Пепел и сумерки. Том 1. Восход неизбежного

© Артём Васильевич Багров, 2025

ISBN 978-5-0068-4913-6 (т. 1)

ISBN 978-5-0068-4912-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие. Лики без душ

Есть вещи, которые мы называем хрупкими – стекло, крыло, сердце, – но ничто не ломается тише, чем доверие. Оно всегда рушится незаметно, не с громом предательства, а с едва слышным звуком усталости, когда между словами образуется пустота, и взгляд, ещё вчера близкий, становится чужим. Мы строим доверие из слов, жестов, привычек, не замечая, как с каждым днём его основание трескается, потому что всё человеческое создано из иллюзий, а иллюзии имеют свойство таять под светом правды.

Мы живём среди лиц, но не среди людей. Маски стали нашей плотью, улыбки – оружием, равнодушие – единственной формой защиты. Это именно то, что мы зовём лицемерием. Кто-то скажет, что лицемерие – ужасная вещь, но разве это так? Возможно, было бы лучше, если бы все говорили друг другу правду? Высказывали свою злость, а не сдерживали её в очередной раз?

Мы давно забыли, кто мы под этой шелухой привычных ролей, и если бы вдруг кто-то сорвал с нас все слои лжи, то, возможно, под ними не оказалось бы ничего живого – лишь тень того, кем мы притворялись, чтобы не чувствовать боль.

Где-то в глубине этого мира есть Сила – не дар и не проклятие, а нечто, что было здесь задолго до нас, прежде чем появился свет, и тьма, и само понятие выбора. Она течёт сквозь всё – сквозь камни, дыхание, кровь, память – и дышит теми, кто осмелился приблизиться. Её невозможно понять, нельзя укротить или изгнать; она не ждёт разрешения, не нуждается в вере и не прощает попыток использовать её ради собственных целей. Те, кого она находит, обретают власть, но теряют покой, ведь Сила не разделяет жизнь и гибель, не различает добро и зло, она просто есть – как неизбежность, как дыхание самого бытия.

Многие называют свет спасением, но свет способен ослепить, когда смотришь на него слишком долго, и в этом ослеплении человек часто видит не истину, а отражение своих желаний. Тьма же, вопреки страхам, способна укрыть, позволить увидеть то, что скрывает яркость дня. Мы привыкли бояться мрака, но иногда именно он даёт возможность понять, кто мы есть, когда на нас больше не падает чужой свет. И, может быть, истина не живёт ни в свете, ни во тьме, а только там, где одно переходит в другое – в грани между, где человек слышит собственное сердце и впервые понимает, что оно бьётся не ради спасения, а ради поиска.

Мы любим говорить о выборе, будто он – наша свобода, но разве можно назвать свободой шаг, который предрешён самой природой твоего существования? Мы выбираем не путь, а форму своей неизбежности. Любое решение – всего лишь след, который судьба оставила заранее, и всё, что нам остаётся, – осознать, что дорога, по которой мы идём, не принадлежит нам, но всё равно требует пройти её до конца. Потому что именно осознание собственной несвободы делает нас живыми: человек – это существо, которое продолжает идти, даже зная, что впереди пропасть.

История, в которую ты сейчас входишь, – не о героях, не о чудовищах и не о спасении. Это рассказ о тех, кто осмелился коснуться Силы и понял, что всякая власть есть форма потери, а всякая истина – следствие боли. Это путь через сомнение и одиночество, через страх, предательство и осознание того, что настоящая тьма всегда живёт внутри нас, а не снаружи. И, быть может, самое страшное – не встретить проклятие, а принять его как часть себя.

Ты можешь отложить эту книгу и остаться на берегу, где безопасно, где всё знакомо и предсказуемо. Но если продолжишь – помни: тот, кто однажды услышал зов Силы, уже не сможет его забыть. Он останется с тобой в каждом взгляде, в каждом сне, в каждой тени, даже если ты перестанешь верить. И, возможно, именно в этом и заключается истина: не в том, чтобы победить Силу, а в том, чтобы научиться жить, зная, что она всегда рядом, и что её шёпот – это эхо твоего собственного сердца.

Глава 1. До того, как проснулась тьма

Весна медленно просыпалась над городом. Воздух становился влажным, густым, пах молодыми листьями, сырой землёй и дождём, который всё ещё прятался где-то в облаках. Лужи блестели осколками неба, а лёгкий ветер таскал по асфальту пыль и редкие лепестки. Всё вокруг жило своей обычной жизнью: дети смеялись на площадке, старики кормили голубей, кто-то лениво пил кофе на лавке, кто-то прокручивал ленту в телефоне. Всё это было мирно, спокойно, привычно.

