял на небольшом возвышении, втиснутый между двумя доходными домами, но не подавленный ими - обособленный. Три этажа тёмного кирпича. Высокие окна. Кованая решётка балкона с узором из спиралей - почти как на её накладках.

Она поднялась на крыльцо. Ключ повернулся в замке с глухим, хорошо смазанным щелчком. Дверь открылась без скрипа. Анна вошла внутрь и закрыла за собой город.

В доме пахло кофе и сушёными травами. Где-то в глубине, на кухне, ещё теплилась лампа - экономка ушла час назад, но оставила свет. И запах. Кофе был сварен на плитке, в старой медной турке - Анна узнала бы этот аромат из тысячи. К нему примешивался сухой шалфей, развешенный пучками под потолком, и что-то ещё - воск, старая бумага, лаванда в мешочках у лестницы.

Дом был тёплым. Не жарким, а именно тёплым - так, как бывает только в старых домах, где стены помнят тепло десятков зим. Полы из тёмного дерева, прихожая с вешалкой у двери, ковёр с вытертым узором у лестницы.

Лестница.

Винтовая, кованая, с чугунными перилами, она уходила вверх, на второй этаж, закручиваясь спиралью. Ступени были узкими, стёртыми посередине. Анна поднималась по ним каждый день и каждый раз слышала один и тот же звук - глухой, ритмичный гул шагов по металлу.

Сегодня этот гул звучал иначе. Как будто шаги были не одни.

Она не обернулась.

Комната на втором этаже. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и сыростью.

Окно она забыла закрыть утром. Или не забыла - оставила специально. Теперь тюль извивалась под ветром, как живая, как нечто, что пыталось выбраться наружу или, наоборот, проникнуть внутрь. Воздух в комнате был влажным, почти осязаемым. Дождь не заливал подоконник - ветер дул в другую сторону, - но запах его был здесь: сырой камень, мокрый металл, йод.

Анна прошла к столу и бросила футляр рядом с печатной машинкой. Та звякнула - тихо, как потревоженный зверь. Затем она скинула плащ, кафтан, накладки. Всё это легло на стул грудой металла и кожи.

— Как я долго искала этот проклятый магазин, - пробормотала она.

Голос прозвучал глухо в пустой комнате. Тюль дёрнулась.

Она надела пижаму - простую, без кружев, из тёмного шёлка. Села на кровать. Взяла футляр в руки. Открыла.

Маска смотрела на неё. Перья - чёрные, с синим отливом, - едва заметно шевелились. Не от сквозняка.

— Что же в тебе такого особенного? - прошептала Анна.

Она коснулась маски кончиками пальцев. Перья были мягкими, но холодными - как перья мёртвой птицы. Клюв - твёрдый, гладкий, без единой царапины. Она провела пальцем по его острию.

— Странно это всё, - сказала она. - Хотя в этом чёртовом городе всегда было странно.

Она отложила маску. Зажгла лампу на столе - та вспыхнула жёлтым, тёплым, не синим, как в магазине, а живым, домашним. Затем выдвинула ящик и достала записи. Листы бумаги, исписанные мелким, угловатым почерком. Старые вырезки. Пометки на полях. Она читала внимательно, быстро перебирая страницы, время от времени возвращаясь к предыдущей.

Всё сходилось к одному. Чёртова лавка... и лавочник. Анна поморщилась, будто прикусила что-то кислое - было в этом что-то неприятное, что-то липкое, от чего хотелось отмахнуться, но не получалось.

Затем откинулась на спинку стула. Нырнула рукой под распущенные волосы, разминая шею. Свет лампы падал на её лицо - бледное, с высокими скулами, с тёмными тенями под глазами.

— Ну что же, - сказала она тихо. - Пути назад уже нет. Начнём.

Она легла на кровать. Спина прямая. Руки вдоль тела. Маска в пальцах - холодная, ждущая.

Она поднесла её к лицу. На мгновение задержалась. Не от страха - от чего-то другого. От уважения. Как задерживаются перед шагом в ледяную воду.

И надела.

Мир опрокинулся.

