Город мёртвых

ГоРоД МёРтВыХ

Пролог

Ступень была липкой. Не от воды — Пятигорск в

этом июле задыхался от сухого зноя, трава на

Машуке выгорела в пепел. Липкой от чего-то

тягучего, тёмного, что не впитывалось в

растрескавшийся асфальт, а собиралось в лужицы у

поребрика.

Кирилл отдёрнул ногу, но подошва кроссовка

противно чавкнула, оставляя на сером камне

влажный след. Запах ударил в нос, когда он

наклонился, — не гниль, нет. Сладкий, приторный, с

металлическим привкусом, от которого сводило

скулы. Он знал этот запах. Так пахнет кровь, если

дать ей постоять на солнце целый день.

— Идём, — прошептала Лена, и её пальцы впились

ему в запястье. Ногти — холодные, слишком

холодные для тридцатиградусной жары —

царапнули кожу. — Не смотри вниз.

Но он уже смотрел. Вдоль всей улицы Кирова, от

старой аптеки до поворота на проспект, тротуар был

заляпан тёмными разводами. Они тянулись

неровными дорожками, пересекались, сворачивали в

подворотни. Словно целая толпа тащила за собой

что-то тяжёлое, волоком.

И ни одной машины. Ни одного человека у ларьков с

шаурмой, где всегда толпилась очередь. Ни даже

привычной стайки голубей у фонтана, где вода давно

не била, а в чаше плавала коричневая корка.

— Лен, где все? — голос сел, будто горло сдавила та

же липкая дрянь, что покрывала мостовую.

— Они здесь, — она кивнула на окна пятиэтажек.

Окна были закрыты. Наглухо. Ставни, которых тут

отродясь не водилось, сейчас были забиты досками

крест-накрест. Из-за одной такой щели за ним кто-то

смотрел. Он чувствовал этот взгляд — тяжелый, мокрый, как прикосновение мёртвой рыбы. Мурашки

поползли не по спине, а под кожу, заставляя каждый

волосок на руках встать дыбом.

— Ты слышишь? — спросила она, приблизившись

вплотную. Её дыхание пахло мятой, но слишком

резко, неестественно, словно она жевала леденец из

больничной аптечки.

Он прислушался. Тишина. Но нет — внутри неё

пульсировал звук. Тупой, ритмичный. БУМ. БУМ. Он

шёл из-под земли, сотрясая подошвы через подошву

кроссовок. БУМ. Словно где-то под Пятигорском, в

старых катакомбах, билось сердце размером с город.

— Что это? — прошептал он, чувствуя, как вибрация

поднимается по ногам, добирается до позвоночника, заставляет зубы стучать в такт.

Лена улыбнулась. Её губы были сухими, потрескавшимися, и в уголках запеклась та же самая

тёмная корка.

— Это они просыпаются, Кирилл. Город мёртвых. Он

всегда был под нами, просто мы ходили по верху. А

теперь... — она дёрнула его за руку, и он, споткнувшись, шагнул прямо в лужу. Жидкость была

теплой. Пальцы ног в кроссовках мгновенно

намокли, и он почувствовал, как что-то скользкое, с

острыми краями, трётся о его ступню сквозь тонкий

носок.

— Теперь, — голос Лены стал ниже, глубже, в нём

появился хрип, — они решили подняться к нам.

Он хотел вырваться, но её хватка стала стальной. Из

подворотни, туда, где дом №17 когда-то был жилым, а теперь зиял чёрным провалом выбитых стёкол, донёсся звук. Мокрый шлепок. Затем второй. И

третий.

Кто-то шёл, тяжело переставляя ноги, волоча их по

асфальту. И этот кто-то дышал. Дышал так, как

дышит заброшенный подвал — сыростью, плесенью

и разложением.

Кирилл открыл рот, чтобы закричать, но Лена резко

прижала ладонь к его губам. Ладонь была ледяной, и

пахла не мятой. Она пахла землёй. Сырой,

кладбищенской землёй, в которой он сам копал

могилу для своей бабушки прошлой осенью.

— Тихо, — выдохнула она прямо ему в ухо, и от

этого дыхания волосы на затылке шевельнулись

сами собой, как живые. — Надо, чтобы они приняли

тебя за своего.