Но только не для Лёши.

Он сидел на той самой лавке, что стояла чуть в стороне, под густыми деревьями. Здесь всегда было темнее, чем на других аллеях, будто сами ветви хотели отгородить этот уголок от солнечного света. Скамейка скрипела под его весом, дерево казалось старым, изъеденным временем. Лёша сидел сгорбившись, уткнувшись в экран телефона. Казалось, что весь этот шум вокруг не имеет к нему никакого отношения. Люди жили – а он просто присутствовал.

Волнение гнездилось где-то под кожей, в груди, в руках. Он ждал. Сегодняшний день был особенным – первым шагом за пределы одиночества, в котором он жил слишком долго. Сегодня он должен был встретиться с Сашей.

Знакомство началось случайно – несколько фраз в интернете, которые могли бы закончиться ничем. Но они не закончились. Фразы стали длиннее, диалоги – глубже. В его жизни впервые появилась та, кто не перебивал, кто слушал, кто, казалось, видел его в словах. И Лёша ловил себя на том, что ждёт её ответов так же, как другие ждут подарков на Новый год.

Он взглянул на экран – пусто. Назначенное время давно прошло. Каждая минута тянулась вязко, словно кто-то опускал его в холодную воду. Шестнадцать минут. Мало. Но для него это было почти вечностью.

И вдруг – вибрация. Сообщение:

«Извини, задерживаюсь, уже бегу».

Он невольно усмехнулся. Кто-то извинился перед ним. Кто-то посчитал, что он достоин того, чтобы его ждали. Это чувство было новым. Почти забытым.

И вот – Саша.

Она появилась из-за поворота: высокая, в лёгкой куртке, волосы светлые и прямые, чуть сбившееся дыхание. Она улыбнулась, и улыбка была настоящей, без натяжки.

– Прости за опоздание.

– Всё нормально, – ответил он негромко, и голос его дрогнул. Внутри, где-то под сердцем, натянутая струна едва заметно звякнула.

Они пошли гулять. Говорили о пустяках – о фильмах, погоде, странных новостях. Но каждое слово, каждый её смех имели вес. Для Лёши это было больше, чем просто разговор. Саша не играла, не пыталась его жалеть – она просто была. И этого оказалось достаточно, чтобы его мир на мгновение перестал быть пустым.

Но всё изменилось резко.

На узкой улице, где ветви деревьев почти закрывали небо, им навстречу вышел мужчина. Пьяный. Шаткая походка, небритое лицо, мутный взгляд. Запах перегара ударил раньше, чем слова.

– Какая красавица… – протянул он, усмехаясь. – Может, познакомимся?

Саша прошла мимо, будто не заметив его.

– Нет, спасибо, – ответила она спокойно.

Но мужчина сделал шаг вперёд. Его рука потянулась к ней, пальцы уже готовы были вцепиться в её плечо.

И в Лёше что-то оборвалось.

Сначала пришла дрожь. Она поднялась от ступней к груди, словно земля под ногами стала зыбкой, и каждое дыхание превращалось в короткий рывок. Мысли рванулись в разные стороны, как испуганные птицы, но тут же захлебнулись в панике.

«Что делать? Если он тронет её? Если я просто стою?..»

В груди стало тесно, будто там раздувалась чужая сила, глухая и горячая. Лёша чувствовал, как сердце бьётся слишком быстро, будто оно готово вырваться наружу. Его ладони вспотели, дыхание перехватило, и на миг показалось, что он не сможет даже двинуться.

Но Саша была рядом. Он видел её напряжённое плечо, услышал, как она ускорила шаг, и понял: если он сделает ещё один вдох в этом состоянии, то сломается. Не он – она.

«Нет. Только не это. Не при мне».

Мысли исчезли. Оставалось только тело. Мышцы сами приняли решение, быстрее, чем разум. Шаг вперёд – и удар. Кулак, висок, глухой хруст. Мужчина рухнул, как кукла, у которой перерезали нити.

Тишина. Саша замерла. Лёша стоял над телом, сжатые кулаки дрожали, дыхание сбивалось, будто он только что вынырнул из-под воды. Он не понимал, что страшнее: сам удар… или то, как легко он дался.

– Пойдём, – прошептала Саша и потянула его за рукав.

