Голубоглазый дервиш. Под псевдонимом «Памири»

НАЛОЖИЛ НА УСТА Я МОЛЧАНЬЯ ПЕЧАТЬ

Это был рядовой вылет в провинцию. В ту пору, о которой я сейчас пишу, судьба забросила меня переводчиком в Кундуз, что расположен на севере Афганистана, и одной из моих обязанностей было летать за старшего в видавшем виды вертолете афганских ВВС за афганскими призывниками.

Это был рядовой вылет в провинцию. В ту пору, о которой я сейчас пишу, судьба забросила меня переводчиком в Кундуз, что расположен на севере Афганистана, и одной из моих обязанностей было летать за старшего в видавшем виды вертолете афганских ВВС за афганскими призывниками.

Это был рядовой вылет в провинцию. В ту пору, о которой я сейчас пишу, судьба забросила меня переводчиком в Кундуз, что расположен на севере Афганистана, и одной из моих обязанностей было летать за старшего в видавшем виды вертолете афганских ВВС за афганскими призывниками.

Редко кому так везет, наверное, как мне – встретить трех учителей за одну жизнь. Видимо, чем-то в прошлой жизни я заслужил у Всевышнего такую благость. Хотя, надо отдать должное и моему тугодумству, не сразу я осознал, какой дар мне был преподнесен свыше.

Скорее всего, это было связано с тем, что волею судьбы мне удалось побывать в нескольких странах Востока: вначале в Монголии, потом в Афганистане, а потом уже побродить по Тибету.

Полет предстоял долгий. Мы вылетели из Кундуза в девять утра и наш путь лежал на юго-восток соседней провинции Тахор в местечко под шипящим названием Ишкамиш. Наступила осень. Вертолет летел в сторону искрящихся на солнце ледяных пиков отрогов Гиндукуша над шахматной доской полей, местами ярко зеленых, местами желтых, разделенных темными полосами высоченных ливанских кедров. Несмотря на середину ноября, погода радовала, воздух прогревался до 20 градусов тепла, напоминая поздний август в средней широте России.

Летчик помахал мне из кабины, указывая пальцем на цель нашего полета, и минут через десять вертолет запрыгал по неровностям поля и остановился. Это было удивительное место: я словно на машине времени перенесся на несколько веков назад. Вертолет приземлился прямо посреди скошенного поля, а передо мной на фоне белых заснеженных гор живописно расположилась большая средневековая крепость. Толстые глинобитные стены высотой не менее десяти метров, поддерживаемые массивными угловыми башнями, угрожающе смотрящими вдаль узкими бойницами, высокие, обитые ржавыми металлическими листами ворота: все это придавало крепости вид суровый и самобытный. За распахнутыми воротами крепости виднелись саманные стены кишлака. Немного в стороне стояла группа людей в национальных одеждах, с чалмами на головах, на плече каждого висел либо автомат, либо длинноствольная винтовка Бур. Отдельно от них скученно жались друг к другу около десяти молодых мужчин призывного возраста, держа в руках застиранные мешки, очевидно, со снедью, собранной родными в дорогу. Все они были облачены в старые цветные стеганные чапаны, перепоясанные у кого веревкой, у кого обрывком старой ткани.

Редко кому так везет, наверное, как мне – встретить трех учителей за одну жизнь. Видимо, чем-то в прошлой жизни я заслужил у Всевышнего такую благость. Хотя, надо отдать должное и моему тугодумству, не сразу я осознал, какой дар мне был преподнесен свыше.

Это был рядовой вылет в провинцию. В ту пору, о которой я сейчас пишу, судьба забросила меня переводчиком в Кундуз, что расположен на севере Афганистана, и одной из моих обязанностей было летать за старшего в видавшем виды вертолете афганских ВВС за афганскими призывниками.