Не исчез. Не провалился. Опрокинулся - как будто кровать под ней вдруг стала поверхностью воды и Анна упала сквозь неё спиной вниз.

Холод пришёл не сразу. Сначала было ощущение полёта - свободного, невесомого, когда руки и ноги раскинуты, и нет ничего, за что можно зацепиться. Она падала спиной в темноту, и темнота эта была не пустой, а плотной, густой - она принимала её, как вода принимает тело.

Звуки исчезали один за другим. Тиканье часов растянулось в низкий стон и пропало. Дыхание стало глухим, далёким. А потом и вовсе стихло.

Тишина. Подводная. Глубокая.

Анна падала. Медленно, как падают сквозь толщу океана. Волосы плыли вокруг лица. Руки и ноги были в свободном падении - она не пыталась поймать равновесие, не пыталась бороться. Она просто тонула. Только дна не было. Совсем. Бездна без конца.

И в этой бездне начали проступать разводы.

Как тушь, капнувшая в воду. Как масляная плёнка на поверхности лужи. Они проступали из темноты - сначала серые, затем синие, затем цвета запёкшейся крови. Они сворачивались спиралями, расходились кругами, тянулись друг к другу, как пальцы. Медленные. Тягучие. Живые.

И вдруг - звук. Приглушённый, далёкий, как сквозь толщу воды. Не голос. Не крик. Карканье. Очень далеко, почти на границе слышимости. Ворон где-то там, в глубине, ждал её.

Разводы сгустились. Собрались в пятно. Пятно стало формой. Форма стала местом.

И Анна оказалась во сне.

Она стояла посреди улицы.

Мостовые под ногами были выложены серым камнем - почти как в Невеле, но что-то было не так. Слишком светло. Слишком чисто. Дождь не шёл. Фонари не горели. Небо над крышами было белёсым, без единого облака, без солнца - просто белёсым, как разбавленное молоко.

«Ох и странно это всё», - подумала Анна. Мысль пришла спокойно, ровно - она не запаниковала. Но внутри, где-то под рёбрами, уже зарождалось неприятное, холодное чувство. Не страх. Предчувствие. Как перед грозой.

Вывески магазинов висели над дверьми, но надписи на них были размыты - буквы плыли, расползались, менялись местами, как будто она смотрела на них через мутное стекло. Она прищурилась, попыталась прочесть хоть одну - бесполезно.

Она опустила взгляд на себя.

Штаны - чёрные, приталенные, точно по фигуре, заправленные в высокие сапоги. Серые, почти серебряные в белёсом свете, на высоком каблуке - она качнула ногой, каблук стукнул по мостовой, звук ушёл в тишину и не вернулся. Корсет - жёсткий, но не сковывающий, тёмной ткани с металлическими вставками по рёбрам. Из-под корсета - белая рубашка, свободная, с длинными рукавами, собранными у запястий. Ткань мягкая, почти невесомая. И плащ - чёрный, тяжёлый, но лежащий на плечах странно: одно плечо укрыто плотно, второе - свободно, и край плаща свисал неровно, заострённо, как сложенное крыло.

Она подняла руку к лицу. Пальцы коснулись маски. Воронья. Перья. Клюв. Маска закрывала лицо полностью, но не обволакивала голову - она сидела плотно, как вторая кожа, и Анна чувствовала, как перья едва заметно шевелятся у висков, как клюв касается её подбородка.

«Ну и сумбур, конечно», - подумала она.

«Ладно. Разберёмся. Ты здесь, чтобы понять, как это работает. Не отвлекайся».

Она пошла вперёд.

Улицы были пусты. Она миновала переулок, другой, третий - дома становились выше, плотнее, но всё такое же размытое, нечёткое, как декорации в театре, которые ещё не докрасили. Окна были тёмными. Двери закрыты.

А потом она вышла на центральную улицу.

Здесь были люди.

Прохожие. Много. Они шли по своим делам, не глядя друг на друга, не глядя на Анну. Обычные люди. Мужчины в сюртуках, женщины в длинных юбках, мальчишка-газетчик с кипой бумаг. Они проходили сквозь неё взглядами - будто её не существовало.

