Пуговица

1. На чужом мосту. В чужом городе

– Я была совсем одна. И мне было все равно. Обо мне никто не думал. И я не думала ни о ком. Я хотела вспомнить, а была ли жизнь вообще.

И тогда я принялась вспоминать…

Так она сейчас думает. Высокая, стройная, длинноволосая, молодая… Здесь задумаются, как обратиться: дама или барышня. Но одно безошибочно определяется с первого взгляда даже самым не искушенным в вопросах моды и стиля случайным прохожим: неброский, но внятный шик ее облика. Таким обычно завидуют. О таких говорят, что уж у нее-то все – лучше не придумаешь. Было, есть и будет. Ну, пусть так себе и представляют.

Швейцарский город Люцерн в лучах заходящего летнего солнца прекрасен. Он казался бы игрушечным, сооруженным добрым волшебником по мановению волшебной палочки: взмах – и появился крытый деревянный мост с дивными картинами на потолке и яркими цветами по бокам, ведущий к старинной башне; другой взмах – и возникли удивительные дома на берегу бескрайнего Люцернского озера, простирающегося на четыре кантона страны… Рай для любознательных туристов. То, что все сотворено людьми, их упорным многовековым трудом, понимается, впрочем, быстро: достаточно взглянуть на окружающие город горы, на вечно заснеженные Альпы в отдалении, на мощный величественный Пилатус, у подножия которого, по преданию, похоронен тот самый Понтий Пилат, который не спас Иисуса Христа от распятия, хотя и мог. Он был обычным воякой, а уйдя на пенсию, заселился в прекрасной стране Гельвеции[1], здесь и обрел вечное свое пристанище.

Горы с людьми не шутят. Сильные характеры нужны живущим здесь людям, чтобы не впадать в отчаяние, если сель или снежная лавина уничтожают то, что, казалось, должно простоять не то что века – тысячелетия. И не только не впасть в отчаяние, но и восстановить, отстроить заново. И – не вспоминать со стоном о том, чего не вернешь.

По озеру плавают лебеди, десятки белых прекрасных птиц бесшумно скользят по зеленоватой воде. Глаз не оторвать от их плавного движения. Мост, ведущий от вокзала в старый город, полон машин, людей, которые не знают, чем успеть налюбоваться: последними бликами уходящего солнца, глубокой водой, меняющей свой цвет, розоватыми вершинами гор или мощным бегом реки Ройс, именно тут и впадающей в озеро.

Никому нет дела до одинокой фигурки, застывшей в раздумье, что стоит на чужом мосту у чужого озера со странным предметом, переливающимся на ладони розово-фиолетово-голубыми отблесками.

А она, между тем, пытается вспомнить то, что составляло когда-то ее счастье: собственную жизнь.

И вспоминается почему-то старенький анекдот с длинной седой бородой:

Звонок в дверь.

– Дззззззззззззз!

На пороге весь искромсанный, перекошенный инвалид. Смотреть страшно.

– Иванова Марьванна?

– Я!

– В таком-то году аборт делали?

– Делала! – вибрирует Марьванна.

– Плод по голове молотком били?

– Била!

– В мусоропровод выбрасывали?

– Выбрасывала!

– Мама! Я вернулся!

Вот именно этим самым инвалидом и представляла себя иной раз Рыся. Не то чтобы постоянно, но бывало…

То ли Судьба ее, то ли Родина-мать (что тоже – судьба). Кто из них Марьванна?.. Не со зла, но ощутимо, ради, очевидно, избавления от плода или просто по буйности характера, так и норовила сердешная наподдать молотком то по голове, то по чему еще… И после всех перечисленных действий выкинуть в мусоропровод: много вас тут развелось, пошли все вон отсюда.

Все-таки они по большей части выстаивали, не скатывались вниз, вырастали, взрослели… Получались из них характеры! С большой буквы. Те самые Характеры из Русских Селений, воспетые Некрасовым.

Коня на скаку останавливать нужды почти ни у кого не было. Да и фиг бы с ним, с конем. Пусть скачет. Немного их осталось.