Редко кому так везет, наверное, как мне – встретить трех учителей за одну жизнь. Видимо, чем-то в прошлой жизни я заслужил у Всевышнего такую благость. Хотя, надо отдать должное и моему тугодумству, не сразу я осознал, какой дар мне был преподнесен свыше.

Скорее всего, это было связано с тем, что волею судьбы мне удалось побывать в нескольких странах Востока: вначале в Монголии, потом в Афганистане, а потом уже побродить по Тибету.

Полет предстоял долгий. Мы вылетели из Кундуза в девять утра и наш путь лежал на юго-восток соседней провинции Тахор в местечко под шипящим названием Ишкамиш. Наступила осень. Вертолет летел в сторону искрящихся на солнце ледяных пиков отрогов Гиндукуша над шахматной доской полей, местами ярко зеленых, местами желтых, разделенных темными полосами высоченных ливанских кедров. Несмотря на середину ноября, погода радовала, воздух прогревался до 20 градусов тепла, напоминая поздний август в средней широте России.

Летчик помахал мне из кабины, указывая пальцем на цель нашего полета, и минут через десять вертолет запрыгал по неровностям поля и остановился. Это было удивительное место: я словно на машине времени перенесся на несколько веков назад. Вертолет приземлился прямо посреди скошенного поля, а передо мной на фоне белых заснеженных гор живописно расположилась большая средневековая крепость. Толстые глинобитные стены высотой не менее десяти метров, поддерживаемые массивными угловыми башнями, угрожающе смотрящими вдаль узкими бойницами, высокие, обитые ржавыми металлическими листами ворота: все это придавало крепости вид суровый и самобытный. За распахнутыми воротами крепости виднелись саманные стены кишлака. Немного в стороне стояла группа людей в национальных одеждах, с чалмами на головах, на плече каждого висел либо автомат, либо длинноствольная винтовка Бур. Отдельно от них скученно жались друг к другу около десяти молодых мужчин призывного возраста, держа в руках застиранные мешки, очевидно, со снедью, собранной родными в дорогу. Все они были облачены в старые цветные стеганные чапаны, перепоясанные у кого веревкой, у кого обрывком старой ткани.

Редко кому так везет, наверное, как мне – встретить трех учителей за одну жизнь. Видимо, чем-то в прошлой жизни я заслужил у Всевышнего такую благость. Хотя, надо отдать должное и моему тугодумству, не сразу я осознал, какой дар мне был преподнесен свыше.

Скорее всего, это было связано с тем, что волею судьбы мне удалось побывать в нескольких странах Востока: вначале в Монголии, потом в Афганистане, а потом уже побродить по Тибету.

Полет предстоял долгий. Мы вылетели из Кундуза в девять утра и наш путь лежал на юго-восток соседней провинции Тахор в местечко под шипящим названием Ишкамиш. Наступила осень. Вертолет летел в сторону искрящихся на солнце ледяных пиков отрогов Гиндукуша над шахматной доской полей, местами ярко зеленых, местами желтых, разделенных темными полосами высоченных ливанских кедров. Несмотря на середину ноября, погода радовала, воздух прогревался до 20 градусов тепла, напоминая поздний август в средней широте России.

Летчик помахал мне из кабины, указывая пальцем на цель нашего полета, и минут через десять вертолет запрыгал по неровностям поля и остановился. Это было удивительное место: я словно на машине времени перенесся на несколько веков назад. Вертолет приземлился прямо посреди скошенного поля, а передо мной на фоне белых заснеженных гор живописно расположилась большая средневековая крепость. Толстые глинобитные стены высотой не менее десяти метров, поддерживаемые массивными угловыми башнями, угрожающе смотрящими вдаль узкими бойницами, высокие, обитые ржавыми металлическими листами ворота: все это придавало крепости вид суровый и самобытный. За распахнутыми воротами крепости виднелись саманные стены кишлака. Немного в стороне стояла группа людей в национальных одеждах, с чалмами на головах, на плече каждого висел либо автомат, либо длинноствольная винтовка Бур. Отдельно от них скученно жались друг к другу около десяти молодых мужчин призывного возраста, держа в руках застиранные мешки, очевидно, со снедью, собранной родными в дорогу. Все они были облачены в старые цветные стеганные чапаны, перепоясанные у кого веревкой, у кого обрывком старой ткани.

