Зеркало Даллеса

Патрик шагнул к бочке, взял со стола толстую кочергу и с силой перемешал горящую массу. Вверх взметнулся сноп ослепительных искр.

— Мы сжигаем твои поводья, Марта! — гремел он сквозь треск огня. — Каждый этот листок держал твою душу на привязи у преисподней! Когда исчезнет последний триггер, в твоей башке останется только пустота. И в эту пустоту мы вернем слово Божье и власть твоего свекра!

Артур Вэнс у входа подался вперед. В колеблющихся отблесках костра его лицо казалось высеченным из темного песчаника. В глазах строителя не было колебаний — лишь фанатичное, исступленное торжество ветхозаветного жреца, наблюдающего за сожжением идолов на языческом холме.

— Аминь, — глухо проговорил Артур, сжимая в руке изувеченный переплет. — Да расточатся враги Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешники от лица Божия.

Пламя начало опадать, оставляя в бочке слой раскаленных докрасна углей и обугленные скелеты переплетов.

Лангони пододвинул складной стул вплотную к помосту, сел прямо напротив Марты и положил опросник на колени. Его манера поведения разительно отличалась от исступления Патрика: психиатр говорил тихим, вкрадчивым, почти сострадательным тоном, в котором сквозила чудовищная, обволакивающая фальшь.

— Посмотрите на меня, Марта, — мягко произнес он, слегка наклоняя корпус вперед. — Не на огонь. На меня.

Она с трудом сфокусировала взгляд на роговой оправе очков. Стекла двоились, вокруг головы Лангони плыли радужные круги — верный признак начинающегося токсического психоза от длительного бодрствования.

— Вы очень устали, правда? — продолжал он, и его голос звучал как монотонный плеск сонной воды. — Ваше тело ломит. В висках стучит. Вы не понимаете, где находитесь. Вы думаете, что эта боль — результат наших действий. Но медицина говорит об ином, Марта. Ваше нынешнее состояние — это не бессонница. Это соматический отклик на пробуждение вытесненного ужаса.

— Я… я просто хочу спать… — прошептала она пересохшими, негнущимися губами. — Дэвид… где мой муж…

— Дэвид находится в таком же трансе, как и вы, — Лангони сокрушенно покачал головой, чиркнув пером по одной из граф. — Вы зовете его, потому что ваш общий культовый опыт связал вас ложной связкой вины. Скажите, Марта… когда вам было шесть лет, вас водили в подвал дома на окраине Пуэбло? Вспомните. Там был длинный стол, свечи из черного сала и мужчины в балахонах.

— Нет… — Марта мотнула головой, пытаясь отогнать вязкое наваждение. — Мы жили… жили на ферме… у дедушки… Там не было никаких подвалов…

— Вы блокируете это воспоминание, — настойчиво нажимал Лангони, повышая голос ровно настолько, чтобы не сорваться на крик. — Психика ребенка не может вынести осознания ритуального совокупления с демоническими сущностями. Вы забыли это, чтобы выжить. Но культ нашел вас снова через литературу, через эту музыку, через брак с Дэвидом. Ваша беременность — это не плод любви, Марта. Культ заставил вас зачать этого ребенка, чтобы принести его в жертву на зимнее солнцестояние.

— Ложь! — вскрикнула она, собирая последние крохи угасающего сознания. — Это ребенок Дэвида! Мы любим друг друга! Мы уехали от них, чтобы жить нормально!

Патрик внезапно шагнул из-за спинки стула, схватил Марту за волосы на макушке и с силой запрокинул ее голову назад. Кожа на шее натянулась до предела.

— Хватит врать, шлюха! — прорычал он прямо ей в лицо. Слюна депрограммиста брызнула ей на лоб. — Ты знаешь правду! Твой отец отдавал тебя жрецам, а теперь ты отдаешь сына Артура в ту же мясорубку! Ты подпишешь протокол, или мы оставим тебя на этом стуле до тех пор, пока твой зародыш не сдохнет от голода прямо в твоей утробе!

