Зеркало Даллеса

Настоящее издание является художественным произведением. Персонажи, диалоги, сюжетные линии, организации, события и обстоятельства, описанные в книге, созданы в рамках авторского художественного замысла. Произведение не является документальным исследованием, журналистским расследованием или утверждением о фактах в отношении конкретных лиц, организаций либо событий. Любые возможные совпадения с реальными лицами, организациями, названиями, общественными спорами, судебными делами или иными обстоятельствами являются случайными и непреднамеренными. Реплики, мнения и оценки персонажей относятся к художественному повествованию и не выражают позицию автора в отношении конкретных реальных лиц или организаций.

Пролог

Февральский дождь превращал гравий служебной стоянки в Нантере в серую кашу. Вода текла по желобам бетонного цоколя местного подразделения судебной полиции, затекала под вентиляционные решётки. С улицы тянуло сыростью и дизельной гарью. На минус втором этаже, где гудели трансформаторы резервного питания, люминесцентные лампы дрожали желтоватым светом.

На металлическом столе для вещественных доказательств стояли три открытых ящика из плотного картона с синими штампами Парижского суда. Рядом лежал катушечный магнитофон Uher 4000 Report Monitor в потрёпанном кожаном чехле и связка регистрационных журналов в брезентовых переплётах.

Капитан Клер Ренар не стала снимать форменный плащ. Она подошла к столу, стряхнула капли с рукава и положила ладонь на угол верхней коробки, словно придерживая стопку папок от сквозняка.

— Сербская бригада маляров была только ширмой, месье Вэнс, — сказала она, глядя прямо перед собой. Голос звучал глухо, с той шершавой монотонностью, которая остаётся у следователей после шести суток почти непрерывной работы над протоколами. — Те двадцать два человека, которых мы взяли по делу ложи «Атанор», не состояли на жалованье у белградских националистов. И в российском посольстве на бульваре Ланн денег они тоже не получали напрямую.

Джулиан Вэнс стоял у противоположного края стола, не разжимая пальцев в карманах пальто. На коробках от руки было выведено чернилами: «DCRG / Dossier Beaulieu / Saisies provisoires». Имя Даниэля Больё, бывшего старшего инспектора французской разведки по контролю за нетрадиционными культами, вторые сутки не сходило с полос Le Monde и Le Figaro. Его задержали в загородном доме под Версалем, где при обыске в подвале обнаружили арсенал автоматического оружия, фальшивые удостоверения офицеров жандармерии и досье наружного наблюдения на семнадцать парижских юристов и предпринимателей.

— Больё дал первые признательные показания сегодня в половине пятого утра, — продолжила Ренар, выдвигая тяжёлый табурет. Ножка со скрежетом прочертила полосу по крашеному полу. — Он утверждает, что всю логистику слежки за Мари-Элен Дини и заказ на её устранение формировали внутри структуры, официально консультировавшей министерство внутренних дел. Люди, готовившие для прессы списки опасных духовных групп, передавали ему адреса, номера машин и график перемещения объектов. Для него это была та же самая работа, которую он вёл в ведомстве с девяностых годов.

Она протянула руку к магнитофону, нажала широкую клавишу воспроизведения. Резиновый пассик натужно взвизгнул, правая катушка медленно тронулась с места. Из маленького динамика полился сухой шорох магнитной дорожки, перемежаемый глухими стуками и свистом горного ветра за деревянными стенами. Затем раздался хриплый мужской голос с тягучим произношением выходца с американского Юга:

«…Октябрь семьдесят восьмого года. Высота восемь тысяч футов, сектор Недерленд. Пациентка Марта Вэнс продолжает отрицать факт внешнего внушения при вступлении в брак. Применены принудительная депривация сна сорок восемь часов и непрерывный стробоскопический свет. Изъято восемнадцать единиц печатных материалов объявленных “контркультурными”, включая издания Стивена Кинга и восточные трактаты по дыханию. Заказчик операции Артур Вэнс подтвердил готовность финансировать следующий этап изоляции…»

Джулиан замер, слушая, как за треском старой плёнки проступает второй звук. За спиной говорившего кто-то негромко, отрывисто отдавал команды на чистом русском языке, без тени акцента: «Генератор на вторую дорожку переключите. И замеряйте пульс при повторении имени отца. Нам нужна чистая реакция страха, а не истощение».