От группы отделился человек, единственный, кто был без оружия, и направился к нам. Он поздоровался со мной на афганский манер, обеими руками, затем с летчиками, и я услышал, что они сказали ему, что я русский переводчик, и сегодня за старшего. На вид ему было лет сорок, невысокого роста, без бороды, в коричневом помятом костюме, на голове каракулевая феска. Он махнул кому-то рукой и, повернувшись ко мне, сказал, что сейчас нас покормят, что призывников набрали десять человек, а за час он управится с документами, и мы можем лететь обратно, и быстрым шагом ушел в сторону крепости.

Нам накрыли стол недалеко от вертолета, принесли вместительную чашку плова, маленькие палочки шашлыка в перемешку с курдючным жиром, свежие, еще горячие лепешки и чай со сладостями. Где-то через час, как и было обещано, появился этот человек с листками документов. Летчики пошли готовить вертолет к взлету. Подойдя ко мне, он улыбнулся какой-то доброй улыбкой и сказал на чистом русском языке без каких-либо признаков акцента:

– Ну, привет. Тебя как зовут?

Сказать, что я опешил, ничего не сказать. Встретить в такой глухомани, в предгорьях Гиндукуша, в сотнях километров от границы человека, который говорил по-русски, как уроженец СССР, выходило за всякие рамки реальности.

– Откуда вы? – оторопело спросил я его, назвав свое имя. Откуда знаете так хорошо русский язык?

– По свету много хожу, – улыбнулся он, уклонившись от ответа. – Но я к тебе с сердечной просьбой: возьми на вертолет почтенного старика, ему очень надо в Кундуз.

Несмотря на инструкцию не брать с собой на борт посторонних, я то ли был обескуражен приветливостью этого человека, то ли на меня подействовал факт того, что он говорил со мной по-русски, я дал добро. Ко мне подвели почтенного старца, на вид ему было лет сто, весь в белом, в белой чалме. Его лицо обрамляла белая седая борода почти до пояса. Одной рукой он держался за видавший виды деревянный посох, отполированный руками и временем, другой – перебирал небольшие светлые четки, составленные из крупных неровных перламутровых бусин. Низким, но удивительно чистым голосом он поблагодарил меня. От него будто исходил свет, настолько благородство облика, голоса и манер сливались в единую гармонию человека, достигшего духовных высот. Летчики, увидев старца, торопливо выпрыгнули из вертолета, чтобы выказать своё почтение и пожать его руку, при этом уважительно приложились к ней губами.

Подошла группа призывников, все под два метра ростом, с деформированными головами, с будто срезанным затылком, в рваных цветных чалмах. В их облике меня что-то первоначально неприятно поразило, и только уже в вертолете я обнаружил причину: у каждого шеи были невероятно раздуты. Отсутствие йода в воде горной местности частенько являлось причиной нарушений работы щитовидной железы и это оказывало негативное влияние на формирование скелета и черепа. Высоченный рост и свирепость облика вкупе с этими раздутыми шеями заставило меня слегка напрячься и покрепче сжать в руках автомат. Я постарался придать себе воинственный и суровый вид. Когда вертолет начал разбег, подпрыгивая на неровностях почвы, весь трясясь под аккомпанемент ревущего на полных оборотах двигателя, призывники вдруг упали на пол, заплакали и запричитали, громко взывая к Аллаху. Вертолет взмыл в воздух, накренившись, потом как-то нехотя выровнялся и стал постепенно набирать высоту. Я ободряюще улыбнулся и, стараясь перекричать гул двигателя, сказал, что все хорошо, долетим благополучно. И на моих глазах произошло волшебное преображение лиц: вместо свирепых дивов и ракшасов из восточных сказок на меня, утирая слезы, смотрели, улыбаясь во весь рот, юные, несмотря на свой рост и свирепый вид, совсем еще мальчишки, никогда не видевшие ни вертолета, ни города. Один из них стал прихлопывать в ладоши, и они все вместе дружно подхватили какую-то песню, слов которой было не разобрать из-за гула двигателя. Старик порылся в своей холщовой сумке и с приветливой улыбкой протянул мне связку нанизанных на нитку чищенных грецких орехов. Жест был настолько искренним, что отказываться было неудобно.