Они почти бежали, пока не оказались у её дома. Саша предложила подняться – перевести дух. Лёша согласился.

В квартире пахло чаем и чем-то тонким, цветочным – аромат держался в воздухе, будто впитался в стены. Лёша вошёл неуверенно, разуваясь у порога, и сразу почувствовал, что здесь иначе: чище, светлее, чем дома. Ни запаха перегара, ни тяжёлого табака, ни грязных тарелок на столе. Всё было простым, но живым.

Саша на ходу включила свет, привычным движением скинула куртку на спинку стула, поправила волосы. Она двигалась так, словно боялась нарушить тишину – и в этом была какая-то нежность.

– Садись, – сказала она и указала на диван.

Лёша опустился на край, неловко, будто боялся оставить след. Его ладони всё ещё помнили недавний удар, и странное чувство тяжести не уходило. Но здесь, в её квартире, эта тяжесть будто приглушалась.

Саша поставила чайник, заглянула в шкаф, достала коробку с колодой карт. Усмехнулась, немного виновато:

– У нас, конечно, развлечения старые, но зато честные.

Она уселась рядом и разложила карты. Её пальцы двигались быстро и уверенно, ногти чуть постукивали по столу, создавая ритм.

Они начали играть. Саша смеялась каждый раз, когда проигрывала, и это не было натянутым. Её смех наполнял комнату так, что Лёше становилось почти не по себе – непривычно. Он выигрывал одну партию за другой, и она наконец заметила:

– Может, ты не такой уж и тихоня?

Лёша попытался улыбнуться. На секунду ему показалось, что он действительно другой человек – не тот, кого ждёт пустая квартира и пьяный отец. Но эта мысль кольнула больно. Слишком чужой, слишком хрупкий был этот уют.

«Не верь. Это не твоё. У тебя не бывает так легко».

Он смотрел на Сашу, на её смех, на то, как свободно она двигалась по своей квартире, и чувствовал: он словно ворвался сюда случайно, как посторонний. Как будто наступил в сад, где всё слишком чисто и ухожено, а его грязные следы оставляют пятна.

В груди зашевелился страх. Что если он задержится ещё немного, и эта комната перестанет казаться тёплой? Что если Саша поймёт, кто он на самом деле? Что если она увидит в нём то, чего он сам боится – пустоту, злость, тень, которая всегда рядом?

«Надо уйти. Пока не разрушил. Пока не испортил».

– Мне пора, – сказал он неожиданно для самого себя, и даже голос его прозвучал слишком резко, словно он боялся, что иначе не найдёт силы вымолвить это.

– Ты уверен? – в её голосе было лёгкое разочарование, но без давления.

– Да, Саш. Мне нужно идти домой.

Она кивнула, не стала уговаривать. Но когда он поднялся, её взгляд задержался на нём дольше обычного.

Уход был поспешным. Лёша даже сам не понял, как оказался на лестнице. Дверь за его спиной закрылась с тихим щелчком, а внутри всё ещё звенел смех Саши – лёгкий, искренний, слишком тёплый для того, чтобы он мог его удержать.

На улице воздух оказался холоднее, чем он ожидал. Вечер уже начал сжимать город в свои серые пальцы: тусклые фонари, редкие прохожие, мокрый асфальт после дневного дождя. Лёша сунул руки в карманы и пошёл быстрее. Шаги гулко отдавались в пустоте двора, и каждый этот звук будто говорил: «Ты один. Ты всегда был один».

Мысли не давали покоя.

«Зачем я ушёл? Она ведь не прогоняла. Даже наоборот – хотела, чтобы я остался. Но… я не могу. Я всё испорчу. Всё равно испорчу. Слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Он вспомнил, как её глаза задержались на нём чуть дольше, чем нужно. Там было тепло, но оно жгло сильнее любого холода. Он не верил, что это может длиться. И потому решил уйти раньше, чем увидит, как это тепло угаснет.

Подъезд встретил его сыростью, запахом старого бетона и чем-то железным, ржавым. Лампочка на площадке мигала, и каждый её всплеск света резал по глазам. Лёша поднялся к своей двери и задержал дыхание. Сердце уже знало, что ждёт за ней.

…

Квартира пахла привычной смесью: перегар, дешёвые сигареты, застоявшийся воздух, пыль. Этот запах въедался в стены, в одежду, в саму кожу, и ни одна открытая форточка не могла его прогнать. Лёша снял обувь и сделал шаг вглубь.