«Не видят», - отметила Анна. - «Почему? Я для них невидима? Или они для меня - просто декорации?»

Она не знала. Но стоять и гадать было бессмысленно. Она пошла сквозь толпу, чувствуя себя хищником в овечьем загоне. Невидимым. Неощутимым.

И вдруг - один из них заметил.

Мужчина. Лет сорока, может, больше. Обычное лицо, тронутое усталостью. Тёмный сюртук, поношенный на локтях. Он шёл с тростью, но трость была не для опоры - для вида, для солидности. Он поднял глаза. Встретился с ней взглядом.

И застыл.

Лицо его не исказилось криком - оно просто замерло в испуганной маске. Глаза расширились, рот приоткрылся. Он попытался шагнуть назад, но ноги не слушались - они будто увязли в чём-то вязком, в патоке, в мёде. Он дёрнулся раз, другой, беспомощно, как муха на липкой ленте. Движения были медленными, растянутыми.

«Вот ты и попался», - подумала Анна. - «Ты - хозяин этого сна. И ты меня видишь. Почему? Почему именно ты?»

Она пошла к нему. Не быстро. Медленно. Она не хотела его пугать - но уже понимала: её присутствие само по себе было пугающим. Маска делала её чужой. Вторжением.

Мужчина попытался бежать. Его ноги двигались, как в кошмаре - медленно, тяжело, будто воздух вокруг превратился в сироп. Он отчаянно перебирал ими, но почти не сдвигался с места.

И тут пространство начало меняться.

Люди исчезли. Не ушли - просто перестали быть. Толпа растворилась в воздухе, оставив пустую улицу.

Свет изменился.

Белёсое небо налилось багровым. Из ниоткуда выплыла луна - огромная, низкая, цвета запёкшейся крови. Она висела над крышами, как больной глаз.

«Кошмар», - поняла Анна. - «Это он. Это его страх. Сон реагирует на него - и на меня».

Деревья вдоль улицы начали сохнуть на глазах. Кора трескалась, ветви скручивались, листья сворачивались в трубочки и осыпались пеплом. Дома искажались - стены выгнулись наружу, окна вытянулись, двери провалились внутрь. Чёрный цвет пополз по фасадам, как плесень, как гниль.

«Он боится. Он делает это с собой сам. А я просто... стою здесь».

И тут из-за угла вышел другой.

Высокий. В белом костюме - ослепительно белом, без единого пятна. Прямые брюки, приталенный сюртук, перчатки до запястий. Одежда сидела идеально, как на манекене. Он двигался легко, свободно - воздух, густой для жертвы, для него был просто воздухом. Плечи развёрнуты. Походка неспешная, уверенная. Человек, который знает, зачем пришёл.

Но лицо.

Маска. Белая, гладкая, залитая воском - и воск этот застыл потёками, каплями, неровными волнами. Ни рта, ни носа. А вместо глаз - разводы. Две тёмные впадины, напоминавшие глазницы, но пустые, и форма их была странной: не круг, не овал, а что-то, похожее на застывшую грусть. Как будто кто-то провёл пальцем по мокрой краске и оставил след, который не хотел высыхать.

Анна замерла.

«Другая маска. Здесь. В этом же сне. Морок говорил - бывают. Но чтобы сразу, в первый раз...»

Она не закончила мысль. Пришелец повернул голову - медленно, плавно, как большая кукла. Грустные разводы-глазницы уставились на Анну. Потом на жертву. Потом снова на Анну.

И он понял. Так же, как она поняла его.

Двое охотников. Одна добыча.

Носитель сна захрипел. Он чувствовал обоих. Его тело сотрясала дрожь - мелкая, жалкая. Пот тёк по вискам, по шее, за воротник сюртука. Он пытался кричать, но из горла вырывался только сип.

«Он умрёт», - подумала Анна. - «Если не от меня, то от него. А если от него... как именно он умрёт? Медленно? В мучениях? И что будет с рассудком этого человека, когда он проснётся - если проснётся?»