Чёрная вода

Чёрная вода

Пролог

Он пришёл не из степи и не из-под земли. Он пришёл из воды.

Ростов-на-Дону спал тяжёлым, мыльным сном привокзального района. В окнах коммуналок горел редкий жёлтый свет, а люди, заглушая гул пустых составов, пили валерьянку. Настя Сидорова, студентка-историк, стояла на набережной и наблюдала, как маслянистая гладь Дона лижет ржавые сваи. Ей казалось, что в глубине, под отражением мостовой фермы, шевелится нечто большее, чем сом.

Она не знала, что в ту же секунду на дне, в тридцати метрах от ила, вскрылась капсула времени. Не наша, не советская — та, что лежала там ещё до того, как первые славянские ладьи ткнулись носом в эти берега. Капсула была не металлической, а органической, пульсирующей, похожей на спящий желудок.

И этот желудок проснулся.

Первым пропал бакенщик дядя Гриша. Его нашли через три дня — сидящим на деревянном кнехте с белыми, как мел, глазами и улыбкой, которая не помещалась на человеческом лице. Он повторял одно слово: «Дно». Врачи в БСМП списали это на тепловой удар, но медсестра Ирина, заступая на ночную смену, видела, как под кожей его рук перекатываются тёмные узоры, словно черви, пишущие на древнегреческом.

А потом началось веселье.

В многоэтажках на проспекте Стачки начали выть собаки — все разом, в унисон, хотя дворы не сообщались. Водопроводная вода из кранов пахла сначала йодом, потом — тухлым мёдом, а затем — тем, что не имеет запаха в природе, но от чего сводило челюсти.

В городе, который всегда стоял на реке, вдруг перестали бояться воды. Наоборот, её стали жаждать. Пацаны в «Леруа Мерлен» скупили все шланги, пенсионерки из Западного тайком лили в супы доисторическую жижу из-под крана, а уличные художники вместо граффити рисовали спирали, которые, если всмотреться, вращались против часовой стрелки, даже будучи нарисованными мелом.

Настя к тому времени уже рылась в архивах областной библиотеки, задыхаясь от пыли и страха. Она нашла дневник казачьего урядника 1918 года. Тот писал, что во время отступления белых Дон «заговорил»: из водорослей вылезли лики, непохожие ни на людей, ни на ангелов, и шептали формулы, от которых сворачивались подковы. Урядник перерезал себе горло бритвой, но перед смертью успел вывести на обороте иконы: «Он спит в изгибе реки. Будит — город».

Теперь Настя стояла у окна своей общаги на Ворошиловском и видела, как Дон изменил цвет. Он стал не чёрным, нет. Он стал цвета старой агатовой пустоты, той, что бывает только в снах, когда падаешь бесконечно. Вода начала прибывать, хотя плотины были целы. Она поднималась не по законам физики, а по законам сна — затапливая сначала подвалы, потом первые этажи, и вместе с ней по улицам поплыли не доски и мусор, а странные конусы из плоти, похожие на обрубки щупалец.

Город Ростов-на-Дону переставал быть городом. Он становился чашей.

И в эту самую минуту, когда часы на железнодорожном вокзале пробили полночь, а в реке вздохнула бездна, Настя поняла главное: этот сон не закончится, когда она проснётся. Потому что она уже не спит. И древнее, что лежало в капсуле, не хотело есть или разрушать. Оно хотело одного — чтобы его услышали.

Оно начало петь. И первой запела вода.

А вторая запела кровь в жилах каждого, кто родился в радиусе ста вёрст от этой реки.

Глава 1

Вода в чайнике пахла мятой.

Настя стояла на кухне общежития, держа в руках кружку с заваркой, и наблюдала, как струя из крана наполняет чайник. Она знала этот запах с детства — каждое лето в станице бабушка заваривала мятный чай из пучков, которые висели под крышей. Но там запах был наполнен солнцем и сухой травой, а здесь, в тесной клетушке на Ворошиловском, где стены хранили ароматы табака, жареной картошки и чьих-то ссор, он казался другим. Он был влажным, сладковато-гнилым, и в нём угадывалось что-то металлическое, как от старой монеты, которую долго держали в кулаке.