А избы себе как горели, так и горят. И порой уже хочется в них войти и остаться навсегда, чтоб не участвовать во всем остальном прочем.

Но вот научиться защищаться и прикрываться, чтоб в душу не плевали и не рыгали, – это искусство! Именно это далеко не у всех получается. Даже скажем – мало у кого. При всей нашей силе характера. Тут мы теряемся и оторопеваем.

Что делать? Как ответить? Как не принять? Как вернуть плевок тому, кто его посылает, да так, чтоб он что-то наконец понял?

Вот этому бы научиться… Хотя она долгое время была уверена, что умеет практически все. У нее ведь не только врожденная сила характера, у нее образование…

Однако получается, что урокам конца не предвидится… Неужели – так?

2. Самая старшая

Появилась она на белый свет первой из пятерых сестер-братьев чуть больше трех десятков лет тому назад в городе Москве, тогдашней столице экспериментального временного государства СССР.

Родители дали своему первенцу гордое имя Регина. Вполне культурные молодые родители: папа – новоиспеченный хирург, мама – переводчица. Поженились сразу после окончания своих престижных вузов. Думали, что по любви. Уверены были. И, естественно, возник у любви плод.

Счастья было! Не описать!

Родители не могли надивиться объявившемуся в семье чуду – маленькой девочке с солнечным одуванчиковым пушком на голове. Они все не верили, что сами зародили это безукоризненно прекрасное существо, все любовались ручками-ножками, тонюсенькими пальчиками-спичками с крохотными, но совсем настоящими ноготками, по форме абсолютно папиными. Их приводили в восторг ее синие глаза, реснички, бровки… Все у девочки имелось, как и полагалось, без отклонений. И все казалось великолепным.

Потому-то и стала она Региной. Но в обиходе, с легкой руки бабушки, звалась юная королева Рыжик из-за медного отлива волосиков, быстро отросших и превратившихся уже в два года в толстую упругую косицу.

Рыжиком она так и продержалась до школы. В детсаду – Рыжик, дома – Рыжик. А в школе с меткой подачи неизменного все одиннадцать лет соседа по парте Дениски стала зваться Рыся.

– Потому что глаза, – объяснил Денька.

Глаза, огромные, зеленые, неподвижные, если пристально во что-то всматривалась, казалось, принадлежали хищнице-рыси. Денька даже принес в школу свою любимую книгу про разных лесных зверей. Глаза большой дикой кошки и цветом, и формой точь-в-точь повторяли Регинкины.

Потом про опасную лесную зверюгу школьные сотоварищи напрочь забыли. Просто училась вместе со всеми длиннокосая девочка с крыжовенными очами по имени Рыська. Вот и все. Без всякой романтики и метафор.

До школы, однако, надо было еще дорасти. В семье постоянно происходили радостные события: один за другим рождались дети. Родителям, видно, очень понравилось рассматривать плоды любовных трудов своих и восхищаться ими. Вот они и любопытствовали – кто и какой в следующий раз появится?

К первому Рыськиному классу их, детей, было уже четверо. Сестричка Сабиночка (да-да, где Регина, там и Сабина), иначе говоря, Птича, потому что, просыпаясь раньше всех, не орала, как сирена, а кротко ворковала в своей кроватке, терпеливо ожидая, когда к ней кто-нибудь подойдет.

Потом вылез на белый свет братик, крепкий, громадный, оручий, требовательный, с огромными кулачищами и круглым пузом. Родители назвали его Егор, а сестры позже сократили гордое имя до более сущностного – Ор. Никто и не возражал – уж очень ему подходило такое наименование.

Далее возник Дай. Даниил, если официально. Но «дай» было первым его словом, оставшимся главным и «на потом», когда заговорил четко, внятно и выразительно.

Затем наступило затишье. Видимо, природа предоставила возможность собраться с силами их матери и отчасти Рыське: ведь на ее плечах, сколько она себя помнила, лежали одни обязанности. Старшая – значит, должна. Почему – она тогда спрашивать не умела. Верила на слово. Ответственность чувствовала ровно столько, сколько помнила себя. Очень хорошо понимала, что заботиться о «накормить-одеть» обязаны мама-папа, а вот «занять-научить» почему-то должна была она. Хотя чему она могла научить? Откуда брались знания, как надо и как не надо? Вообще откуда все это берется, понимание это: хорошо – плохо, нельзя – можно?