Отец сидел за столом. Бутылка уже пуста, стекло блестело в тусклом свете лампы. Его глаза были мутные, но внимательные, следили, как у зверя, что притаился в клетке. Лицо небритое, серое, в складках усталости и какой-то давней обиды.

– Значит, шатаешься… – голос хрипел, но в нём таился укол насмешки. – Девок водишь?

Лёша замер. Горло пересохло.

– Что?.. – слова вырвались слишком тихо.

– Слышал, как хихикали под окнами, – продолжал отец, поднимаясь. Его движения были тяжёлыми, но в них чувствовалась злость, накопившаяся годами. – Думаешь, если тебе шестнадцать, ты уже взрослый?

Он шагнул ближе. Перегар ударил в лицо, тёплый, липкий, противный. Лёша отшатнулся, но не сделал ни шага назад. В груди боролись два чувства: страх и гнев.

«Почему всегда так? Почему я виноват только в том, что живу рядом с тобой?»

– Я просто гулял, – голос Лёши дрогнул, но он заставил его звучать ровно. – Мы говорили. Всё. Просто говорили.

– Говорили?! – отец сорвался, и голос его уже рвал тишину. – А мне с кем говорить? С бутылкой? С пустыми стенами? Ни с кем пить! Ни с кем жить! – он сделал ещё шаг, и теперь между ними не осталось воздуха.

Его глаза были красные, в них плескалось что-то страшное – тоска, зависть, осознание, что жизнь прошла мимо.

– У тебя, значит, кто-то появился. А я здесь гнию. Один.

В этот миг Лёша понял: дальше будет то же, что и всегда. Взгляд отца дрогнул. Поднялась рука.

Удар. Резкий, размашистый. Мир качнулся, потемнел, но Лёша ещё слышал – последние слова, сказанные срывающимся голосом:

– Проваливай. Мне не нужен ты здесь. Хватит.

Дверь захлопнулась, или его вытолкнули – он уже не помнил. Всё смешалось в гуле крови и боли.

…

Белый свет бил в глаза, словно кто-то развернул прожектор прямо над ним. Лёша с трудом открыл веки – они казались мокрыми, тяжёлыми, будто к ним приклеили свинец. Воздух был чужим: пахло антисептиком, лекарствами, чем-то острым, стерильным, и этот запах разрезал мозг сильнее боли.

Звуки доходили отрывками. То ли чьи-то шаги в коридоре. То ли скрип тележки с инструментами. Где-то вдалеке – короткий звон металла и глухие голоса. Всё это накатывало волнами, смешивалось в кашу и откатывало назад. Он чувствовал себя утонувшим, которого вытащили наверх: воздух вроде есть, а вдохнуть не получается.

С усилием повернул голову – и увидел её.

Саша.

Она сидела на стуле рядом, почти вросла в него. Волосы взлохмачены, глаза красные, под ними – тёмные круги, а плечи опущены, будто она держала на них чужой груз. Но в её лице не было жалости. Только усталость и – странное, резкое чувство, будто её тянуло к нему какой-то силой, которую она сама не понимала.

Она смотрела прямо на него, и в её взгляде было больше жизни, чем во всей этой больнице.

– Ты очнулся… – прошептала она, и голос её дрогнул, словно она боялась, что он исчезнет, стоит только отвернуться.

Лёша попытался что-то сказать, но горло тут же сжалось. Пересохшие губы только раскрылись и снова сомкнулись. Тело предательски не слушалось. Ему оставалось лишь моргнуть.

«Она здесь. Она правда сидит рядом. Почему?.. Зачем ей это нужно?»

Саша чуть дрогнула, словно уловила его мысль. Её руки легли на его ладонь, холодные, напряжённые. Она держала его крепко, слишком крепко, будто боялась, что он растворится в воздухе, если ослабить хватку.

– Я ждала… – голос её дрожал, каждое слово будто вырывалось сквозь слёзы. – Ждала, пока ты ответишь. Ты так резко ушёл… я очень переживала. Когда прошло около часа, я больше не могла сидеть и ждать. Пошла к твоему дому. – Она запнулась, пальцы сжались, ногти впились в ладони. – И я увидела тебя. Лёша, ты лежал в крови, неподвижный…

Её дыхание сбилось, она закрыла лицо руками, плечи затряслись.

– Я запаниковала… я не знала, что делать. Позвонила в скорую. И… из-за этой паники я сказала, что ты прохожий. Просто первое, что вырвалось… Прости меня, пожалуйста.