— Эту бобину оперативники нашли в сейфе Больё среди документов парижского отделения европейской антикультовой федерации, — произнесла Ренар, щёлкнув кнопкой паузы. Катушка резко остановилась. — Там же лежали оригиналы инструкций по нанесению меток на синагоги в двадцатом округе и доставке свиных туш к парижским мечетям перед весенними выборами. Скажите, почему протокол принудительного допроса вашей бабушки в штате Колорадо хранился рядом с оперативными планами современных провокаций на улицах Парижа?

Джулиан медленно вынул руку из кармана и коснулся картонного корешка папки, лежавшей на самом дне открытого ящика. Бумага пожелтела от времени, углы обтрепались, но в центре титульного листа отчетливо читался фиолетовый оттиск прямоугольного штампа: «5-е Управление КГБ СССР. Отдел 4. Материалы специальной программы “Зеркало”. Учетный номер 14/78».

— Потому что моего деда и бабку не спасали от секты, капитан, — ответил Джулиан, разглядывая четкие строчки машинописи на бланке советского спецхрана. — Их заперли на заброшенной лесопилке ради калибровки методики. Спецслужбам требовалось доказать, что нормального человека можно объявить душевнобольным сектантом по заявлению собственных родителей, лишить прав через купленного судью и заставить общество рукоплескать насилию.

Ренар поднялась, подошла к окну, выходившему в узкий бетонированный двор. Сверху доносился глухой гул утреннего транспортного потока.

— Больё передал прокуратуре список из тринадцати фамилий, — сказала она, не оборачиваясь. — Это люди, которых ведут по той же схеме прямо сейчас. Среди них два советника Европейской комиссии, судья уголовной палаты из Брюсселя и редактор франкфуртской газеты. Все они числятся клиентами частных центров психологической реабилитации. Их семьи уверены, что спасают близких от деструктивного влияния.

Она повернулась к Джулиану, достала из папки несколько фотоснимков формата десять на пятнадцать и разложила их веером на полированном металле. На зернистых кадрах, сделанных через мокрое лобовое стекло чужого автомобиля, Джулиан выходил из бокового подъезда Европейского парламента в Страсбурге. На другом снимке он сидел в кафе на площади Клебер рядом с рижским корреспондентом Карлисом Озолсом.

— За вами шли от самого Брюсселя, месье Вэнс. И люди, которые вели съемку, пользовались пропусками французского межминистерского комитета по противодействию сектам. Они знали расписание ваших закрытых консультаций с Венецианской комиссией раньше, чем вы сами садились в поезд.

Джулиан открыл внутренний карман пальто, достал плотный конверт из крафтовой бумаги и извлёк на свет копию директивы Председателя КГБ СССР, датированную маем 1973 года. Документ санкционировал выделение валютных средств на формирование закрытых исследовательских групп в США и Западной Европе под прикрытием родительских ассоциаций по борьбе с новыми культами. Он положил пожелтевший машинописный лист поверх фотографий наружного наблюдения.

— Этой конструкции больше пятидесяти лет, капитан, — произнёс Джулиан, глядя на ровные строки подписей советских кураторов. — Она строилась не ради защиты семей и не ради религии. Цель состояла в том, чтобы научить свободное общество требовать для себя наручников каждый раз, когда кто-то осмеливается думать не так, как предписано государственной нормой.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь размеренным гулом вытяжки. Ренар посмотрела на штамп советского архива, затем на магнитофон, где застыла коричневая лента с голосом из Скалистых гор, и медленно кивнула, пододвигая к Джулиану бланк протокола совместного процессуального действия.

Глава 1. Семейный алтарь в Боулдере

Запах свежеструганного кедра перебивал пыльный дух старой штукатурки. В пустом торговом зале на первом этаже двухэтажного каркасного дома на окраине Боулдера гулял сквозняк, хлопая брезентовой шторой на заднем дворе. По наклонному дощатому полу, покрытому серым линолеумом с бурыми проплешинами, тянулись длинные тени от оконных рам. За пыльными стеклами виднелись темные зубцы Флэтайронс — песчаниковых скал, рассекавших октябрьское небо над предгорьями.