Наверное, у девчонок это в крови, в фундаменте их женской сути. Приглядеть, обезопасить, уберечь. Правда, не у всех девчонок.

У Рыси это имелось. Родителям крупно повезло. Досталась бы крикливая требовательная растрепа – вряд ли возникло бы желание продолжать в том же духе. Но им «на новеньких» попалась идеальная, понятливая и сильная духом дочка-первенец.

Вот они и пользовались. Рожали себе, сколько хотели. А еще интеллигентные люди. Эх, да что говорить…

Жили тогда все в нерушимом и могучем государстве, как в зоопарке: знали, что еду им подкинут в определенный час.

Знали, что клетка обеспечена – пусть небольшая, но своя.

Уверены были, что кто-то за ними и приберет, и порядок соблюдет.

Зверям в зоопарке все должны – они-то что могут в неволе? А на воле они гибнут… Только самые хитрые, хищные и каким-то неведомым чудом сохранившие свои инстинкты выживают после неволи, если их отпустить…

Но об этом потом. До клетки и жизни вне ее Рыська додумалась много позже. Сначала в их жизни возникла кладовка, вернее, Кладовка. С большой буквы. Как Дом, как Защита, как Друг, как Убежище. И даже Храм. Ведь в храмах люди спасают свои души. Вот они и спасались. Именно там. И спасаться было от чего, хотя жили они не в страшной сказке, а в обыденной реальности, в своей стране, в своем городе, на своей улице, и все такое… Не должно, по идее, никаких волшебств случаться, если ты живешь себе спокойно, прекрасно отделяя реальное от придуманного.

Но они случались. И еще какие!

3. Их страшная тайна

У них в семье, например, существовала страшная тайна. О ней нельзя было никому проговориться ни в коем случае. Иначе стыда не оберешься. И вообще все тогда будет плохо. Всё и всем. Так объясняла мама, умоляя Региночку, как самую умненькую и старшенькую, молчать и объяснять это младшим деткам.

Тайна состояла в том, что папа их умел превращаться. Он умел заботиться о них и маме, умел играть, шутить, гулять с ними, сказки рассказывать (редко, правда, но незабываемо). Он умел быть любимым, дорогим, единственным. Пока не надумает превратиться.

Когда Рыська была совсем глупой, еще до трех ее лет, она думала, что у папы есть такая особая заколдованная страшная мертвая вода. Ну, как в сказках описано. Прыгнул в мертвую воду, потом в живую, ожил, помолодел и пошел гулять-радоваться.

Она девчонкой хранила незыблемую уверенность, что папа когда-то, как Иван-царевич, отправился в долгий и опасный путь в поисках невесты, по ходу дела добыл где-то мертвой воды, нашел себе суженую (случайно повезло), после чего с девушкой-красавицей (их будущей мамой) и огромным запасом мертвой воды вернулся на родину. Жить в реальном мире. До живой воды не дошел, о чем тосковал, попивая мертвую воду время от времени.

Чего только ребенок не придумает, не разобравшись толком в реальном, истинном положении дел!

Правда жизни называлась очень прозаично: отец их пил.

Рыся не могла припомнить времени, когда дела обстояли иначе. Дочери впоследствиии расспрашивали маму, как так получилось, что она, красивая, веселая, успешная, уверенная в себе, популярная среди друзей, умная, одаренная, связала свою жизнь с таким… человеком. «Человеком» произносилось с запинкой. Потому как «Человеком» отец был, выглядел и вел себя далеко не всегда. И чем дальше, тем реже.

– Я полюбила, – оправдывалась мама. – Он такой явился мне красивый. С ним всегда казалось интересно, легко, надежно. И я подумала: вот от него у меня будут дети. Красивые, умные, замечательные дети.

– И что? Ты не видела до свадьбы, какой он бывает? – не верила Рыська.

