Шерлок Хоумс Алая надпись

Артур Конан Дойл

Алая надпись

Часть первая

Перепечатка из воспоминаний доктора медицины капитана Джона Х. Ватсона, бывшего сотрудника армейской медицинской службы.

Глава I. Мистер Шерлок Хоумс

В 1878 году я получил степень доктора медицины в Лондонском университете, после чего отправился в Нетли, чтобы пройти курс подготовки, предписанный для военных хирургов. Завершив там обучение, я был надлежащим образом зачислен в Пятый Нортумберлендский фузилёрный полк в качестве младшего хирурга. В то время полк находился в Индии, и прежде, чем я успел к нему присоединиться, началась вторая афганская война. Высадившись в Бомбее, я узнал, что мой корпус уже прошёл через горные перевалы и углубился далеко на территорию противника. Тем не менее я последовал за ним вместе со многими другими офицерами, оказавшимися в таком же положении, как и я, и благополучно добрался до Кандагара, где обнаружил свой полк и немедленно приступил к исполнению новых обязанностей.

Кампания принесла многим почести и повышение по службе, но мне она сулила лишь несчастья и беды. Меня перевели из моей бригады в Беркширский полк, вместе с которым я участвовал в роковой битве при Майванде. Там пуля из джезайла - афганского старинного мушкета угодила мне в плечо, раздробила кость и задела подключичную артерию. Я непременно попал бы в руки кровожадных газиев, если бы не преданность и отвага моего денщика Мюррея, который перекинул меня через спину вьючной лошади и сумел благополучно доставить к британским позициям.

Измученный болью и ослабевший от продолжительных лишений, которые мне пришлось перенести, я вместе с большой колонной раненых страдальцев был отправлен в главный военный госпиталь в Пешаваре. Там я начал поправляться и уже настолько окреп, что мог ходить по палатам и даже немного греться на солнце на веранде, когда меня свалила кишечная лихорадка — настоящее проклятие наших индийских владений. Несколько месяцев моя жизнь висела на волоске, и, когда я наконец пришёл в себя и начал выздоравливать, я был настолько слаб и истощён, что медицинская комиссия постановила: нельзя терять ни дня, необходимо отправить меня обратно в Англию. Соответственно, меня посадили на военный транспорт «Оронтес», и месяц спустя я сошёл на пристань в Портсмуте. Здоровье моё было непоправимо подорвано, однако заботливое правительство разрешило мне посвятить следующие девять месяцев попыткам его восстановить.

В Англии у меня не было ни родных, ни близких, и потому я был свободен как ветер — или, по крайней мере, настолько свободен, насколько это позволял доход в одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день. В таких обстоятельствах меня, естественно, потянуло в Лондон — эту огромную выгребную яму, куда неудержимо стекаются все бездельники и праздношатающиеся со всей империи. Некоторое время я прожил в частной гостинице на Стрэнде, влача неуютное и бессмысленное существование и расходуя имевшиеся у меня деньги куда свободнее, чем следовало. Моё финансовое положение стало настолько тревожным, что вскоре я понял: мне придётся либо покинуть столицу и поселиться где-нибудь в сельской глуши, либо полностью изменить образ жизни. Выбрав второй вариант, я решил прежде всего съехать из гостиницы и подыскать себе жильё поскромнее и подешевле.

В тот самый день, когда я принял это решение, я стоял у стойки бара «Критерион», как вдруг кто-то похлопал меня по плечу. Обернувшись, я узнал молодого Стэмфорда, который когда-то был моим помощником в хирургическом отделении больницы Бартса. Для одинокого человека встреча со знакомым лицом в огромной лондонской пустыне — поистине большое удовольствие. В прежние времена Стэмфорд никогда не был мне особенно близким приятелем, но теперь я горячо приветствовал его, и он, в свою очередь, казалось, был искренне рад меня видеть. Переполняемый радостью, я пригласил его пообедать со мной в «Холборне», и мы вместе отправились туда в кэбе.

— Да что же вы с собой сделали, Ватсон? — спросил он с нескрываемым изумлением, пока мы тряслись по оживлённым лондонским улицам. — Вы худой как щепка и коричневый, как орех!

Я вкратце рассказал ему о своих приключениях и едва закончил рассказ, как мы добрались до места.

— Бедняга! — с сочувствием произнёс он, выслушав мои злоключения. — Чем вы теперь собираетесь заниматься?