Дэвид Вэнс опустился на колени возле штабеля сосновых брусьев, прилаживая угольник к будущей нижней полке стеллажа. Свинцовый карандаш оставил на светлом дереве четкую косую риску. Руки у него были шершавыми, со сбитыми костяшками — наследие пяти лет работы на отцовских стройках в Колорадо-Спрингс, где каждый гвоздь забивался под мерный ропот дизель-генераторов и цитаты из Книги Притчей.

— Если сдвинуть секцию поэзии ближе к витрине, свет из эркера будет падать прямо на развороты, — Марта опустила на верстак картонную коробку с консервными банками и жестяными банками с чаем. Дно коробки глухо стукнуло о массивную дубовую крышку. — А мешки с фасолью и овсом уберем к дальней стене, подальше от радиатора.

Марта провела ладонью по животу под свободным фланелевым сарафаном. Четвертый месяц беременности еще не мешал ей двигаться, но в жестах уже появилась та сдержанная медлительность, которая заставляла ее то и дело опираться о косяки или подолгу стоять у окна, разглядывая пустую гравийную дорогу. Волосы ее, стянутые на затылке полотняной лентой, были слегка растрепаны после долгого дня на кооперативном складе, который они обустраивали вторую неделю.

Дэвид поднял голову, придерживая брус коленом:

— Отец вчера снова звонил пастору в методистскую миссию на 28-й улице. Спрашивал, не появлялся ли здесь блудный сын с последователями коммуны.

— Он не успокоится, пока не увидит нас на коленях в молитвенном доме на Шайенн-Маунтин, — Марта достала из коробки толстую пачку брошюр в бумажных обложках. На верхней значилось эссе Генри Дэвида Торо «О гражданском неповиновении». — Для твоего отца любой, кто покупает книги не в церковной лавке и не голосует за кандидатов баптистской общины в школьный совет, уже продал душу дьяволу.

— Дело не в дьяволе, — Дэвид ввинтил первый латунный шуруп, слушая, как взвизгнула отвертка в твердом древесном волокне. — Дело в контроле. На стройплощадках он проверял даже маркировку на мешках с цементом. Стоило бригадиру заказать арматуру не у его кузена, Артур увольнял человека в тот же вечер, перед строем, зачитывая стих о неверном управителе. Он искренне считает, что этот дом, этот ребенок и наши легкие принадлежат его семейному фонду.

С улицы донесся сухой шелест покрышек по гравию. Старый почтовый пикап притормозил у почтового ящика, водитель с грохотом захлопнул жестяную дверцу, и машина покатила дальше в сторону университетского кампуса. В лавке «Свободный лист» пока не было вывески — только лист упаковочной бумаги, приколотый кнопками к входной двери, извещал о скором открытии кооператива независимой литературы и натуральных продуктов. На полках уже стояли вперемежку сборники стихов битников, руководства по органическому земледелию Родейла, трактаты по восточной гимнастике и романы Стивена Кинга в ярких глянцевых суперобложках.

Марта подошла к мужу, положила прохладную ладонь ему на плечо. Под плотной фланелевой рубашкой перекатывались тугие мышцы.

— Мы никому ничего не должны, Дэвид. Ни баптистской общине, ни строительному комитету округа Эль-Пасо. У нас есть договор аренды на три года и три тысячи долларов, которые остались от наследства моей тетки. Здесь мы начнем все сначала.

В окне отражалось низкое солнце, окрашивающее сосновые доски в цвет сырого меда. Мир казался неподвижным, почти безопасным, застывшим в прозрачном горном воздухе Колорадо.

В зале ожидания международного аэропорта Стэплтон в Денвере стоял привычный для крупного транспортного узла шум: объявления по громкой связи, грохот багажных тележек, обрывки разговоров и звон посуды из ресторанной зоны. Гул взлетающих «Боингов-727» сотрясал массивные панорамные окна ресторана «Красный клевер», где за угловым столиком из темного пластика сидели двое мужчин.

Артур Вэнс не снял темное драповое пальто, несмотря на духоту в помещении. Строительный подрядчик из Колорадо-Спрингс, привыкший к безоговорочному послушанию сотен рабочих и трепетному уважению паствы в баптистском соборе, выглядел так, словно нес на своих плечах тяжесть ветхозаветного суда. Его широкое, обветренное лицо с глубокими бороздами у рта хранило печать непреклонного, почти окаменевшего упорства. Перед ним стояла чашка остывшего черного кофе, к которой он ни разу не прикоснулся.