– Даже представить себе не могла. Не думала о таком. Хотя сейчас понимаю: проявлялись знаки, сигналы. Но я этих знаков не понимала, не опасалась. Хотя надо, надо было…

В их студенческие времена все пили. Поддавали, киряли, надирались, бухали, квасили – много в родном языке слов, обозначающих неприглядную вонючую сущность. Это такая у них доблесть считалась: собраться и напиться. Иначе скучно. А так вроде весело. И общаться легко. Программа сразу прояснялась: лихо выпить до дна, не поморщившись, а потом как-то и разговор проще складывался и – опять же – к девчонкам клеиться легче. Без лишних рефлексий. Пили если не все поголовно, то многие. С первого курса. Кого-то не очень забирало, но были такие, кто втягивался, хотя признаваться себе в этом никто не собирался.

Ну, что такого, если человек в компании выпьет рюмку-другую-третью? Он что – хуже станет от этого качеством? Проспится, протрезвеет и за дела. Девчонки, кстати, тоже вполне себе позволяли. Ну, правда, почему нет? Общаться точно легче. Многие потом выходили замуж, женились, остепенялись. Но многие, хоть и женились, остепениться уже не могли. Химическая реакция такая складывалась, что организм постоянно нуждался в алкоголе.

А у некоторых полюбивших процесс вливания в себя «зеленого змия» и дополнительная опция имелась. Под названием «патологическое опьянение». Так гены у кое-кого оказывались трагически устроены.

Тут никакой не национализм или фашизм. Никаких бесчеловечных и антигуманных теорий – ни-ни-ни. Просто ученые давно установили, что представители разных народов по-разному реагируют на алкоголь, кто дольше привыкает, кто скорее, а кто и способен спиться в момент, подсесть на этот продукт так, что уж не отдерешь никоим образом.

Вот, например, малые народы Севера – все живут на алкоголе. Как машины на бензине, не могут без него, и все тут. Подсели и слезать не собираются. А и собрались бы – вряд ли бы сумели. Это такая штука – лучше не браться.

То же самое с народами угро-финской группы. Эта интересная группа представлена разнообразными и непохожими друг на друга нациями: финны, мадьяры, эстонцы, чуваши – что, казалось бы, общего? Ученые, однако, общее это нашли в устройстве их языков. А потом оказалось, что и не только в этом. К алкоголю эти народы привыкают быстрее других. И в состоянии опьянения делаются особенно непохожими на людей: буянят, теряя человеческое достоинство напрочь. И при патологическом опьянении такое вполне может начаться с одной-двух рюмок.

Там все дело в таком специальном ферменте, который нейтрализует алкоголь в крови человека. У южных народов, в странах, где растет виноград, фермент этот вырабатывается организмами местного населения в достаточном количестве. Потому в Италии, Франции и других теплых виноградных краях люди спокойно пьют на обед и ужин вино, и ничего с ними не делается.

У северных народов этот спасительный фермент не вырабатывается практически совсем. Именно поэтому, если чукче, ханту, якуту три-четыре разочка нальют по рюмочке, на пятый – он, считай, уже алкоголик.

Так, бескровно, но эффективно были сведены на нет индейцы в Америке. Так – по недомыслию – уничтожены десятки народностей России на Крайнем Севере, в Сибири, на Дальнем Востоке.

У русских, а также у народов угро-финской группы, этого фермента-нейтрализатора тоже вырабатывается недостаточно. Поэтому мы – в серьезной зоне риска.

В Рыськином отце как раз имелась четвертая часть этой не защищенной от алкоголя крови: дед его по материнской линии был чувашом. Внешне наличие такой примеси пошло отцу и его потомкам на пользу: он и правда был необыкновенно хорош со своими огромными карими, чуть-чуть миндалевидными глазами, слегка чингизханскими скулами и смуглотой, что неуловимо присутствовало и в облике его дочерей. И кто бы мог подумать, что, кроме красоты и того, что вполне определенно называется сексэпил, то есть мужского его обаяния и притягательной силы, унаследована им от далеких предков роковая алкогольная непереносимость? Народы огромной страны, ни о чем таком не думая, воспитанные в идеях равенства, братства и романтического интернационализма, беззаботно перенимали привычки, традиции, установки, спаривались, производили потомство…

Все они, если разобраться, стали продуктами идеологии и великого братства всех народов. В отце соединились русская, украинская и чувашская крови. В матери – русская, польская, армянская и еврейская.