Она убрала руку, и он увидел, что из тени

подворотни выползает рука. Бледная, в грязи, с

длинными, слишком длинными ногтями, в которых

застряли кусочки чего-то тёмного. Рука ухватилась

за угол стены, и Кирилл понял, что сейчас увидит то, что принадлежало этой руке.

Но Лена схватила его за подбородок и резко

повернула его голову к себе.

— Смотри на меня, — приказала она, и в её глазах, обычно карих, он увидел только бельмо. Молочную, мутную плёнку, которая затягивала зрачок. — Скажи, что ты любишь меня. Скажи это, пока они не

подошли. Это единственное, что их останавливает.

Пока мы говорим о живом, они нас не видят.

Он смотрел в её белые, мёртвые глаза, слышал, как

шлёпающие шаги приближаются со спины, чувствовал, как холодок от её пальцев поднимается

по его щеке, разливаясь по телу липким страхом.

Из-за его плеча уже тянуло сыростью, и чей-то

скрипучий, как несмазанная дверь, голос прошептал

ему на ухо:

— Какой же ты тёпленький... Пусти погреться.

Кирилл сглотнул. Слюна была горькой, словно он

жевал полынь. И он открыл рот, чтобы сказать Лене

те слова, которые, возможно, были его последней

молитвой…

Глава 1

Слова застряли в горле, превратившись в липкий, солёный ком. Кирилл смотрел в молочно-белые

глаза Лены и чувствовал, как сзади, в паре

сантиметров от его позвоночника, воздух становится

плотным, влажным, почти осязаемым. Он ощущал

это кожей спины — как чужое дыхание, но без тепла.

Холодное, тягучее, оно стекало по его шее, заставляя мышцы сводить судорогой. Там, за

плечом, кто-то стоял. И этот кто-то ждал.

— Говори же, — губы Лены шевельнулись, но голос

пришёл не от неё. Он прозвучал у него в голове, резкий, как удар молотка по черепу изнутри. —

Скажи, что живой. Скажи, что чувствуешь.

Кирилл открыл рот. Язык примёрз к нёбу, стал

шершавым, как наждак. Он хотел сказать: «Я люблю

тебя» — но вместо этого из горла вырвался только

сип, похожий на свист проколотой шины.

И тут его коснулись.

Пальцы — длинные, неестественно тонкие, с

ногтями, отслаивающимися тёмными пластинами —

легли ему на плечо. Легко, почти невесомо. Но

тяжесть этого прикосновения была чудовищной.

Казалось, на плечо опустилась бетонная плита.

Кирилл пошатнулся, колени подогнулись, и он

услышал, как хрустнули позвонки в шее от натуги.

— Тёплый, — голос сзади, скрипучий и мокрый, раздался уже возле самого уха. Каждое слово

выдыхало на его кожу мельчайшие капли. Капли

пахли железом и гнилым мясом. — Какой тёплый.

Дай постоять рядом.

Холод начал проникать сквозь футболку. Сначала

просто озноб, который Кирилл списал бы на страх.

Но страх не заставляет кости ныть тупой, сверлящей

болью. Страх не высасывает тепло из мышц так, что

они начинают дрожать мелкой, неконтролируемой

дрожью. Страх не заставляет кожу на плече

пузыриться и покрываться гусиной кожей, которая не

проходит, а превращается в ледяную корку.

— Он не скажет, — Лена усмехнулась, и её губы, потрескавшиеся до крови, растянулись в улыбку, которая не касалась её мёртвых глаз. — Он ещё не

понял. Покажи ему, Игорь.

Имя упало в тишину, как камень в колодец.

Игорь. Так звали его соседа с третьего этажа. Того, кто каждое утро выгуливал таксу и здоровался, приподнимая кепку. Игорь, который две недели назад

уехал в Москву к дочери.

Пальцы на плече сжались. Ногти — теперь Кирилл

чувствовал это отчётливо, с болезненной ясностью

— вошли сквозь ткань. Не впились, а именно вошли, как раскалённый нож в масло. В плече вспыхнула

острая, режущая боль, и он закричал.

Крик вырвался наружу, но звук был не его. Он был

глухим, словно раздавался под толщей воды. И в тот

же миг из подворотни, из чёрного провала дома

№17, хлынул звук. Тысячи голосов зашептали

одновременно. Шёпот накатывал волнами, в нём

нельзя было разобрать слов, только интонации —

мольбу, гнев, отчаяние. И этот шёпот бил по

барабанным перепонкам, заставляя их вибрировать

с болезненной частотой.