Человек напротив него, плотный чернокожий мужчина в идеально отглаженном синем костюме-тройке и широком шелковом галстуке, неторопливо разрезал ножом пережаренный бифштекс. Тед Патрик ел методично, без суеты, поглядывая на Артура тяжелыми, немигающими глазами человека, привыкшего часами ломать чужую волю в запертых комнатах мотелей.

— Вы говорите о сыне так, будто он просто капризничает, мистер Вэнс, — Патрик отложил приборы, промокнул губы бумажной салфеткой и откинулся на спинку дермантинового дивана. — Это фундаментальная ошибка большинства благочестивых родителей. Вы думаете, парень просто увлекся книгами и девчонкой с длинными волосами. Но симптомы, которые вы описали в своем письме, — это классическая картина тотального перерождения личности. Внезапный отказ от семейного дела, отказ от истинной веры, уход в замкнутую коммуну, вегетарианство, чтение оккультной макулатуры. Его сознание захвачено.

— Дэвид с малых лет знал Писание наизусть, — голос Артура звучал глухо, с рокочущими обертонами церковного викария. Пальцы строителя, унизанные тяжелым золотым перстнем с печаткой строительной гильдии, крепко стиснули край стола. — Он работал со мной рука об руку на возведении кварталов в Маниту-Спрингс. А три месяца назад эта женщина внушила ему, что наш труд — это грех стяжательства. Они сбежали тайком, ночью, словно воры. Мой единственный наследник живет среди хиппи и торгует бумажным мусором на деньги отступников.

Патрик полез в кожаный «дипломат», стоявший у его ног, и извлек оттуда тонкую картонную папку. На обложке типографским способом было написано название организации: «Citizens Freedom Foundation». Внутри лежали машинописные отчеты на бланках с синими печатями и несколько глянцевых брошюр с пугающими заголовками: «Психозы контркультуры: разрушение американской семьи» и «Анатомия молодежного бунта как форма сатанинского подчинения».

— Взгляните сюда, — Патрик постучал толстым указательным пальцем по странице с графиками изменения частоты пульса у адептов нетрадиционных учений. — Мы в Калифорнии и Нью-Йорке документируем это годами. Человек перестает быть собой за считанные недели. Теряется критическое мышление, наступает состояние транса. Если не вмешаться сейчас, через полгода ваш внук родится в секте, где младенцев используют для ритуальных посвящений или просто отдают на воспитание коммуне. Они уже не люди в привычном смысле слова. Это пустые оболочки, которыми крутят ловкие кукловоды.

Артур взял брошюру. На развороте темнела зернистая черно-белая фотография: пустые глаза молодой девушки с всклокоченными волосами, найденной полицией в коммуне под Сан-Диего. Под снимком стояла подпись: «Необратимый регресс когнитивных функций в результате внешнего внушения».

— Закон бессилен, — произнес Артур, вглядываясь в строки. — Шериф округа Боулдер сказал мне, что Дэвид совершеннолетний. Что они с Мартой зарегистрировали брак в ратуше и имеют право снимать любое жилье, пока платят налоги. Судья даже не стал слушать мое заявление о помещении сына под опеку.

— Закон защищает тело, мистер Вэнс, но закон слеп к гибели души, — сухо усмехнулся Патрик. В его усмешке не было теплоты — лишь уверенность лицензированного хищника. — Полиция вмешается только тогда, когда будет поздно. Мой метод — это скорая духовная помощь. Хирургическая операция. Мы изымаем объект из заразной среды, изолируем и держим под непрерывным воздействием, пока не треснет внушенная надстройка. Двадцать четыре часа в сутки. Никакого сна, никакого контакта с внешним миром, постоянный свет и разбор каждого заблуждения, строчка за строчкой. Я лично заглядываю им в глаза и вышибаю чужую грязь из башки.

— Сколько? — Артур поднял взгляд. В глазах подрядчика блеснул жесткий огонь человека, привыкшего оплачивать сметы любой сложности, если они гарантировали нужный результат.