Она виновато опустила глаза.

«Прохожий?.. – Лёша почти усмехнулся про себя. – Наверное, это всё, чем я и являюсь. Для большинства людей. Мимо прошёл. Никому не нужен. Но почему тогда она здесь?.. Почему сидит и держит мою руку так, будто боится потерять?»

Он хотел сказать «спасибо». Хотел объяснить, что это больше, чем помощь, что её поступок – словно внезапная вспышка света в его сером мире. Но голос не слушался. Он выдавил только хрип:

– Спасибо…

Саша резко качнула головой. В её глазах вспыхнуло что-то обиженное – не на него, а на сам факт благодарности.

– Не благодари, – сказала она тихо, но твёрдо. – Просто… не исчезай больше.

Эти слова застряли в его груди. Он не знал, что ответить. Улыбка не вышла. Только взгляд, полный странного тепла и боли одновременно.

…

Дни в больнице тянулись вязко. Утро и вечер были одинаковыми: скрип шагов медсестры, запах лекарств, редкие крики в коридоре, тусклый свет ламп. Время превращалось в серую полосу, и он терялся в ней, не зная, сколько часов прошло. Иногда Саша приходила, садилась рядом, и его комната будто оживала. Иногда он оставался один – и тогда тишина становилась особенно громкой.

В такие моменты Лёша уходил в свои мысли.

Он вспомнил другой раз. Давно. Тогда он тоже лежал в больнице. Комната была похожей: та же стерильная белизна, те же звуки в коридоре. Только тогда рядом не было никого. Ни Саши, ни друзей, ни того, кто держал бы его за руку. Тогда он ждал только одного – момента, когда выпишут. Чтобы снова увидеть Павла. Чтобы вернуть долг. Чтобы доказать, что не он жертва.

И от этих воспоминаний холод прокрался в его нынешнее тепло.

«Я снова здесь. Но теперь… рядом она. Может быть, это шанс? Или снова ловушка, которая закончится болью?»

Он закрыл глаза, слушая ровное гудение больничных ламп. Внутри что-то дремало, но это было уже не то желание мести, что тогда. Это было иное – тёмное, молчаливое, ещё безымянное.

…

Квартира встретила его тишиной. Необычной, густой, вязкой. Даже скрип двери прозвучал чужим, будто он вошёл не в свой дом, а в пространство, где его не ждали. Воздух был тяжёлым, пах пылью, старым деревом и чем-то глухим, застоявшимся. Не было привычного перегара, не было голоса отца, не было даже звуков улицы. Казалось, сама жизнь ушла отсюда.

Лёша сбросил обувь и медленно прошёл в комнату. Луна пробивалась сквозь щель между шторами, оставляя серебристые полосы на полу. Этот свет был слишком холодным, почти болезненным. В нём проступали очертания вещей – стола, шкафа, разбросанных тетрадей. Всё было на месте, но выглядело иначе, будто мир слегка сдвинулся.

Он опустился на край кровати. Матрас тихо вздохнул под его весом, и эта мелочь прозвучала громче, чем всё, что он слышал за день. Голова склонилась вперёд, плечи обмякли. Он ждал привычного – злости, страха, желания закрыть глаза и исчезнуть. Но внутри не было ничего.

Пустота.

Она не давила, не жгла. Она просто была. Холодная, ровная, наблюдающая. Словно внутри него образовалась новая комната – без стен, без дверей, где не звучал даже его собственный голос.

И в этой пустоте что-то рождалось. Нечто тёмное, тихое. Оно не имело формы, но ощущалось – как дыхание за спиной, как взгляд, который невозможно поймать.

Лёша поднял голову. Его взгляд упал на зеркало, стоявшее в углу.

Он видел своё отражение. Бледное лицо, растрёпанные волосы, тени под глазами. Но было нечто, что не совпадало. В отражении глаза казались глубже, тяжелее. За этим взглядом стояло ещё что-то. Не он. Другое.

Тишина в комнате ожила. Она не просто лежала в углах – она двигалась. Сжимала воздух. Дрожала.

Лёша шагнул ближе, и сердце заколотилось чаще. Отражение смотрело на него не так, как должно. Там была задержка – доля секунды, но её хватало. Словно зеркало не отражало его, а показывало то, что хочет показать.

Он выдохнул, и в отражении дыхание задержалось.

Тень внутри зеркала не была отражением. Она была дверью.