Кирилл дёрнулся, пытаясь вырваться, но Лена

держала его за запястье — и её пальцы, сомкнувшиеся вокруг его руки, были как стальные

обручи. Он попытался ударить её свободной рукой, но кулак наткнулся на её плечо и... провалился. Его

пальцы ушли в её тело на пару сантиметров, как в

вязкую, холодную грязь. Он почувствовал, как что-то

скользкое, живое, зашевелилось под её кожей, обтекая его костяшки.

— Не надо, — сказала она спокойно, и в её голосе

не было боли. Только усталость. — Так ты только

сильнее привлекаешь их внимание.

Она отпустила его запястье и сделала шаг назад.

Пальцы выскользнули из её плеча с противным

чавкающим звуком, и Кирилл уставился на свою

руку. Кожа на пальцах была серой, сморщенной, будто он держал их в воде несколько часов. А под

ногтями чернела слизь.

Игорь за его спиной засмеялся. Смех был мокрый, булькающий, прерывался кашлем, и от этого кашля

Кирилла стошнило. Желчь обожгла горло, но он

сдержался, втянул рвоту обратно, чувствуя, как

кислота разъедает нёбо.

— Смотри, — Лена подняла руку и указала на небо.

Он поднял голову. Над Пятигорском, над Машуком, над рваными силуэтами многоэтажек нависало

нечто. Оно не было тучей — оно было плотью.

Серой, пульсирующей, с прожилками, похожими на

вены. Эта штука дышала. Каждый её вздох опускал

давление, закладывая уши, и воздух становился

густым, как кисель. Вдыхать его было всё равно что

глотать холодный жир. Кирилл закашлялся, и из

лёгких вылетело облачко пара. Пара, хотя вокруг

стоял тридцатиградусный зной.

Он опустил взгляд на улицу. Тротуар теперь не

просто был липким. Он двигался. Тёмная жижа

медленно пузырилась, из неё торчали пальцы —

человеческие пальцы, с ногтями, покрытыми лаком,

с кольцами, с грязью под ногтями. Они шевелились, скребли по асфальту, оставляя белые царапины.

— Они не могут вылезти полностью, пока солнце не

сядет, — Лена говорила ровно, как учительница на

уроке. — Но они почти выбрались. Час, может, два.

Потом они пойдут вверх. Им нужно тепло.

Она снова подошла к нему. Так близко, что он видел

тонкую паутину сосудов на её белёсых глазах. И

запах — тот самый, мятный и кладбищенский —

ударил в нос с новой силой.

— Ты хочешь выжить? — она коснулась его щеки. Её

пальцы были шершавыми, в них застряли крупинки

земли. — Есть один способ. Ты должен стать как

они. Но для этого... для этого ты должен умереть.

Она замолчала. Тишина повисла на секунду, и в этой

тишине Кирилл услышал собственное сердце. Оно

билось слишком громко, слишком отчётливо. БУМ.

БУМ. И вдруг он понял, что этот звук идёт не только

из его груди. Он шёл из-под земли. С каждым его

ударом под асфальтом вздыхала тьма.

Игорь за его спиной шагнул ближе. Кирилл

почувствовал его руку на втором плече. Теперь обе

его руки были в ледяном плену. Ногти впились

глубже, и из ран, с тихим шипением, начала сочиться

тёмная, почти чёрная кровь.

Она не пахла железом. Она пахла сладкими духами.

Теми самыми, которыми пользовалась его мать.

— Ты помнишь меня, Кирюша? — голос Игоря стал

выше, тоньше. Превратился в материнский. —

Помнишь, как я пела тебе колыбельную?

Кирилл закрыл глаза. В темноте за веками он видел, как под его кожей, прямо под мышцами, начинают

прорастать тонкие, тёмные нити. Они тянулись от

плеч к сердцу, обвивали рёбра, сдавливали лёгкие. И

он знал — ещё минута, и он перестанет дышать. Он

станет одним из них. Он станет частью города

мёртвых, который просыпается под Пятигорском.

Но в тот момент, когда нити почти коснулись его

сердца, он вспомнил.

Бабушка. Сентябрь. Кладбище у подножия Машука.