Настя выключила воду. Чайник был полон, но она почему-то не решалась его включить. В голове всплыл обрывок вчерашнего сна: она стоит по пояс в Дону, а вокруг неё кружат не рыбы, а лица. Знакомые лица — сокурсников, соседей, мамы — только у всех глаза закрыты, а рты приоткрыты в беззвучном пении. И дно под ногами мягкое, тёплое, живое.

— Насть, ты воду зря тратишь? — донёсся из соседней комнаты сонный голос Алины. — Там счётчик зашкалит.

Настя вздрогнула. Она поставила чайник на плиту, но кнопку не нажала. Вместо этого она поднесла кружку к носу. Внутри плавали чёрные точки, слишком крупные для накипи. Она выплеснула заварку в раковину. Пятно растеклось по белому фаянсу, оставляя за собой маслянистую дорожку, которая не смывалась водой.

Настя тёрла раковину губкой пять минут. Сначала пальцы немели от холодной воды, потом начали зудеть. Дорожка не исчезала — она просто меняла форму, сворачиваясь в спираль, и Настя поймала себя на том, что смотрит на неё как заворожённая, считая витки. Один, два, три... На седьмом она с силой швырнула губку в ведро.

— К чёрту, — сказала она вслух. Голос в пустой кухне прозвучал хрипло, будто она не пила сутки.

Она вышла в коридор. Общажная тишина была особенной — не той, что бывает ночью, а той, что случается в субботу в восемь утра, когда все, кто мог, уехали на выходные к родителям или в клубы, а оставшиеся дрыхнут без задних ног. Настя прошла мимо двух дверей, мимо плиточного пола с выщербленным углом, мимо велосипеда, который уже второй год ржавел у батареи, и остановилась перед своей комнатой.

Ручка была липкой. Она не помнила, чтобы мыла её вчера. Но пальцы приклеились к металлу, и, отрывая их, она услышала тихий звук, похожий на отдирание пластыря от раны.

Внутри пахло архивом.

Она не убирала папки с выписками — они лежали на столе, на подоконнике, на полу, образуя бумажные сталагмиты. Дневник урядника, тот самый, что она нашла в областной библиотеке в четверг, лежал раскрытым на странице тринадцать. Он всё ещё был в её голове. Она перечитывала его уже раз десять, но каждый раз находила новые детали.

«Дон заговорил с нами перед самым рассветом. Голос шёл не с поверхности, а из глубины, будто кто-то ударил в колокол под водой. Звук был таким низким, что у казаков кровь пошла носом. Мы думали — обстрел. Но снаряды не летели. А потом вода пошла назад. Против течения. Вверх по руслу. И в ней плыли...»

Там стояло стёртое слово. Настя пыталась разобрать его под лупой в читальном зале, но библиотекарша, тётка Зина, смотрела на неё так, будто та выносит фолианты в трусах. В итоге она сфотографировала страницу на телефон и теперь приближала картинку, сидя за столом, жуя пересохшими губами.

Слово было похоже на «колокола», но буквы чуть смещены. «Колокольцы». Нет. «Колоклицы». Бессмыслица.

Она закрыла папку. Закрыла глаза. Пальцы помнили шершавую бумагу, и этот осязательный след казался более реальным, чем утренний свет за окном. За окном было серо. Ростовское небо нависало тяжестью, как мокрая вата, и Дон внизу, за набережной, был виден отсюда — полоса стальной воды, неподвижной, как олово.

Настя вдруг поняла, что не слышит звуков города. Не было ни машин с проспекта, ни гудков тепловозов с вокзала, ни ветра, который обычно гулял между корпусами общежития. Тишина стояла такая плотная, что давила на перепонки, и в этой тишине собственное дыхание казалось чужим — слишком громким и слишком влажным.

Она встала и подошла к окну. Пальцы коснулись стекла — оно было тёплым. В конце сентября, в восемь утра, стекло должно быть ледяным. Но оно грело, как батарея, и по нему изнутри ползла тонкая сеть трещин, которых вчера не было.

— Алина, — позвала Настя громче. — Ты спишь?

Ответа не было. Она выглянула в коридор. Дверь соседней комнаты была приоткрыта, и оттуда тянуло сыростью. Обычно Алина не выносила сквозняков и всегда закрывалась. Настя толкнула дверь — та поддалась с противным скрипом, и она увидела, что пол в комнате залит водой. Небольшая лужа, может, ведро, но вода была не прозрачной, а мутной, молочной, и в ней плавали какие-то нити, похожие на распущенные бинты.