Это был самый обычный рядовой полет. Я таких делал по два раза на дню. Вечером я рассказал советнику, что, мол, встретил человека, говорящего на русском языке. Про старика я предусмотрительно промолчал, помня инструкцию – мне запрещено было брать на борт посторонних. Он на меня как-то испытующе взглянул и сказал, чтобы я никому о нем не рассказывал и о старике тоже. Видно, комендант аэропорта рассказал ему о старике. Советник был умный, бывалый. Он сносно говорил на таджикском языке, и я от него узнал много разных словечек, которых на занятиях нам не преподавали. Он не стал больше распространяться, а я не стал настаивать на расспросах: время военное, всякое бывает.

Мне и в голову не приходило, что это была встреча с учителем: такой шанс выпадает один на миллион. Но тогда я об этом еще не знал.

Прошло несколько месяцев. В феврале с группой наших советников-артиллеристов я отправился в провинцию Бадахшан, где проводилась первая в новом году армейская операция с участием советских и афганских военных подразделений, как говориться: понюхать пороха. Со знакомыми вертолетчиками я добрался до Тахара, где меня ждали советники, и оттуда, пересев на старенький БТР, по дороге Смерти (Рохе-Марго, этимология названия не совсем очевидна, хотя сама по себе дорога опасна, идет через ущелья и узкие мосты над горными реками) мы добрались до Бадахшана, и отправились уже пешком еще дальше в горы. Месяц в горах был достаточно запоминающимся: пройдя через сели, вызванные частыми дождями, засыпаемые снегом на горных перевалах, потеряв треть состава не столько от прямых столкновений, сколько от мин, обстрелов, холода и кишечных инфекций, мы спустились с гор в городок Файзабад. После всех мытарств, недосыпания и постоянного холода райскими кущами показались мне горячая баня и сон в армейской казарме на белых простынях. На следующий день мне дали выходной и я решил прогуляться по местным дуканам (маленьким магазинчикам) городка, чтобы прикупить средств гигиены (ишак, на котором ехал мой рюкзак, оступился, поскользнувшись на горной тропе, и сорвался в раздутую от дождей и тающего снега реку).

Гулять по городку было вполне безопасно, да и на первый взгляд военных в нем было больше, чем местных жителей. Я был одет в афганскую форму, а отросшая борода маскировала меня под местных. Не спеша прогуливаясь мимо витрин захудалых магазинчиков, я вдруг услышал за спиной голос:

– Ассалам Алейкум, торджомон саеб! (Здравствуйте, господин переводчик!)

Обернувшись, я увидел старого знакомого из Ишкамиша. Я бы его сразу не узнал: он отпустил бороду, черную, но уже с проседью, одет был в национальный пирохан-томбон (необъятных размеров штаны, стянутые на поясе и длинную с расшитым воротом сорочку) и теплую жилетку. На голове красовалась большая белая чалма.

– Какими судьбами? – спросил я его по-русски.

Он оглянулся вокруг, никого поблизости не было.

– Пойдем в чайхану, посидим, чаю попьем, – пригласил он, не переходя на русский.