— Тед, осторожнее с физическим давлением, — предостерегающе бросил Лангони, хотя в его тоне не было возмущения — лишь сухое напоминание о юридической чистоте процедуры. — У пациентки развивается реактивный психомоторный криз.

Из каморки за перегородкой донесся глухой, отчаянный стук. Дэвид снова колотил плечом в дубовый засов, выкрикивая имя жены, пока серия тяжелых ударов охранников не оборвала его крик глухим, захлебывающимся стоном.

Звук падения мужа на опилки стал для Марты последней каплей. Рассудок сдал. Барьер, удерживавший ее личность в пространстве здравого смысла последние трое суток, с треском рухнул. Перед внутренним взором закружились чудовищные химеры: черные мессы, подвалы, окровавленные ножи, образы из проповедей свекра и разорванные страницы сожженного романа, сплавленные воспаленным мозгом в единый кошмар наяву. Граница между реальностью и внушаемым бредом стерлась без остатка.

Лангони уловил этот перелом мгновенно, с точностью опытного вивисектора.

Он положил перед Мартой на приставной столик плотный лист белой гербовой бумаги — машинописный текст, заготовленный заранее в денверском офисе.

«Я, Марта Эллен Вэнс (в девичестве Миллер), находясь в здравом уме и твердой памяти, добровольно заявляю о том, что с 1974 года состояла в тайной оккультной организации, практикующей ритуальное насилие, манипуляцию сознанием и систематическое разрушение института семьи. Настоящим признаю, что брак с Дэвидом Вэнсом был заключен по прямому указанию руководства культа с целью отчуждения родового имущества семьи Вэнс и последующего ритуального посвящения ожидаемого ребенка. Осознавая глубину своего падения и необратимый вред, причиненный моим близким, заявляю о добровольном выходе из культа и передаю право опеки над собой и будущим ребенком отцу моего супруга, Артуру Вэнсу, чьи действия признаю единственно законным актом христианского спасения…»

Патрик разжал пальцы на ее волосах, опустив ее голову, и сунул в сведенные судорогой, онемевшие пальцы правой руки золотую перьевую ручку Лангони. Перо царапнуло по бумаге, оставив кривую чернильную кляксу.

— Подписывай, — Артур Вэнс впервые шагнул из тени в круг света. Его тяжелая, заскорузлая ладонь легла поверх плеча женщины, вдавливая ее в спинку стула всей тяжестью строительного авторитета. — Подпиши, Марта. Ради спасения души. Ради того, чтобы этот ад прекратился.

Она больше не сопротивлялась. Пальцы двигались механически, словно принадлежали чужому, мертвому телу. Перо скрипело, выводя неровные, прыгающие буквы: «Марта Э. Вэнс». Чернила растекались по пористой бумаге, запечатывая приговор ее свободе, ее браку и ребенку под ее сердцем.

Лангони аккуратно поднял лист за уголок, подул на влажную строчку подписи и вложил признание в синюю картонную папку с гербом Американского семейного фонда. Щелкнули медные замки кожаного портфеля. Дело было открыто.

Глава 4. Палата в Ороре

На картонной карточке истории болезни, вставленной в латунный карман на белой эмалированной двери, ровным канцелярским почерком значилось: «Вэнс, Марта Э. Наблюдение закрытого типа. Доступ строго ограничен».

Палата номер двенадцать напоминала помещение, в котором годами ничего не менялось. Сероватая штукатурка местами пошла трещинами, на узкой металлической кровати лежало жесткое казенное одеяло из синтетической шерсти. Ни карнизов, ни штор на единственном узком окне не было; толстый стеклоблок с проволочной сеткой внутри выходил в глухой бетонированный колодец внутреннего двора клиники «Орора-Хиллз». Свет за окном казался серым, стылым, словно процеженным сквозь мокрый картон.