Алина сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. Глаза её были открыты, но зрачки расширены так, что почти скрыли радужку. Она держала в руках смартфон, но не смотрела в него, а смотрела сквозь.

— Алин? — Настя шагнула в комнату. Вода хлюпнула под её резиновыми шлёпанцами. — Ты чего?

Алина повернула голову. Движение было плавным, но слишком медленным, как у человека под водой. Она улыбнулась. Улыбка была её обычной, алининой — с лёгкой кривизной, которую все называли «шармом». Но глаза оставались пустыми.

— Он пел, — сказала Алина тихо. — Ты слышала? Он пел всю ночь. Прямо под подушкой.

Настя сделала шаг назад. Вода под ногами была тёплой. Она чувствовала её даже сквозь резину — странное, пульсирующее тепло, как от спящего тела. Алина поднесла смартфон к уху.

— Он сказал, что мы все уйдём вниз. Не утонем, а уйдём. Там воздух есть, Насть. Там только темнота, но она дышит.

Она говорила это с той же интонацией, с какой обычно рассказывала о новых туфлях на «Авито». Буднично, спокойно. И это было страшнее крика.

Настя вышла из комнаты. Пятки горели, хотя она не бежала. Сердце стучало где-то в горле, и она слышала этот стук вместе с тишиной, которая всё ещё стояла за окном. Она зашла в свою комнату, заперла дверь и прислонилась к ней спиной, глядя на раскрытый дневник на столе.

Вода в кране на кухне закапала. Кап. Кап. Кап. Ритмично, как метроном. Настя зажала уши ладонями, но капли слышались всё равно — прямо в черепе, под костями.

Она подошла к столу. Села. Положила руки на бумагу, и её ладони показались ей слишком белыми, почти прозрачными, и под кожей, на запястье, она увидела тонкую чёрную нить — вену, которая пульсировала в такт каплям. Но вены у неё были синие, всегда были синие.

Она поднесла запястье к глазам. Нить не была веной. Она была рисунком — тонким, как паутина, и она ползла. Прямо сейчас, под кожей, она ползла вверх, к локтю, оставляя за собой тёмную дорожку, похожую на ту, что осталась от заварки в раковине.

Настя почувствовала, что пол под ногами стал мягким. Деревянный линолеум, который вечно отклеивался по углам, вдруг прогнулся, как резина. Она посмотрела вниз. Половые доски темнели, набухали, и между ними проступали капли — мутные, маслянистые, с тем же запахом старой монеты и мяты.

Она встала и попыталась отойти, но ноги словно приросли к полу. Она чувствовала, как влага поднимается к щиколоткам, пропитывая штанины пижамы. Ткань стала тяжёлой и липкой.

Телефон на столе завибрировал. Она протянула руку, и экран высветил уведомление: «Мама». Но сообщение было не текстовым, а в виде записи. Настя нажала на воспроизведение, и из динамика полился звук.

Это не был голос её мамы. Это был звук реки — глухой, переливчатый, исходящий из самых низких частот. Но в нём, словно второе дно, угадывались слова. Не на русском языке и не на каком-либо известном ей языке, но Настя их поняла.

Они сказали: «Начинай считать. Семь дней до пепла».

Она выронила телефон. Он упал на стол, и экран треснул — от края до края пошла сеть, точно такая же, как на оконном стекле. Настя отшатнулась и прижалась спиной к стене. Стена была влажной. Обои пузырились, отслаивались, и из-под них сочилась тёмная жидкость, собираясь в капли, которые стекали вниз, на пол, в эту разрастающуюся лужу.

Тишина за окном кончилась.

Дон запел.

И первый звук был таким низким, что у Насти заложило уши, а в груди заныло — будто кто-то сжал её сердце холодной ладонью. Она закрыла глаза. В темноте под веками пульсировали спирали. Они закручивались, затягивая в себя последние остатки того, что она считала собой.

Она не знала, сколько это длилось — минуту, час или вечность.

Когда она открыла глаза, вода в комнате стояла уже по щиколотку. Чайник на плите в кухне закипел и свистел, но свист этот был не резким, а певучим, и в нём слышалась мелодия, которую она никогда не забудет.

И она действительно её не забыла.

Потому что эта мелодия вошла в неё так же, как вода вошла в комнату — без спроса, без стука.