— Ищу жильё, — ответил я. — Пытаюсь выяснить, можно ли найти удобные комнаты за приемлемую цену.

— Вот странно, — заметил мой спутник. — Вы сегодня уже второй человек, который употребляет при мне это выражение.

— А кто был первым? — спросил я.

— Один малый, работающий в химической лаборатории при госпитале. Сегодня утром он жаловался, что никак не может найти человека, который согласился бы разделить с ним расходы на хорошие комнаты, которые он присмотрел, но которые ему одному не по карману.

— Чёрт побери! — воскликнул я. — Если ему действительно нужен кто-нибудь, чтобы делить жильё и расходы, то я именно тот, кто ему требуется. Я предпочёл бы жить с компаньоном, а не в одиночестве.

Молодой Стэмфорд как-то странно посмотрел на меня поверх бокала.

— Вы ещё не знакомы с Шерлоком Хоумсом, — сказал он. — Возможно, вам не понравится постоянно находиться рядом с ним.

— Почему? Что с ним не так?

— Да я не говорил, что с ним что-то не так. Просто у него несколько своеобразные взгляды — он увлечён некоторыми областями науки. Насколько мне известно, в остальном он вполне порядочный человек.

— Полагаю, студент-медик? — спросил я.

— Нет, понятия не имею, чем он намерен заниматься. Думаю, анатомию он знает превосходно, а как химик он просто первоклассный специалист. Но, насколько мне известно, он никогда не посещал систематического курса медицинских занятий. Учится он бессистемно и весьма эксцентрично, зато накопил массу необычных знаний, которые поразили бы его профессоров.

— Вы никогда не спрашивали, чем он собирается заниматься? — поинтересовался я.

— Нет. Он не из тех людей, из которых легко вытянуть хоть слово, хотя порой, когда ему вздумается, он бывает весьма разговорчив.

— Мне хотелось бы с ним познакомиться, — сказал я. — Если уж мне предстоит жить с кем-то под одной крышей, я предпочёл бы человека с учёными интересами и спокойными привычками. Я ещё недостаточно окреп, чтобы выдерживать много шума и волнений. В Афганистане мне досталось и того и другого столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Как я могу встретиться с вашим знакомым?

— Он наверняка будет в лаборатории, — ответил мой спутник. — То неделями туда не заглядывает, то работает там с утра до вечера. Если хотите, после обеда можем заехать туда вместе.

— Разумеется, — ответил я, и разговор перешёл на другие темы.

Когда после посещения «Холборна» мы направились к госпиталю, Стэмфорд сообщил мне ещё несколько подробностей о человеке, с которым я собирался поселиться.

— Только не вините меня, если вы не поладите, — сказал он. — Я знаю о нём не больше того, что узнал при случайных встречах в лаборатории. Это вы предложили такую договорённость, так что не возлагайте на меня ответственность.

— Если мы не сойдёмся характерами, расстаться будет нетрудно, — ответил я. Затем, пристально посмотрев на спутника, добавил: — Знаете, Стэмфорд, мне кажется, у вас есть причина заранее снимать с себя всякую ответственность. У этого человека настолько скверный характер или что-то ещё? Не ходите вокруг да около.

— Невозможно выразить то, для чего нет слов, — ответил он со смехом. — Хоумс чересчур увлечён наукой для моего вкуса — порой это граничит с полным бесчувствием. Я вполне могу представить, как он даст приятелю щепотку какого-нибудь новейшего растительного алкалоида — не из злого умысла, разумеется, а просто из исследовательского любопытства, чтобы точно установить его действие. И, справедливости ради, думаю, он с такой же готовностью испытал бы его на себе. Похоже, он страстно стремится к определённому и точному знанию.

— И правильно делает.

— Да, но и здесь можно зайти слишком далеко. Когда дело доходит до того, что он колотит палкой тела в анатомическом театре, это, пожалуй, принимает довольно странный оборот.

— Колотит тела?!

— Именно. Проверяет, насколько сильные кровоподтёки можно вызвать после смерти. Я собственными глазами видел, как он этим занимался.

— И всё же вы утверждаете, что он не студент-медик?

— Нет. Одному Богу известно, каковы цели его занятий. Но вот мы и пришли. Теперь вам придётся составить собственное мнение о нём.