Эллен Брэдли опустила металлическую мензурку на прикроватную тумбу. Пальцы медсестры в резиновых перчатках слегка подрагивали, когда она расправляла край простыни. Дежурство в цокольном спецблоке частной лечебницы в пригороде Денвера всегда требовало молчания, но поступившая в три часа ночи пациентка не укладывалась в привычный распорядок клиники.

На койке с высокими трубчатыми боковинами лежала молодая женщина. Ее запястья, испещренные багровыми полосами от тугих пластиковых стяжек и следами глубоких ссадин, покрывала прозрачная заживляющая мазь. Под правым глазом темнел плотный синяк цвета перезревшей сливы, а на левом виске запеклась тонкая полоска крови, перемешанная с древесной пылью. Живот Марты, округлившийся на пятом месяце беременности, напряженно вздымался под грубой фланелевой сорочкой. Женщина тяжело, хрипло дышала через приоткрытый рот; пересохшие губы потрескались до сукровицы, а веки непрерывно вздрагивали, словно глазные яблоки под ними продолжали следить за бешеным мельканием слепящих лучей.

Холодный раструб акушерского стетоскопа Пинара коснулся обнаженной кожи живота. Эллен прижала ухо к деревянной трубке, замерев на полминуты. Глухой, частый перестук маленького сердца отозвался в виске: сто сорок пять ударов в минуту. Плод был жив, но тахикардия матери передавалась ему с пугающей отчетливостью.

— Пульс частый, температура тридцать семь и четыре, — прошептала Эллен, делая пометку в сестринском блокноте. — Обезвоживание второй степени.

В дверном проеме раздался сухой щелчок английского замка.

Шаги двух человек по полимерному полу прозвучали одновременно: тяжелая, размеренная поступь мужчины и дробный, быстрый шаг женщины на невысоких каблуках.

Доктор Луис Джолион Уэрст вошел в палату без белого халата. Руководитель института нейропсихиатрии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе предпочитал строгие серые костюмы из тонкой английской шерсти и узкие шелковые галстуки цвета вороненой стали. Его высокий лоб, резкие скулы и массивный подбородок придавали лицу сходство со скульптурным портретом пуританского судьи, а холодные, серые глаза за стеклами строгих очков в золотой оправе смотрели на окружающий мир с абсолютной, почти физиологической невозмутимостью исследователя.

Следом за ним переступила порог Маргарет Зингер. В свои пятьдесят семь лет известный клинический психолог из Беркли держалась с подчеркнуто домашней, почти учительской мягкостью. Бежевый вязаный кардиган поверх шерстяной юбки, короткая стрижка с легкой проседью и пухлая папка с разделителями под мышкой создавали образ заботливой наставницы, готовой выслушать любые детские обиды.

— Сестра Брэдли, оставьте записи на столе, — произнес Уэрст. Голос психиатра звучал глубоко, с легкой хрипотцой человека, выкуривающего по две пачки «Лаки Страйк» в сутки. — Карту передачи смены подписал главный врач. С этой минуты пациентка находится под прямым контролем нашей исследовательской группы. Никаких назначений со стороны штатного персонала. Любые процедуры — только по моему письменному распоряжению.

Эллен выпрямилась, машинально прижимая к груди металлический планшет:

— Доктор Уэрст, женщина беременна. У нее на предплечьях глубокие гематомы, следы физического связывания и выраженный делириозный синдром от длительной бессонницы. Ей необходимы капельницы с физраствором, покой и консультация акушера из окружного госпиталя. Если начнется отслойка плаценты…

— Диагноз пациентки уже установлен коллегией специалистов, — перебил ее Уэрст, даже не повернув головы в сторону медсестры. Он подошел к кровати, взял Марту за подбородок двумя пальцами и слегка приподнял ее лицо, оценивая реакцию зрачков на рассеянный дневной свет. — Острый индуцированный диссоциативный психоз с параноидными включениями. Пациентка стала жертвой деструктивного психологического подчинения. Ее соматические симптомы — результат глубокой токсической индоктринации и психомоторного истощения, вызванного изоляцией в асоциальной среде. Все травмы нанесены ею самой во время приступов агрессии при попытке родственников оказать ей помощь.