Настя посмотрела на свои руки. Чёрная нить под кожей достигла локтя и остановилась. Там, где она закончилась, кожа стала прозрачной, как плёнка, и сквозь неё было видно нечто тёмное, пульсирующее, что двигалось в такт воде.

Она подняла голову и увидела своё отражение в тёмном, влажном стекле окна.

Отражение улыбалось.

Но Настя не улыбалась.

А внизу, в Дону, там, где ил был толщиной в человеческий рост, капсула раскрылась полностью. И то, что в ней спало, потянулось вверх — не щупальцами, не руками, а мыслью. Мыслью, которая была тяжелее воды, тяжелее города, тяжелее самой земли.

И эта мысль вошла в дома, в краны, в подвалы, в сны.

«Семь дней, — сказала она. — Семь дней до того, как ваши колокола зазвенят в унисон с моим голосом».

И в Ростове-на-Дону никто этого не услышал.

Кроме Насти.

И кроме тех, кто уже стоял по пояс в тёплой, живой воде и ждал, когда она поднимется выше.

Глава 2

Она стояла в луже по щиколотку и смотрела на своё отражение в оконном стекле. Отражение улыбалось, но уголки губ дрожали — будто кто-то тянул их вверх невидимыми лесками, а внутри, под кожей, сопротивлялась другая Настя, та, что ещё помнила, как это — не чувствовать воды у ног.

Она моргнула. Отражение моргнуло на секунду позже.

— Это сон, — сказала она вслух. Голос осел вязким комком в гортани. — Это просто недосып. Чайник. Нужно выключить чайник.

Она сделала шаг. Вода подошвой шлёпанца поднялась, обтекла пальцы ног, и Настя ощутила, как что-то скользкое, тонкое, как нитка, коснулось её лодыжки. Она дёрнула ногой — и ничего не поймала. Но ощущение осталось: прикосновение было не холодным, а тёплым, почти живым, и оно на секунду сжалось вокруг кости, словно пробуя её на вкус.

Чайник на кухне всё свистел. Но свист менялся — из резкого, бытового он превращался в протяжную ноту, похожую на вой одинокой сирены. Настя вошла в кухню, хлюпая по мокрому линолеуму. Плита была старой, советской, с облупившейся эмалью. Чайник стоял на конфорке, и пар валил из носика густыми клубами, хотя вода давно должна была выкипеть.

Она протянула руку к ручке. Металл обжёг ладонь даже через кухонное полотенце, но она не отдёрнула. Вместо этого она подняла чайник и увидела, что внутри, в мутном кипятке, плавает нечто серое, размером с кулак. Похожее на свёрнутый лист лопуха, но с прожилками, которые пульсировали в такт её собственному сердцу.

Она поставила чайник обратно. Руки тряслись. Она отошла к столу, села на табуретку с отломанной ножкой, и уставилась на свои пальцы. Чёрная нить под кожей правой руки достигла локтя и замерла. Но под левой, там, где нити не было, кожа начала зудеть — мелко, навязчиво, будто под ней копошились муравьи. Она почесала запястье. Через секунду на коже проступили красные полосы, и из них, из царапин, сочилась не кровь, а прозрачная жидкость, пахнущая рекой.

— Алина, — прошептала Настя. — Господи, Алина.

Она встала, но ноги сделались ватными. Пол качнулся под ней, и она ухватилась за край стола. Железная ножка стола была холодной, нормальной, человеческой, и это прикосновение вернуло ей немного реальности. Она пошла в коридор. Вода здесь была уже выше, чем в комнате, — на уровне икр. Она стекала с отклеившихся обоев, капала с потолка, хотя наверху никто не жил уже год. Капли падали с мерным, пугающим ритмом, и в этом ритме Настя слышала тот же подводный колокол, что и в дневнике урядника.

Дверь в комнату Алины была закрыта. Настя толкнула плечом — дверь поддалась, но за ней оказалась не комната. За ней оказалась стена. Гладкая, серая стена, которой там не было. И по стене тёк тёмный, маслянистый ручей, стекающий вниз, в общую лужу.

— Алина! — закричала Настя, и крик вырвался хрипом. Она колотила по стене кулаками, но та была твёрдой, как бетон, и в ответ из-за неё не раздалось ни звука.

Только вода. Вода звенела, переливалась, дышала.