Говоря это, мы свернули в узкий переулок и прошли через небольшую боковую дверь, которая вела в одно из крыльев большого госпиталя. Место было мне знакомо, поэтому я не нуждался в проводнике. Мы поднялись по унылой каменной лестнице и двинулись по длинному коридору, вдоль которого тянулась белёная стена с тускло-коричневыми дверями. Ближе к дальнему концу от коридора ответвлялся низкий арочный проход, ведущий в химическую лабораторию.

Это была просторная, высокая комната, заставленная и увешанная бесчисленными бутылками. По всему помещению стояли широкие низкие столы, ощетинившиеся ретортами, пробирками и маленькими горелками Бунзена с мерцающими голубыми язычками пламени. В комнате находился всего один студент. Он склонился над дальним столом, целиком поглощённый работой. Услышав наши шаги, он оглянулся и вскочил на ноги, радостно вскрикнув.

— Нашёл! Нашёл! — закричал он моему спутнику и бросился к нам с пробиркой в руке. — Я нашёл реагент, который даёт осадок при взаимодействии с гемоглобином и ни с чем другим!

Если бы он открыл золотую жилу, его лицо не могло бы выражать большего восторга.

— Доктор Ватсон, мистер Шерлок Хоумс, — представил нас друг другу Стэмфорд.

— Как поживаете? — сердечно произнёс Хоумс и сжал мне руку с такой силой, какой я от него никак не ожидал. — Вы, как я вижу, побывали в Афганистане.

— Откуда, чёрт возьми, вы это узнали? — изумлённо спросил я.

— Неважно, — ответил он, посмеиваясь про себя. — Сейчас речь о гемоглобине. Вы, конечно, понимаете, какое значение имеет моё открытие?

— С химической точки зрения оно, несомненно, интересно, — ответил я, — но с практической…

— Да ведь это самое важное открытие в судебной медицине за последние годы! Разве вы не понимаете, что теперь у нас есть безошибочный способ обнаруживать пятна крови? Идите-ка сюда!

В своём нетерпении он схватил меня за рукав и подвёл к столу, за которым работал.

— Нам понадобится свежая кровь, — сказал он, вонзив в палец длинное шило и собрав выступившую каплю в химическую пипетку. — Теперь я добавлю это небольшое количество крови в литр воды. Видите, получившаяся смесь выглядит как чистая вода. Доля крови здесь не превышает одной миллионной. И всё же я не сомневаюсь, что нам удастся получить характерную реакцию.

С этими словами он бросил в сосуд несколько белых кристаллов, а затем добавил несколько капель прозрачной жидкости. В тот же миг содержимое приобрело тусклый красновато-коричневый оттенок, напоминающий красное дерево, и на дно стеклянного сосуда выпал буроватый осадок.

— Ха-ха! — воскликнул он, хлопая в ладоши и радуясь, словно ребёнок, получивший новую игрушку. — Ну что вы об этом скажете?

— Похоже, это чрезвычайно чувствительная проба, — заметил я.

— Великолепно! Просто великолепно! Старый гваяковый тест был весьма грубым и ненадёжным. То же самое можно сказать и о микроскопическом исследовании кровяных телец. Последнее совершенно бесполезно, если пятнам уже несколько часов. А этот способ, судя по всему, действует одинаково хорошо и со старой, и со свежей кровью. Если бы такую пробу изобрели раньше, сотни людей, которые сейчас ходят по земле, давно понесли бы наказание за свои преступления.

— Неужели? — пробормотал я.

— Уголовные дела постоянно зависят от этого единственного обстоятельства. Человека подозревают в преступлении, совершённом, возможно, несколько месяцев назад. Исследуют его бельё или одежду и обнаруживают на них буроватые пятна. Но что это — кровь, грязь, ржавчина, фруктовый сок или что-то ещё? Этот вопрос ставил в тупик не одного эксперта. И почему? Потому что не существовало надёжного способа проверки. Теперь у нас есть проба Шерлока Хоумса, и подобные трудности останутся в прошлом.

Пока он говорил, глаза его буквально сверкали. Он приложил руку к груди и поклонился, словно перед воображаемой толпой, осыпавшей его аплодисментами.

— Вас можно поздравить, — заметил я, немало удивлённый его восторгом.