— Десять тысяч долларов, — без колебаний ответил Патрик. — Наличными, пятидесяти- и стодолларовыми купюрами. Половина — аванс прямо сейчас, за подготовку группы захвата и аренду конспиративной точки. Вторая половина — после того, как ваш мальчик обнимет вас на коленях и добровольно подпишет отказ от общения со своей пассией.

Сумма была огромной — за эти деньги в предгорьях Колорадо можно было приобрести приличный участок земли под застройку. Но Артур даже не моргнул.

— Мне нужны гарантии, что они не сбегут и что Марта не пострадает физически. Она носит ребенка, в котором течет моя кровь.

— Мои парни знают свое дело, — Патрик застегнул «дипломат», щелкнув никелированными замками. — Мы используем закрытые фургоны без опознавательных знаков. Ребята — бывшие морпехи, тренированные вязать без единого синяка. У нас есть база в горах близ Эстес-Парка — старая законсервированная лесопилка в тупике лесной дороги. Ни один шериф туда не доберется, даже если получит ордер. Пять дней полной тишины. Вы сами будете присутствовать при завершении процесса. Когда я закончу, они оба поблагодарят вас за спасение их жизней.

Артур опустил руку во внутренний карман драпового пальто и извлек тяжелый конверт из плотной коричневой бумаги, перетянутый двумя резинками. Конверт лег на столик рядом с недоеденным бифштексом.

Патрик даже не стал пересчитывать банкноты. Он сжал пачку пальцами, оценивая толщину на ощупь, и удовлетворенно кивнул, убирая деньги в портфель.

— Нам понадобятся их точные маршруты, — сказал депрограммист, поднимаясь из-за стола. — Где покупают продукты, когда открывают лавку, на какой машине передвигаются. Мои люди начнут слежку завтра утром.

— Пикап «Форд» F-100, зеленый с белым капотом, номерной знак штата Колорадо, — монотонно произнес Артур. — По пятницам они ездят за сыром и медом на фермерский рынок за Недерлендом. Возвращаются всегда до заката по сто девятнадцатой трассе.

— Прекрасно, — Патрик натянул кожаные перчатки. — Сто девятнадцатая — идеальное место. Там нет связи, крутые повороты и глухие обрывы. Готовьте вторую часть суммы, мистер Вэнс. Скоро ваша семья снова станет праведной.

Шоссе номер 36 в два часа ночи тонуло в чернильной тьме. Асфальтовое полотно, петляя между пологими холмами, поднималось от Денвера к Боулдеру под низкими, набрякшими снегом тучами. Тяжелый черный «Бьюик Электра» Артура Вэнса шел ровно, шурша шипованной резиной по сухому насту на обочинах. Фары выхватывали из темноты редкие дорожные знаки, сухие стебли ковыля и остовы старых рекламных щитов, призывавших покаяться или вложиться в земельные паи.

В салоне автомобиля стояла ледяная тишина. Артур выключил печку, словно наказывая себя за минутную слабость, за то, что позволил черным мыслям коснуться разума. На соседнем сиденье лежала массивная книга в переплете из тисненой воловьей кожи с латунными застежками — фамильная Библия семьи Вэнс, по которой его дед учил грамоте шахтеров в Кентукки, а сам Артур давал присягу при вступлении в попечительский совет баптистской конвенции.

Свернув на грунтовую дорогу, ведущую к северной окраине Боулдера, Артур заглушил двигатель за двести ярдов до дома молодых, не доезжая до перекрестка. Машина медленно прокатилась накатом и замерла в тени густых можжевеловых кустов.

В двухэтажном каркасном доме царила полная тьма. Ни в мансарде, где находилась спальня Дэвида и Марты, ни на первом этаже, где угадывались темные контуры книжных полок, не горело ни единого огонька. Только слабая лунная полоска, пробившаяся сквозь разрыв в облаках, тускло блестела на новеньком стекле входной двери.

Артур вышел из машины, не хлопая дверцей, лишь прикрыв ее до первого щелчка замка. Морозный горный воздух немедленно обжег легкие, а над вершинами уже сгущались тяжелые тучи, предвещая скорую бурю. Под подошвами тяжелых рабочих ботинок тихо похрустывал гравий.

В руках подрядчик держал Библию.