Настя отступила. Спина упёрлась в перила лестницы, которая вела на второй этаж. Она не помнила, чтобы на их этаже была лестница. Общага была двухэтажной, но их секция всегда была тупиковой. А теперь железные ступени уходили вверх, в темноту, и каждая ступенька была покрыта слоем слизи, которая мерцала зеленоватым светом.

Она не пошла вверх. Она пошла вниз.

Вниз, к выходу.

Дверь на улицу была приоткрыта, и Настя вывалилась наружу, жадно вдохнув сырой утренний воздух. Ноги дрожали. Пижама насквозь промокла и липла к телу, и она чувствовала, как холодный ветер с Дона обжигает влажную кожу.

Двор общежития выглядел обычно. Серые панельные стены. Покосившаяся скамейка. Тополь, с которого облетели листья. Но асфальт под ногами был мокрым, хотя дождя не было. И лужи стояли странные — не круглые, а вытянутые, стреловидные, как следы огромных пальцев.

Настя сделала несколько шагов по двору. В голове гудело. Она попыталась вспомнить номер телефона мамы — не смогла. Цифры расплывались, превращаясь в спирали. Попыталась вспомнить, что она ела вчера — не смогла. Вкус был только один: мята и железо.

Она остановилась у скамейки и опустилась на неё. Дерево было влажным, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только пульс. Где-то глубоко внутри, в груди, в животе, в позвоночнике — везде бился один и тот же ритм: кап-кап-кап, кап-кап-кап.

Она подняла голову и посмотрела на Дон.

Река была не там, где должна быть. Она вышла из берегов, но не затопила набережную — она просто стояла вертикальной стеной воды высотой с трёхэтажный дом. И в этой стене двигались тени. Большие, медлительные, непохожие ни на рыб, ни на людей.

Настя зажмурилась. Открыла. Стена воды была на месте. И в ней, прямо напротив неё, она увидела лицо. Своё лицо. С огромными чёрными глазами без белков, с ртом, растянутым в улыбку на все тридцать два зуба, и эти зубы были не белыми — они были серыми, влажными, похожими на речную гальку.

Лицо моргнуло. И исчезло.

Настя вскочила. Сердце колотилось так, что она слышала его ушами. Она побежала. Не к общежитию, не к проспекту, а куда-то вбок, к старому гаражному кооперативу, где всегда пахло бензином и ржавчиной. Там было сухо. Там было безопасно.

Она бежала, шлёпая мокрыми шлёпанцами по асфальту, и слышала за спиной звук — не шаги, а плеск. Будто по лужам шло что-то тяжёлое, многоногое. Она не оборачивалась. Она знала, что если обернётся — увидит то лицо, только не в воде, а вживую.

Гаражи возникли перед ней ржавыми коробками, набитыми хламом и прошлым. Она нырнула между двумя бетонными блоками и прижалась спиной к холодной стенке. Грудная клетка ходила ходуном. Лёгкие жгло. Она зажала рот ладонью, чтобы не дышать так громко.

За спиной, в пяти метрах, плеск стих.

Настя стояла и ждала. Секунды тянулись, как резина. Она слышала, как капает вода с крыш гаражей. Как скрипит где-то несмазанная петля. Как её собственные зубы стучат друг о друга с сухим, костяным звуком.

И вдруг — она услышала голос.

Не извне. Изнутри. В затылке, в том месте, где позвоночник входит в череп, зазвучал шёпот. Он был нечеловеческим — слишком низким, слишком медленным, и в нём не было слов. Но она поняла его.

«Глаза — стеклянные зубы. Смотри, и они сомкнутся».

Она открыла глаза. Не помня, когда успела их закрыть. И увидела, что на ржавых воротах гаража, прямо перед её лицом, проступает рисунок. Спираль. Такая же, как на раковине. Такая же, как на треснувшем экране телефона. Она закручивалась внутрь, в себя, и Настя почувствовала, что её взгляд прилипает к центру, как язык к мороженому.

— Не смотри, — прошептала она себе под нос. — Настя, не смотри.

Но она смотрела.

Центр спирали был тёмным, и в этой темноте что-то шевелилось. Что-то, что было больше её понимания. Больше города. Больше реки. Она увидела капсулу на дне Дона — пульсирующий желудок, который развернулся, как цветок. Она увидела, как из него тянутся нити — те самые чёрные нити под кожей, только каждая толщиной с руку, и они пронизывают грунт, стены, дома, людей.