Это было кстати, я уже изрядно проголодался и сам искал где бы перекусить. Он свернул в узкий переулок, и мы подошли к небольшой чайхане, хозяин которой услужливо распахнул перед нами двери и провел на второй этаж, где мы оказались одни в квадратной комнатке с небольшим окном. На полу лежал ковер, стоял низенький деревянный инкрустированный столик, окруженный разноцветными подушками.

– Здесь мы можем спокойно поговорить, – улыбнувшись, сказал он мне уже по-русски. Каких-либо опасений у меня не было, ведь про себя я считал его нашим разведчиком, и, кроме того, в городе было полно военных, и еще у меня с собой был пистолет. После месяца в горах, где всякого бывало, здесь, пусть в небольшом, но все-таки городе, я чувствовал себя в полной безопасности, ну и к тому же мне было интересно, о чем он собирается со мной говорить.

Минут десять он молчал, пока мы ели плов, изредка пытливо поглядывая на меня. Разлив чай по пиалам, он, наконец, нарушил молчание.

– Ты знаешь, я тогда тебя не успел поблагодарить за то, что ты взял старика. Этот почтенный старец – мой благословенный учитель, и я был очень рад, что благодаря тебе, мне удалось оказать ему услугу. Месяц назад он покинул этот мир, МашаАллах, и теперь я облечен полномочиями нести учение в мир.

Он несколько минут помолчал и, перебирая в руках красивые перламутровые четки, внимательно посмотрел на меня, словно в чем-то сомневаясь.

– Все, что я тебе сейчас скажу, ты просто выслушай. Не пытайся понять, не отрицай и не соглашайся. Открой разум и мои слова вольются в твою голову, ИншаАллах.

Начало беседы меня слегка заинтриговало, и я весь обратился в слух.

– Знание, которое я несу, – такое же древнее, как этот мир. Оно передается изустно от учителя ученику. Учитель сам находит ученика по знакам, которые ему посылает Единый. Наше учение стоит вне религий, хотя лежит в основе каждой религии. У нас нет церквей, хотя любая церковь может стать нам храмом, где мы можем вознести свои молитвы Единому. У нас нет имени Бога, мы называем его Единым и считаем, что в подлунном мире нет ничего, в чем бы ни было его присутствия. Я тебе это говорю только потому, что ряд знаков указывает мне на то, что твои уши готовы услышать голос Единого.

Он помолчал несколько минут, как бы собираясь с мыслями. Обстановка становилась с каждой минутой все интереснее. Мое внимание необычно обострилось, и я стал остро чувствовать запахи, слышать звуки, взгляд слегка расфокусировался.

– Мы считаем, что каждый человек может слышать голос Единого, но для этого необходимо увидеть свет Истины. Истина вневременна и мгновенна, она существует на кончиках пальцев.

И он громко щелкнул пальцами.

– Щелкни сам, – попросил он меня.

С первого раза у меня не получилось, я щелкнул несколько раз, пока он не кивнул удовлетворенно головой.

– Как только щелкнешь, сразу включи внимание: почувствуй запах, вкус, оглянись вокруг, прислушайся и ощути свою кожу. В каждом этом действии присутствует истина. А истина в том, что ты «есть». В это мгновение Единый смотрит твоими глазами и слышит твоими ушами. Это первый аят. Второй – в том, что в этом мгновении истины истинен только Единый – тот, кто смотрит и слышит. Но если ты попытаешься его в себе обнаружить, ты его потеряешь, как истину. Смысл второго аята в том, что весь окружающий мир истинен только в Едином и исчезает с его потерей.

Увидя гримасу недоумения на моем лице, он попросил у хозяина еще чая, и повторил слова, сказанные им вначале:

– Не старайся понять, твой разум сам распорядится этим знанием, как надо. Слова истины нельзя забыть, они открывают в тебе канал связи с Единым. То, что ты сейчас подразумеваешь под словом «я», мало соотносится с тем, с кем я сейчас веду разговор.