Тяжелые шаги гулко отдавались в тишине сонной улицы. Артур подошел к невысокому деревянному крыльцу, сложенному сыном из неструганных сосновых плах. На ступеньках еще виднелась свежая стружка, пахнущая смолой. Возле перил стоял глиняный горшок с увядшей геранью — Марта пыталась украсить вход в кооператив, наивно полагая, что этот мир можно перестроить с помощью цветов и вежливых улыбок.

Остановившись на первой ступени, Артур открыл медную застежку книги.

Белые страницы слабо фосфоресцировали в темноте. Острый край строительного ножа с выдвижным лезвием, которым Артур орудовал сорок минут назад на стоянке у заправки в Брумфилде, оставил идеально ровные чистые срезы у самого корешка.

Раздел Нового Завета зиял глубокой, неестественной пустотой.

Там больше не было ни Нагорной проповеди, ни Первого послания Иоанна о любви, изгоняющей страх, ни Послания Павла к галатам о свободе, к которой призван каждый верующий. Остались только грозные пророчества Исаии о сокрушении непокорных, законы Левита о скверне и ветхозаветные проклятия на головы детей, ослушавшихся воли своих отцов. Свобода воли человека, которую Дэвид посмел провозгласить своим правом, была аккуратно вырезана из священного текста стальным лезвием и развеяна по ветру на пустыре у денверской эстакады.

— Ты вернешься в дом своего отца, — одними губами прошептал Артур, глядя на темные окна спальни второго этажа. — Даже если мне придется сломать каждую кость в твоем теле, чтобы спасти твою душу от огня неугасимого.

Артур опустился на одно колено и положил изувеченную книгу прямо на порог, перед самой дверью, так, чтобы утром первый же шаг переступившего через порог пришелся на черную воловью кожу. Латунные застежки тускло блеснули, когда он поднялся во весь рост.

Порыв ветра, налетевший с вершин Флэтайронс, взметнул с крыльца сухие сосновые иглы. Они зашуршали по бумажным краям срезов, оседая между уцелевшими страницами Книги Судей.

Артур Вэнс развернулся и, не оглядываясь, зашагал сквозь темноту к ожидавшей его машине. Впереди, за темными предгорьями, занимался холодный, пепельно-серый рассвет нового дня, в котором для лавки на окраине Боулдера уже был запущен безжалостный обратный отсчет.

Глава 2. Засада в Боулдерском каньоне

Подвеска старого «Форда» натужно взвизгивала на каждом изгибе сто девятнадцатой трассы. Вдоль узкого полотна дороги, зажатого между отвесной стеной серого гнейса и каменистым обрывом к руслу Боулдер-Крик, стелился сырой сумеречный туман. Тринадцатого октября темнота в каньоне падала стремительно, словно заслонка: едва диск солнца скрывался за горными гребнями к западу от Недерленда, холодный воздух с гор выдувал остатки дневного тепла из ущелья.

В кузове пикапа глухо перекатывались тяжелые деревянные ящики. За день на фермерской ярмарке удалось заполнить кузов до краев: круги соленого козьего сыра, переложенные вощеной бумагой, двенадцать жестяных бидонов с диким клеверным медом и мешки с ячменем, пахнущие сухой овсяной пылью.

На пассажирском сиденье Марта куталась в шерстяной плед, прижимая локти к бокам. Утреннее зрелище изувеченной Библии на ступенях лавки до сих пор стояло у нее перед глазами, лишая покоя. Отрезанные страницы, оставленные отцом Дэвида, напоминали не предупреждение, а судебный приговор, вынесенный без права на обжалование.

— Печка снова гонит гарь, — Марта потерла озябшие пальцы, поправляя воротник куртки. — Нужно будет проверить патрубок, пока не ударили настоящие заморозки.

Дэвид не ответил, лишь крепче сжал бакелитовый обод руля. Взгляд его неотрывно скользил по зеркалу заднего вида, где дрожало мутное отражение полосы асфальта.

— Нас ведут от самой развилки на Уорд, — произнес он наконец, переключая передачу на пониженную перед крутой шпилькой серпантина. Мотор взревел на высоких оборотах, отдаваясь мелкой вибрацией в педаль сцепления. — Тот коричневый фургон с тонированными стеклами. Он держался позади на ярмарочной площади, а на выезде пропустил вперед второй — белый «Эконолайн» без номеров на переднем бампере.

Марта повернулась, пытаясь разглядеть сквозь запыленное заднее стекло огни преследователей.