Она увидела себя со стороны — девочку в мокрой пижаме, стоящую у гаража, с лицом, которое превращается в маску. И на этой маске, на её собственном лице, распускается улыбка, которую она не контролирует.

— Нет, — сказала она. Но рот не слушался. Рот улыбался. — Нет, я не хочу.

Шёпот в затылке стал громче. И в нём проступило слово:

«Семь».

Настя дёрнулась. Изо всех сил она оторвала взгляд от спирали и ударилась затылком о бетонную стенку. Боль вспыхнула белым светом, и рисунок на воротах исчез, растворился в ржавчине, будто его и не было.

Она сползла по стенке на корточки. Трясло всего. Колени стучали друг о друга. Пижама на спине промокла от пота, смешанного с той тёплой, маслянистой водой.

Она посидела так несколько минут. Может, час. Время потеряло форму. Но когда она наконец поднялась, то поняла одну вещь: она больше не боится. Вернее, страх остался, но он стал другим — острым, холодным, похожим на лезвие. И это лезвие резало не её, а ту пелену, что застилала глаза.

Она посмотрела на свои руки. Чёрная нить под правой теперь поднялась до плеча. Под левой — проступила вторая, тоненькая, как волосок, и ползла вверх, набирая скорость.

Настя выпрямилась. В голове прояснилось, и она вдруг чётко вспомнила номер мамы. Семь цифр. Как в том шёпоте.

Она сунула руку в карман пижамы — телефон был на месте, мокрый, с треснутым экраном. Она набрала номер. Трубку взяли не сразу. На третьем гудке раздался голос — мамин, родной, с лёгкой хрипотцой, от которой у Насти навернулись слёзы.

— Мам, — сказала она, и голос дрогнул. — Мам, у нас что-то случилось. Вода поднялась. Я не знаю, что это, но... ты слышишь?

В трубке повисла пауза. И сквозь шипение, сквозь помехи, сквозь сотни километров проводов и вышек, Настя услышала то же самое. Мяту и старую монету. И шёпот, который шёл из динамика, из того самого, что был на другом конце.

«Семь дней, доченька. Семь дней».

Это был мамин голос. Но слова — не её.

Настя отняла трубку от уха. Посмотрела на экран. Там, на треснутом стекле, вместо контакта «Мама» пульсировала надпись, которую она не вводила:

«ДНО».

Настя сжала телефон в кулаке так, что побелели костяшки. И впервые за всё утро она не заплакала. Она не чувствовала слёз. Внутри была только вода. И она знала, что если сейчас разожмёт кулак, то вместо треснутого стекла увидит в своей ладони серый, гладкий зуб — такой же, как у той улыбки в речной стене.

Она разжала ладонь.

Телефон был цел. Но в центре экрана, поверх трещин, нарисовалась чёрная спираль. И она медленно вращалась, затягивая в себя остатки реальности.

Настя поднесла телефон к уху. В динамике всё ещё звучал мамин голос — но теперь он пел. Ту же мелодию, что пел чайник. Ту же, что пела вода в коридоре.

И Настя, сама не замечая того, начала подпевать.

Тихо. На выдохе.

Первый звук вырвался из её горла чужим, низким, идущим не от голосовых связок, а откуда-то из живота, из того места, где плескалась тёплая, живая тьма.

И в этот момент за спиной, в глубине гаражей, что-то ответило.

Тяжёлое, мокрое, оно двинулось к ней.

А Настя, стоя с телефоном у уха и глядя на вращающуюся спираль, не обернулась. Она ждала. И, странное дело, она больше не хотела бежать.

Она хотела увидеть.

---

Город Ростов-на-Дону уже не спал. Но и не просыпался.

Он тонул. Не в воде — в голосе.

А на дне Дона капсула раскрылась полностью, и из неё, разворачиваясь в толще ила, поднималось тело. Оно не имело формы. Оно имело только намерение.

И это намерение звучало в каждой капле, в каждом вздохе, в каждом человеке, который хотя бы раз зачерпнул из реки.

Семь дней, — повторило оно. — Семь дней до того, как колокола зазвенят.

И в старой ростовской церкви Всех Святых, что стояла на берегу, колокол качнулся сам собой. И ударил.