Он рассмеялся, видя моё недоумение.

– В каждом человеке сокрыт источник Единого, мы его называем Хозяином, иногда Мастером, или Творцом. Это и есть твое истинное Я. Это то, про что ты можешь сказать «я есть». Ты пока этого можешь не понять, но именно истинное Я и есть настоящий Творец, Хозяин и Мастер того мира, который разворачивается перед тобой. Всё, что ты испытал, пережил, проживаешь прямо сейчас или будешь переживать – дело его рук. Вернее, тех трех инструментов, которыми он творит этот мир.

Он помолчал немного, сосредоточившись на чае и, по-видимому, давая мне возможность слегка осмыслить сказанное.

– Знай, что ты никогда не совершал ошибок и не совершишь. Смело делай свой выбор, иди любым путем: все выборы и все пути правильные. Но при одном условии: когда они осиянны светом истины.

– А как понять, что это условие выполнено? – спросил я его.

– При необходимости выбора щелкни пальцами, и ты зальешь светом истины всё вокруг. А я тебе скажу последний аят, думаю, этого будет пока достаточно. Не избегай трудностей. Решай любые проблемы охотно, и ни при каких условиях не перекладывай их на плечи других людей. Каждая трудность, каждая проблема или испытание, которое направлено в твою сторону и требует твоего непосредственного участия, благословенны Единым. Это его уроки, проходя которые, ты растешь в своем понимании многоликости его присутствия. Но не берись помогать другим без их просьбы и отсекай ложную просьбу от той, что является уроком. Свет истины даст тебе верное указание. В решении любой проблемы тебе поможет поговорка моего Учителя, которую он повторял как молитву: все есть истина, всегда плюс, никогда минус и еще вот этот жест. Делай его, когда тебе кажется, что ты в тупике.

Он вытянул перед собой горизонтально сложенные указательный и средний пальцы и затем повернул их вертикально.

Вечерело и за окном стало смеркаться. Мне настала пора выдвигаться в часть. Заметив, что я бросил взгляд на часы, он сказал:

– Ну что, торджомон саеб, настала пора прощаться. Не знаю, сведет ли нас вновь судьба, но если это случится, то, значит, я выбор сделал правильный.

Мы тепло попрощались. У меня было ощущение, что мы знакомы давным-давно. Будто он мой школьный учитель, хотя такого учителя, с которым я бы мог его сравнить, у меня в школе не было.

О нашей с ним встрече я никому не рассказывал, что-то меня от этого удерживало. Да и пишу об этом впервые.

С той поры минуло почти семь лет, и наши дороги вновь самым чудесным образом пересеклись. После той памятной встречи, я еще год провел в Афганистане, потом вернулся в Москву, закончил институт и по распределению был направлен в Ташкент. И вот в один из самых жарких дней лета, когда наступает губительная для всего живого «челя» – сорокодневица, когда температура в тени не опускается ниже пятидесяти градусов, а листва деревьев и трава жухнут и высыхают под палящими лучами солнца, я вновь услышал знакомый оклик:

– Ассалам Алейкум, торджомон саеб!

И вновь я бы его не узнал. Он был без бороды, с небольшими щегольскими усиками, что делали его больше похожим на итальянца, было в нем что-то от Марчелло Мастроянни. В безупречном костюме, бросая вызов жаре, он стоял на автобусной остановке с тонким черным дипломатом в руке, приветливо улыбался и протягивал руку для приветствия.

– Ва Аллейкум Ассалам! Как вас занесло в Ташкент? – не скрывая удивления, спросил я.

– Я же говорил, что нам еще суждено встретиться.

Мы зашли в спасительную тень кафе на площади и заказали мятного охлажденного чая. И вновь у меня возникло ощущение, что я встретил своего старого учителя, и что расстались мы только вчера, и нет у меня за плечами ни пройденных лет, ни опыта, ни знаний.