Когда он закапывал гроб, лопата звякнула о камень.

Он отбросил землю и нашёл её. Иконку. Маленькую, медную, с ликом святого, который держал в руках

меч.

Он сунул её в карман джинсов тогда, просто чтобы

не потерять. И она всё ещё там.

Он дёрнулся, пытаясь освободить руку, чтобы

дотянуться до кармана. Пальцы Игоря сжались

сильнее, ногти вошли в кость — он услышал хруст.

Боль была настолько острой, что перед глазами

поплыли красные круги. Но он всё равно тянулся.

Пальцы нащупали край ткани. Ещё чуть-чуть. Ещё

сантиметр.

— Кирюша, не уходи от меня, — голос матери

плакал в его ухе. — Останься со мной. Здесь так

холодно. Здесь так одиноко.

Он не слушал. Он сжал пальцами иконку через ткань

джинсов. И в тот же миг металл обжёг его руку. Не

холодом — жаром. Сухим, живительным жаром, от

которого нити под кожей дёрнулись, зашипели и

начали сворачиваться.

Лена закричала. Её крик был похож на вой сирены —

пронзительный, режущий уши. Игорь отпустил его

плечи и отшатнулся, и Кирилл услышал, как за

спиной тело весом под центнер рухнуло на асфальт, подняв фонтан липкой жижи.

Кирилл открыл глаза. Лена стояла перед ним, но она

уже не была похожа на человека. Её лицо

плавилось, стекало с черепа серыми каплями. Из

разорванной плоти на щеках выглядывали зубы —

не её, чьи-то чужие, кривые, сгнившие у корней.

— Ты... — прошипела она, и её голос раздвоился, зазвучал хором из десятков глоток. — Ты не уйдёшь.

Ты пойдёшь с нами.

Она шагнула к нему, но он уже бежал. Ноги не

слушались — колени тряслись, подошвы скользили

по чёрной жиже, которая хватала его за щиколотки

холодными, скользкими пальцами. Он бежал в

сторону проспекта, туда, где ещё горел свет в

единственном окне на пятом этаже.

В ушах стучало сердце. Под ногами чавкала тьма. И

позади, с каждым его шагом, нарастал шум —

тысячи ног, тысячи голосов, тысячи мёртвых, которые поднимались из-под земли.

Пятигорск просыпался.

И Кирилл знал: у него есть ровно столько времени, сколько нужно иконке, чтобы остыть в его кармане. А

она уже начала холодать.

Он бежал, не разбирая дороги. Ноги сами несли его

по липкому, чавкающему асфальту, и каждый шаг

отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью —

там, где только что прорастали чёрные нити. Они не

исчезли полностью. Кирилл чувствовал их под кожей: тонкие, холодные, они свернулись в клубки у самых

лопаток и затаились. Ждали.

Воздух рвал лёгкие. Он был густым, как кисель, оседал на языке металлическим налётом, и с

каждым вдохом казалось, что в груди шевелится

что-то живое, не его. Грудная клетка ходила ходуном,

и Кирилл слышал, как рёбра трутся друг о друга с

сухим скрипом — или это ему только казалось?

Свет в окне на пятом этаже мигнул. Погас на секунду, снова загорелся. Красным. Кирилл споткнулся о край

бордюра и полетел вперёд, больно ударившись

коленями о растрескавшийся асфальт. Ладони

коснулись чёрной жижи. Она была тёплой. И она

дышала. Под его пальцами пульсировала вязкая

поверхность, и он почувствовал, как что-то снизу, из

глубины, тянется к нему, касается его кожи сквозь

слой грязи — мягко, почти нежно.

Он отдёрнул руки и с ужасом увидел, что на ладонях

остались отпечатки. Чьи-то ладони, меньшего

размера, детские, впечатались в его кожу багровыми

пятнами. Они горели, эти пятна, будто ожоги, и под

ними кожа начинала шелушиться, отслаиваться

тонкими прозрачными лентами.

— Вставай, — голос Лены раздался откуда-то слева, из арки сгоревшего кафе. Но это уже был не её

голос. Он звучал в унисон с тысячью других —

высоких, низких, детских, старческих, — сливаясь в

один сплошной гул, от которого вибрировали зубы.

— Ты думаешь, иконка тебя спасёт? Ей нужна вера.