— Вспомните дело фон Бишофа во Франкфурте в прошлом году. Его наверняка повесили бы, если бы тогда существовала эта проба. Затем было дело Мейсона из Брэдфорда, печально известного Мюллера, Лефевра из Монпелье и Самсона из Нового Орлеана. Я мог бы назвать два десятка дел, в которых это открытие сыграло бы решающую роль.

— Вы ходячий календарь преступлений, — рассмеялся Стэмфорд. — Вам следовало бы выпускать газету на эту тему. Назовите её «Преступления прошлого».

— Из этого могло бы получиться весьма занимательное чтение, — заметил Шерлок Хоумс, заклеивая маленьким кусочком пластыря укол на пальце. — Мне приходится быть осторожным, — продолжил он с улыбкой, повернувшись ко мне, — ведь я довольно часто экспериментирую с ядами.

Он протянул руку, и я заметил, что она вся покрыта похожими кусочками пластыря, а кожа обесцвечена едкими кислотами.

— Мы пришли сюда по делу, — сказал Стэмфорд, усаживаясь на высокий трёхногий табурет и подталкивая ногой другой в мою сторону. — Мой друг ищет жильё, а вы жаловались, что никак не можете найти человека, который разделил бы с вами расходы. Я решил, что вам стоит познакомиться.

Шерлок Хоумс, похоже, чрезвычайно обрадовался перспективе разделить со мной жильё.

— Я присмотрел квартиру на Бейкер-стрит, — сказал он, — которая нам обоим подойдёт как нельзя лучше. Надеюсь, вас не раздражает запах крепкого табака?

— Я сам предпочитаю крепкий корабельный табак, — ответил я.

— Прекрасно. У меня обычно повсюду расставлены химикаты, и время от времени я провожу опыты. Это вас не побеспокоит?

— Нисколько.

— Посмотрим… Какие ещё у меня недостатки? Временами на меня находит хандра, и я могу не раскрывать рта по нескольку дней подряд. Не подумайте, что я сержусь, когда такое случается. Просто оставьте меня в покое, и скоро всё пройдёт. А теперь что вы можете рассказать о себе? Двум людям лучше узнать худшее друг о друге прежде, чем начинать жить вместе.

Я рассмеялся, услышав этот допрос.

— У меня есть молодой бульдог, — сказал я. — Я не выношу шума, потому что мои нервы расшатаны. Встаю я в самые неподходящие часы и к тому же ужасно ленив. Когда я здоров, у меня есть и другие пороки, но пока что это главные.

— А игру на скрипке вы тоже относите к шуму? — с беспокойством спросил он.

— Всё зависит от исполнителя, — ответил я. — Хорошая игра на скрипке — услада для богов, а плохая…

— Ну, тогда всё в порядке! — весело рассмеялся он. — Думаю, вопрос можно считать решённым, если, конечно, сами комнаты вам понравятся.

— Когда мы сможем их посмотреть?

— Приходите сюда завтра ровно в полдень, и мы вместе отправимся туда и обо всём договоримся, — ответил он.

— Договорились. Ровно в полдень, — сказал я, пожимая ему руку.

Мы оставили его за работой среди химикатов и вместе направились к моей гостинице.

— Кстати, — внезапно спросил я, остановившись и повернувшись к Стэмфорду, — как, чёрт побери, он догадался, что я приехал из Афганистана?

Мой спутник загадочно улыбнулся.

— В этом и заключается его маленькая особенность, — сказал он. — Многие пытались понять, откуда он всё узнаёт.

— Вот как! Значит, загадка? — воскликнул я, потирая руки. — Как это любопытно! Большое спасибо, что познакомили нас. «Самый достойный предмет изучения для человечества — сам человек», как известно.

— Тогда изучайте его, — сказал Стэмфорд, прощаясь со мной. — Только учтите: задачка вам досталась непростая. Готов поспорить, что он узнает о вас куда больше, чем вы о нём. До свидания.

— До свидания, — ответил я и отправился в гостиницу, весьма заинтригованный новым знакомством.