То, что дети по паспорту все равно числились русскими, никого не смущало – так в те времена и ощущали: все объединились под сенью прекрасного русского языка, мощной и глубокой русской культуры. И лишь, казалось, жизнеспособнее делалось потомство в результате братства народов, объединившихся, как когда-то и предсказывал поэт, в единую семью. Казалось даже, что распри их позабыты навеки, как великий пророк и обозначил в свое время[2].

Ну, как могла их будущая мать знать такое? Тогда и думать о национальных особенностях считалось делом постыдным. Кроме того, она была уверена в нескончаемой и вечной любви своего избранника. А любовь способна на многое. То есть – на все. Подумаешь – выпивки. Ради любви можно от них отказаться. Просто сказать себе: да, было дело, выпивал, пока не встретил свою ненаглядную половинку. А теперь – зачем? Теперь у меня другие цели и задачи. Теперь на первом плане любовь, семья, полная чаша жизни – зачем что-то еще?

Так казалось юной студентке Калерии, Лялечке, как звали ее мама и папа, а потом и друзья, и любимый всем сердцем муж Артем.

4. Странные случаи

Да, пару раз за недолгое время их жениханья случились странные вещи.

Один раз договорились встретиться по очень важному делу.

Лялечке достался пригласительный билет на два лица в Дом кино на закрытый просмотр западного шедевра. О таком везении можно было в те странные времена только мечтать: своими глазами увидеть то, о чем с вожделением слушали захватывающие рассказы немногочисленных избранных везунчиков, побывавших на Западе.

Ляля, естественно, позвала на это эпохальное мероприятие своего жениха. Ждала его у входа до последней минуты. Потом отправилась на просмотр одна. Тёма так и не появился. И позвонил лишь на следующее утро. Мобильных же не было, да и не у всех в квартирах домашние телефоны имелись. Артем страшно извинялся, чуть не плакал. Оказалось, товарищу стало плохо на лекции, он повез его в больницу, сидел в приемном покое, ждал, пока прояснится ситуация. А сообщить не было никакой возможности.

И правда – как тут сообщишь? Случались в те времена подобные непредвиденные происшествия, что ж. А когда вернулся домой, звонить вообще не решился – было уже около полуночи. Время-табу. В такой час домашних будоражить считалось верхом неприличия.

Ужасно жалко было ему упущенного шанса посмотреть вожделенное кино. Лялечка еще и утешала. Обещала, что при первой же возможности она опять взмолится о приглашении, толковала о том, что здоровье друга в любом случае важнее любого фильма.

В тот раз у нее не промелькнуло ни тени сомнения в том, что ее любимый говорит правду. Она вообще отличалась крайней доверчивостью.

Плохого не нюхала, так думала о своей мамочке Лялечке более опытная в нюхании мерзостей жизни Рыся.

А в другой раз, почти перед самой их свадьбой, сомнения все же омрачили Лялин душевный покой.

Они договорились ехать в свадебный магазин за платьем, туфлями, костюмом, рубашкой.

Все это так просто было не купить. Так, чтоб пойти, выбрать, расплатиться, забрать покупку – такое даже во сне никто видеть не посмел бы.

В загсе после подачи заявления о желании вступить в законный брак будущим новобрачным выдавали талоны в специальную торговую точку. По этим драгоценным талонам предоставлялась возможность купить все необходимое. Но не всегда с первого раза. Могло не быть нужного размера или того, что хочется, или вообще могло не найтись ничего, кроме странных прозрачных пеньюаров производства ГДР (ныне исчезнувшей с карты страны). Для кого предназначались эти капроновые одежды, стоившие бешеных денег, так и осталось загадкой. Но вид у них был явно не невестинский… Страшно даже подумать о том разврате, для которого подобное проектировалось и производилось. Ляля и Тема и не думали. Просто приходилось несколько раз приезжать в этот магазин, торгующий белыми и черными одеждами для брачного обряда.