И где-то там, за пределами времени и материи, другое существо открыло глаза. Медленно. Беззвучно. Как будто пробуждалось от сна, растянувшегося на вечность. Оно не говорило. Оно просто смотрело.

И Лёша вдруг понял: эта ночь – не просто ночь. Она была началом.

Глава 1 окончена. Глава 1.1 Карты

Лёша впервые увидел, как отец играет в карты, когда ему было семь лет. Вечерами в их доме собиралась небольшая компания мужчин – старые друзья Сергея Михайловича. В воздухе висел запах крепкого чая, пряностей и старой древесины мебели. Мужчины шумно обсуждали ходы, перебивая друг друга, иногда громко смеясь, иногда сердито стуча кулаками по столу. Лёше запрещалось приближаться, но он всегда наблюдал из-за двери, жадно впитывая каждое слово, каждый жест, каждую эмоцию, которую не умели скрыть взрослые.

Он видел, как отец наклоняется над картами, слегка прищурив глаза, как щёлкают пальцы при перетасовке колоды, как другая рука сжимает кружку с чаем, будто это было оружие. Для Лёши всё это было как магия – не сами карты, а то, как люди в их присутствии меняются, как эмоции проявляются в мельчайших деталях.

Со временем он начал запоминать правила. Когда отца не было дома, Лёша брал спрятанную в тумбочке колоду и раскладывал партии, представляя себя одним из игроков. Он проигрывал – потому что карты сами по себе никогда не были его силой. Настоящая сила была в том, как люди реагируют, как раскрываются, как поддаются влиянию. Он учился видеть сомнения, напряжение, мельчайшие колебания интонации и позы. Каждая проигранная партия давала ему больше знаний, чем любая победа.

Однажды, когда ему было десять, он набрался смелости и предложил отцу сыграть. Тот усмехнулся, явно не воспринимая сына всерьёз. Лёша внимательно следил за глазами отца, за каждой эмоцией, которую тот пытался скрыть, за едва заметным напряжением в плечах и за дыханием, которое иногда ускорялось при сильных ставках. В первых партиях он проигрывал, но наблюдал и анализировал. Он понимал: победа в картах не в том, кто держит ту или иную карту, а кто умеет управлять вниманием, кто заставляет других раскрывать себя.

Со временем Лёша начал придумывать свои стратегии: слегка наклоняться в момент, когда соперник думает, что он расслаблен; задерживать взгляд на конкретной карте, чтобы вызвать сомнение; менять тон голоса так, чтобы противник почувствовал неуверенность. Карты стали для него не целью, а инструментом, метафорой человеческой психологии. Каждая партия была уроком: кто боится проиграть, кто переоценивает себя, кто недооценивает слабости других. Он учился манипулировать вниманием, эмоциями и ожиданиями, используя простую колоду как окно в чужую психику.

Теперь, когда он садился за карточный стол, Лёша уже знал: не важно, какая карта в руке. Главное – предугадать шаги, почувствовать сомнение и неуверенность, использовать их, как щит или оружие. Он видел людей насквозь, даже если они пытались скрывать мысли. И это умение всегда давало ему преимущество – иногда он проигрывал очки, но выигрывал то, что было важнее: контроль, понимание и знание слабостей.

Он улыбался про себя, зная, что настоящая сила – не в масти карт, а в том, как управлять теми, кто сидит напротив, и эта сила со временем станет частью него.

Глава окончена. Глава 1.2 Мысли

Лёша лежал в темноте, поглощённый своими мыслями, которые не отпускали его, несмотря на усталость. Месть – эта мысль не давала ему покоя. Он не мог избавиться от образа отца, который преследовал его в памяти. Детские воспоминания возвращались, как волны: удары, крики, насмешки. Презрение в взгляде Сергея Михайловича, словно он был ничем не более чем тяжёлым грузом. Лёша не раз пытался забыть, откинуть это ощущение, но оно словно врастало в его душу.

С каждым годом он всё яснее осознавал, что был для отца пустым местом, чем-то ненужным, что только тянуло его вниз. Он пытался представить, как было бы, если бы он мог ответить ему той же монетой. Это всегда было его мечтой – заставить Сергея Михайловича испытать ту же боль, которую он переживал годами. Он видел себя в своих мечтах, избивающим его до полусмерти, ломая его уверенность, заставляя почувствовать себя слабым, как он чувствовал себя всегда. Но мог ли он? Смог бы поднять руку на него, когда настанет момент?