А у тебя её нет. Ты просто сжимаешь кусок металла, как ребёнок — плюшевого мишку.

Кирилл вскочил. В кармане иконка действительно

остывала. Она больше не жгла пальцы, только

слегка покалывала, как слабый электрический

разряд, который вот-вот иссякнет. Он засунул руку

глубже, сжал её в кулаке до хруста, и почувствовал, как медная кромка впивается в мякоть ладони, пуская тонкую струйку крови. Боль отрезвила, разогнала туман перед глазами.

Он побежал дальше.

Улица Кирова осталась позади. Он выскочил на

проспект, миновал заколоченный досками

"Сбербанк", перепрыгнул через перевёрнутую урну, из которой вместо мусора торчала чья-то нога —

босая, синяя, с обломанными ногтями. Она

дёргалась в агонии, пальцы скребли по жести, и

Кирилл отвернулся, зажимая ладонями уши, чтобы

не слышать этот скрежет, проникающий прямо в мозг.

Окно горело в доме на пересечении с бульваром

Гагарина. Пятый этаж. Единственное живое место во

всём этом мёртвом городе.

Кирилл влетел в подъезд. Дверь была распахнута

настежь, петли вырваны из косяка с мясом — куски

штукатурки валялись на полу, перемешанные с

чёрной грязью. Внутри пахло затхлостью и

сыростью, хотя на улице стояла невыносимая жара.

Он схватился за перила, и его ладонь утонула в

чём-то мягком, слизистом, покрывавшем металл

слоем в палец толщиной.

Он отдёрнул руку, но было поздно. Слизь уже

облепила его пальцы, она тянулась за ними, как

расплавленный воск, и на коже остались чёткие

отпечатки — чьи-то пальцы, сжимающие перила, вдавленные в его плоть бледными провалами.

— Не смотри, — прошептал он сам себе, шёпотом

заглушая шум поднимающихся из-под земли

голосов. — Не смотри, беги.

Лестница была покрыта той же липкой плёнкой.

Каждая ступенька чавкала, высасывая подошвы

кроссовок, и Кириллу казалось, что он бежит по

глотке гигантского существа, которое вот-вот сожмёт

челюсти и проглотит его целиком. На втором этаже

из приоткрытой двери сочился свет. Не

электрический — серый, тусклый, как свеча на ветру.

Он струился на площадку, и в этом свете танцевали

тени. Они не были похожи на человеческие. Они

извивались, срастались друг с другом, распадались

на куски, и от них пахло жжёной тканью и чем-то

кислым, сладковатым.

Кирилл задержал дыхание и проскочил мимо. На

третьем этаже его встретил ветер. Откуда-то из

глубины коридора, из запертых квартир, где давно

никто не жил, дуло ледяным сквозняком. Он бил в

лицо, леденил слёзы на глазах, заставляя их

превращаться в тонкие ледяные корки на ресницах.

Кирилл моргнул — и услышал, как хрустнул лёд, ломаясь на мелкие осколки.

Четвёртый этаж. Он почти у цели. И тут свет в окне

на пятом погас.

Кирилл остановился, чувствуя, как всё его тело

обливается холодным потом. Он смотрел вверх, на

лестничный пролёт, где повисла густая, абсолютная

тьма, в которой не было ни проблеска, ни отблеска.

И вдруг из этой тьмы на него упала тень. Длинная, худая, с руками, свисающими почти до пола.

Тень шевельнулась. И вслед за ней раздался звук —

шарканье, тяжёлое, монотонное, как капли, падающие с крыши. Шарк. Шарк. Кто-то спускался

сверху.

Кирилл попятился. Его спина упёрлась в стену, и

штукатурка под его лопатками треснула, осыпавшись

на плечи белой пылью. Он сжал иконку в кармане —

она стала совсем ледяной, как камешек со дна

горного ручья.

И в этот момент он услышал голос. Не Лены, не

Игоря, не того, кто спускался сверху. Тихий, надтреснутый, он доносился из квартиры на пятом

этаже — из той самой, где только что горел свет.

— Заходи, — голос был старческим, женским. Он

звучал тепло, почти по-родственному, и в нём

слышалась такая глубокая, всепоглощающая

усталость, что Кирилл на секунду забыл о страхе. —

Я ждала тебя, Кирюша. Заходи, пока он не

спустился.