Кстати, белый цвет платья символизировал понятно что – невинность девушки, ее цветение и чистоту. А вот черный цвет костюма жениха на что намекал? Тут ведь в подтексте некий траур заложен, как ни крути. Конец свободы? Так ведь и у невесты ограничения наступают. А может быть, это сигнал именно для невесты: будь начеку! Беги, пока не поздно! Или уж, по крайней мере, приглядись теперь к своему избраннику попристальнее.

Короче, собрались Ляля с Артемом ехать в этот особенный магазин, так как там им в прошлый раз обещали, что именно такого-то числа поступит в продажу то, о чем они мечтают.

Ляля ждала жениха у метро минут сорок. Потом отправилась в магазин одна и, хоть и пребывала в расстроенных чувствах, обнаружила там дивное белое платье до пят. Обидно, конечно, примерять сказочные одежды в одиночестве, тем более все остальные обладатели талонов заявились парами. Но в то же время зевать и безвольно рефлексировать не полагалось: восхитительных платьев на всех могло не хватить, надо было цепко хватать, рысью бежать в примерочную кабинку, быстренько переодеваться, любоваться, улыбаться своему отражению и торопиться на кассу оплачивать долгожданный дефицитный товар.

Ляля, разумеется, так и поступила, тем более что дивное платье сидело как влитое, словно на нее сшитое. В общем, она купила себе все необходимое, а Артем остался без костюма: как брать без примерки? Но дело даже не в свадебном костюме. Тягучая тревога поселилась у Ляли где-то в районе солнечного сплетения.

Где он?

Что случилось?

Ведь посудите сами: должно же было что-то по-настоящему серьезное произойти, чтобы жених не пришел покупать свадебные принадлежности, тем более после нескольких безрезультатных поездок в магазин!

Она выпросила у кого-то две копейки и позвонила ему домой из омерзительной, зассанной телефонной будки, но трубку никто не взял.

Неведомый доселе страх парализовал Лялю.

А вдруг Тема раздумал жениться? Такая дикая мысль пришла Лялечке в голову. Она еле доехала домой со своими удачными покупками, не приносящими больше радость.

Дома по крайней мере можно было как следует нареветься. Она делилась своими тревогами с мамой, которая тоже ничего не понимала, но верить в то, что Темочка вот так вот бросил Лялечку, в которую сумасшедше влюблен, категорически отказывалась.

Что-то случилось, решили обе и стали думать, как деликатно, не напугав зря родителей жениха, сообщить им о своих тревогах. Ничего не придумывалось. Как ни сообщай, получался один страх и ужас: человек пропал. По-настоящему и, очевидно, бесповоротно.

Так – медленно и тягуче – текло время ожидания самого ужасного ужаса. Тучи сгущались. Лялечка уже даже плакать не могла. Сидела в оцепенении и ждала непонятно чего.

И тут вдруг позвонила будущая свекровь. Она довольно сухо, даже, как показалось обалдевшей Ляле, неприязненно, сообщила, что Артему было плохо с сердцем, что он лежит дома и не может встать.

Вот это да!

Он же был здоров, никогда не говорил, что его что-то беспокоит! Он всегда хвастался силой!

– У него больное сердце? – с прорывающимися рыданиями в голосе спрашивала Лялечка у матери жениха. – Ему делали кардиограмму? Врач был? Можно я приеду?

Приезжать не стоило. Врач, да, был. Из неотложки. Сказал, что нужен покой. И все. Ничего страшного. Хотя поначалу они испугались. Но сейчас он полежит, отдохнет. Обычное переутомление. Завтра все будет в полном порядке.

К телефону, конечно, Артем подойти не мог. Ему надо было лежать, понятное дело. Конечно, конечно!!!

Так все прояснилось. Зря она ревела несколько часов. Зря думала всякие глупости. Мало ли что бывает. Ну, поплохело человеку: сессия, их ежедневные встречи, любовь. Недаром свекровь говорила сердито. А костюм? Ну, есть еще время, купят они костюм. Был бы здоров ее миленький.