— Но следы на руках… — начала было Эллен, чувствуя, как внутри закипает протест.

— Сестра Брэдли, — в разговор вступила Маргарет Зингер. Ее интонации были теплыми, округлыми, полными бархатного увещевания. — Мы понимаем ваше сострадание. Но в работе с поврежденной памятью неопытный взгляд часто принимает защитные меры семьи за насилие. Родные этой несчастной девочки пошли на огромные жертвы, чтобы вырвать ее из рук фанатиков. То, что вы видите, — это не следы нападения. Это следы отчаянной борьбы за ее спасение. Пожалуйста, подготовьте штатив для внутривенного вливания и ампулу амитала натрия из сейфа специального учета. Пятьсот миллиграммов.

Эллен замерла. В горле пересохло:

— Амитал натрия? Беременной женщине при таком истощении? Это же барбитурат короткого действия, он проникает через плацентарный барьер…

— Дозировка рассчитана с ювелирной точностью, — отрезал Уэрст, открывая хромированный чемоданчик, стоявший на столике для медикаментов. Внутри чемодана лежали ровные ряды запечатанных флаконов, одноразовые шприцы с длинными иглами и портативный кассетный диктофон Sony с выносным микрофоном на гибкой ножке. — Нам необходимо снять защитный корсет кататонического ступора. В противном случае ее бредовые проекции приведут к необратимому распаду когнитивных функций. Выполняйте распоряжение, сестра. Или освободите палату.

Взгляд Уэрста был тяжелым, давящим, не допускающим возражений. В закрытых программах фонда изучения человеческого поведения, щедро финансируемых через частные эндаументы и правительственные контракты по исследованию когнитивного контроля, такие люди, как Уэрст, чувствовали себя абсолютными полководцами. Для него эта истощенная женщина была не пациенткой городской больницы, а единицей исследовательского протокола, начатого четверть века назад на военных базах в Оклахоме.

Эллен опустила глаза. Сглотнув ком в горле, она повернулась к настенному сейфу.

Через пять минут прозрачный раствор барбитурата заполнил двадцатикубовый стеклянный шприц. Игла вошла в локтевую вену Марты с третьей попытки — стенки сосудов спаялись от обезвоживания. Тонкая прозрачная трубка капельницы протянулась от штатива к руке женщины, закрепленной на специальном деревянном лонгете.

— Прекрасно, — Уэрст взглянул на секундную стрелку наручных часов. — Скорость введения — полтора миллилитра в минуту. Нам нужен поверхностный сумеречный уровень. Мышцы должны расслабиться, речевой барьер — размягчиться, но сознание обязано удерживать нить контакта.

Зингер пододвинула круглый табурет вплотную к изголовью койки, положила блокнот на колени и щелкнула клавишей диктофона. Красный огонек индикатора вспыхнул на черном пластиковом корпусе, как крошечный глаз.

Препарат подействовал стремительно.

Дыхание Марты выровнялось, стало глубже и реже. Напряжение, сводившее мышцы ее шеи последние трое суток, внезапно опало. Веки дрогнули и медленно приоткрылись, обнажая мутные, расфокусированные зрачки. Потолок поплыл перед ее взором серыми маслянистыми кругами; звуки капельницы, гул вентилятора и мерное потрескивание пленки в диктофоне сплелись в вязкую, густую патоку. Тело налилось свинцовой тяжестью, словно ее погрузили на дно глубокого теплого озера, где исчезали боль, холод и страх.

— Марта, милая, — голос Маргарет Зингер зазвучал прямо над ее ухом, тихий, убаюкивающий, проникающий в самые потаенные уголки затуманенного разума. — Вы слышите меня? Вы в безопасности. Здесь только друзья. Люди, которые хотят вернуть вас домой.