Кто-то на лестнице замер. Шарканье прекратилось, но вместо него Кирилл услышал дыхание. Громкое, свистящее, с влажным присвистом, будто лёгкие

того, кто стоял в трёх метрах от него, были

наполнены водой.

Дверь на пятом этаже чуть приоткрылась. В щель

пробился слабый, дрожащий свет — такой же

красный, как из окна минуту назад.

— Только ты, — прошептал голос изнутри. — И ты

успеешь. У тебя есть иконка. Она даст тебе

несколько минут. Но не задерживайся. У нас мало

времени. Скоро он проснётся окончательно.

С лестницы сверху донёсся звук, от которого у

Кирилла остановилось сердце. Тот, кто спускался, сделал шаг. Шарк. И в этом звуке он услышал

узнаваемое — звон металла о камень. И скрежет.

Словно тело, которое двигалось в темноте, волокло

за собой что-то тяжёлое, цепное, окровавленное.

И тогда Кирилл понял, кто идёт за ним. Тот, кого он

закопал осенью на кладбище у подножия Машука.

Тот, кому он прошептал прощание, когда лопата

ударила о камень.

Бабушка.

Её голос звучал со всех сторон, и в нём не было ни

капли той теплоты, что он помнил. Только голод. И

любовь, перекошенная смертью.

— Внучек, — прошептала она из темноты, — что же

ты не надел на меня иконку? Что же ты оставил

меня одну? Я так замёрзла там, Кирюша. Иди ко

мне. Иди. Согрей меня.

Он замер, парализованный этим голосом, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, а чёрные нити под

лопатками снова распрямляются, тянутся к

позвоночнику. И он понял — если он обернётся, если

он увидит то, что стало с его бабушкой, он никогда

не сможет бежать. Никогда.

— Беги! — крикнул голос с пятого этажа. И в этом

крике послышался металлический звон, похожий на

удар колокола. — Она не твоя бабушка. Она — лишь

то, во что она превратилась. Беги, пока не стало

слишком поздно.

Кирилл рванул вверх, перепрыгивая через три

ступеньки, чувствуя, как слизь на перилах тянется за

ним, пытаясь схватить за рукав, за волосы. За

спиной взвыли голоса — тысячи, десятки тысяч

голосов, сливающихся в один, похожий на рёв

урагана. И в этом реве он отчётливо различил тот

самый звук, который шёл из-под земли.

БУМ. БУМ. БУМ.

Сердце города мёртвых билось всё быстрее. Оно

просыпалось, готовое вырваться наружу.

Он влетел на площадку пятого этажа и, не

раздумывая, толкнул дверь, которая уже была

приоткрыта. Внутри было темно. И пахло ладаном.

Тем самым ладаном, который жгли на отпевании.

Дверь захлопнулась за его спиной сама собой. И в

тот же миг он услышал, как снаружи, прямо за

дверью, остановилась та, что звала его по имени.

Он слышал её дыхание, влажное, свистящее, и

чувствовал, как холод просачивается сквозь щели в

косяке.

Он прижался спиной к стене, сжимая в руке иконку, чувствуя, как она нагревается снова. Смотрел в

темноту квартиры, пытаясь разглядеть ту, которая

спасла ему жизнь.

Голос раздался прямо над ухом, отчётливый, тёплый, без единой примеси чужого:

— Ты сделал правильный выбор, Кирюша. Но это

только начало. Мы в ловушке. Она не уйдёт. И

когда она поймёт, что ты не выйдешь, она позовёт

его. Того, кто спит под Машуком. Настоящего

хозяина этого города.

Кирилл повернул голову и в тусклом красном свете, пробивающемся из-за штор, увидел старуху в

чёрном платке. Её лицо было измождённым, испещрённым глубокими морщинами, а глаза —

тёмными, живыми, совсем не похожими на бельма

Лены.

Но когда она протянула к нему руку, он увидел её

кисть. И понял, что она тоже мертва.

Её пальцы были синими, с длинными, чёрными

ногтями. И под кожей, тонкой, как папиросная

бумага, копошились те же нити, что прорастали в

нём самом.

— Не бойся, — прошептала она, перехватив его

взгляд. — Я здесь, чтобы помочь. Но помочь мы

сможем, только если успеем. До заката осталось