Глава II. Наука дедукции

На следующий день мы встретились в назначенное им время и осмотрели комнаты под номером 221Б на Бейкер-стрит, о которых он упоминал при нашей первой встрече. Они состояли из двух уютных спален и одной большой, светлой гостиной с двумя широкими окнами, благодаря которым помещение было наполнено светом и выглядело приветливо. Во всех отношениях квартира оказалась настолько привлекательной, а плата за неё при разделении между нами — настолько умеренной, что мы заключили сделку прямо на месте и немедленно въехали. В тот же вечер я перевёз свои вещи из гостиницы, а на следующее утро за мной последовал Шерлок Хоумс, привезя несколько ящиков и дорожных сундуков. День или два мы усердно занимались распаковкой и размещением нашего имущества наилучшим образом. Покончив с этим, мы постепенно освоились и начали привыкать к новому окружению.

Хоумс, безусловно, оказался человеком, с которым было нетрудно жить. Он держался спокойно, а его привычки отличались завидной регулярностью. После десяти вечера он почти никогда не бодрствовал, зато неизменно успевал позавтракать и выйти из дома прежде, чем я вставал по утрам. Иногда он проводил день в химической лаборатории, иногда — в анатомическом театре, а порой отправлялся на долгие прогулки, которые, судя по всему, заводили его в самые неблагополучные кварталы Сити. Когда на него находил рабочий порыв, его энергии не было предела, однако время от времени наступал обратный период, и тогда он целыми днями лежал на диване в гостиной, почти не произнося ни слова и не шевеля ни единым мускулом с утра до вечера. В такие минуты взгляд его становился настолько мечтательным и отсутствующим, что я мог бы заподозрить его в пристрастии к каким-нибудь наркотическим средствам, если бы воздержанность и безупречная чистоплотность всей его жизни не исключали подобного предположения.

С каждой неделей мой интерес к нему и любопытство относительно жизненных целей моего соседа постепенно углублялись и усиливались. Его внешность сама по себе привлекала внимание даже самого невнимательного наблюдателя. Ростом он был чуть выше шести футов, а из-за крайней худобы казался ещё выше. Глаза его отличались проницательностью и остротой, за исключением тех периодов оцепенения, о которых я уже упоминал. Тонкий нос, напоминавший клюв хищной птицы, придавал всему его лицу выражение настороженности и решительности. Подбородок, выступающий и квадратный, также выдавал человека твёрдого характера. Руки его постоянно были испачканы чернилами и покрыты следами химических веществ, однако при этом он обладал необычайно тонким осязанием. Мне не раз доводилось убеждаться в этом, наблюдая, с какой осторожностью он обращался со своими хрупкими научными приборами.

Читатель, вероятно, сочтёт меня неисправимым любопытствующим, если я признаюсь, насколько сильно этот человек возбуждал моё любопытство и как часто я пытался преодолеть его скрытность во всём, что касалось собственной персоны. Однако, прежде чем выносить мне приговор, прошу вспомнить, насколько бесцельной была моя жизнь и как мало в ней находилось того, что могло бы занять моё внимание. Здоровье не позволяло мне выходить из дома, если только погода не была на редкость благоприятной, а друзей, которые могли бы навестить меня и нарушить однообразие моих будней, у меня не было. В подобных обстоятельствах я с жадностью ухватился за небольшую тайну, окружавшую моего соседа, и проводил немало времени, пытаясь её разгадать.

Медицину он не изучал. В ответ на мой вопрос он сам подтвердил мнение Стэмфорда по этому поводу. Не похоже было и на то, чтобы он прошёл какой-либо курс обучения, который мог бы подготовить его к получению научной степени или открыть ему путь в мир учёных через иное общепризнанное учебное заведение. И всё же его усердие в некоторых областях знания было поразительным, а в пределах своих причудливых интересов он обладал столь обширными и подробными сведениями, что его наблюдения не раз приводили меня в полнейшее изумление. Разве стал бы человек трудиться с таким усердием и добиваться столь точных знаний, не имея перед собой определённой цели? Люди, читающие обо всём понемногу и без системы, редко отличаются точностью познаний. Никто не станет загромождать свой ум мелочами без весьма веской причины.

Его невежество было столь же поразительным, как и его эрудиция. В современной литературе, философии и политике он, казалось, разбирался чуть ли не меньше всех. Когда я процитировал Томаса Карлейля, он с самым простодушным видом поинтересовался, кто это такой и чем он прославился. Но настоящее моё изумление достигло предела, когда случайно выяснилось, что Хоумс ничего не знает о теории Коперника и устройстве Солнечной системы. Мне казалось невероятным, чтобы любой цивилизованный человек в нашем девятнадцатом столетии не знал, что Земля вращается вокруг Солнца. Я едва мог поверить в подобное.

— Вы, кажется, удивлены, — сказал он, улыбнувшись при виде моего изумления. — Теперь, когда мне это известно, я постараюсь сделать всё возможное, чтобы забыть данное обстоятельство.

— Забыть?!

— Видите ли, — пояснил он, — я считаю, что человеческий мозг изначально похож на маленькую пустую чердачную комнату, которую человек обставляет по собственному выбору. Глупец тащит туда всякий хлам, какой только попадётся ему на глаза, и в результате полезные знания оказываются вытеснены или, в лучшем случае, перемешиваются с массой ненужных сведений, так что потом их трудно отыскать. А умелый работник тщательно следит за тем, что помещает в свой чердак. Он хранит там только те инструменты, которые могут пригодиться ему в работе, зато набор их у него обширен, и все они содержатся в идеальном порядке. Ошибочно думать, будто стены этой маленькой комнаты эластичны и способны растягиваться до бесконечности. Можете мне поверить: наступает момент, когда каждое новое знание заставляет вас забыть что-нибудь из того, что вы знали прежде. Поэтому крайне важно не позволять бесполезным фактам вытеснять полезные.

— Но ведь Солнечная система! — возразил я.

— Да какое мне, чёрт побери, до неё дело? — нетерпеливо перебил он. — Вы говорите, что мы вращаемся вокруг Солнца. Если бы мы вращались вокруг Луны, для меня и моей работы это не стоило бы ни гроша.

Я уже собирался спросить, что же это за работа, но что-то в его манере держаться подсказало мне, что такой вопрос будет ему неприятен. И всё же я задумался над нашим коротким разговором и попытался сделать из него собственные выводы. Он заявил, что не станет приобретать знаний, не имеющих отношения к его цели. Следовательно, всё, что ему было известно, должно было приносить ему какую-то пользу. Я мысленно перечислил различные области, в которых он проявил исключительную осведомлённость. Я даже взял карандаш и записал их. Закончив, я не смог удержаться от улыбки, глядя на получившийся список. Он выглядел так:

Шерлок Хоумс — пределы его знаний

1. Литература. Никаких познаний.

2. Философия. Никаких познаний.

3. Астрономия. Никаких познаний.

4. Политика. Слабые познания.

5. Ботаника. Знания непостоянны. Хорошо разбирается в белладонне, опиуме и ядах вообще. Ничего не знает о практическом садоводстве.

6. Геология. Практические, но ограниченные знания. С первого взгляда различает разные виды почвы. Возвращаясь с прогулок, показывал мне брызги грязи на своих брюках и по их цвету и консистенции определял, в какой части Лондона они попали на одежду.

7. Химия. Глубокие познания.

8. Анатомия. Точные, но бессистемные знания.

9. Сенсационная литература. Обширнейшие познания. Кажется, ему известны все подробности каждого чудовищного преступления, совершённого в этом столетии.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Искусный боец на палках, боксёр и фехтовальщик.

12. Хорошо знает британское законодательство на практике.

Дойдя до этого места в своём списке, я в отчаянии бросил его в огонь.

«Если мне удастся понять, к чему стремится этот человек, сопоставив все его способности и обнаружив занятие, для которого они все необходимы, — сказал я себе, — тогда мне, пожалуй, останется только сразу отказаться от этой затеи».

Выше я уже упоминал о его способностях к игре на скрипке. Они были весьма примечательны, но столь же причудливы, как и все остальные его таланты. Я прекрасно знал, что он способен исполнять музыкальные произведения, в том числе довольно сложные: по моей просьбе он играл для меня несколько песен Мендельсона и другие любимые мелодии. Однако, оставаясь наедине с собой, он редко исполнял какую-либо музыку или пытался сыграть известную мелодию. Вечерами он откидывался в кресле, закрывал глаза и небрежно водил смычком по скрипке, лежавшей у него на коленях. Порой раздавались полнозвучные, печальные аккорды, а иногда — причудливые и весёлые. Несомненно, музыка отражала мысли, владевшие им, но помогала ли она этим мыслям рождаться или же игра была всего лишь прихотью, я определить не мог. Возможно, я не раз восстал бы против этих раздражающих сольных выступлений, если бы обычно он не завершал их целой чередой моих любимых мелодий, исполняемых одна за другой, словно желая хоть немного возместить мне испытание моего терпения.