Ложь во время войны. Первый полный перевод на русский язык

2. Сербия и убийство эрцгерцога

Убийство в Сараево эрцгерцога Франца-Фердинанда, племянника императора Франца-Иосифа, и последовавший за ним австрийский ультиматум иногда называют причиной войны, тогда как, конечно, они были только поводом — спичкой, которая подожгла пороховой погреб. Этот инцидент ни в коем случае не годился для пропаганды. К счастью для Правительства, сараевскому убийству, вместе с тайным обязательством перед Францией было позволено отойти на второй план после вторжения в Бельгию.

Было чрезвычайно трудно популяризировать сербские события. Джон Булль16 немедленно разразился воплем "К черту Сербию", и большинство людей, естественно, не хотели быть втянуты в европейскую войну из за этого. Некоторые задавались вопросом, какой была бы позиция нашего собственного Правительства, если бы при аналогичных обстоятельствах был убит принц Уэльский, и сомневались. Поэтому пришлось официально отреагировать на сербские события, и "бедная маленькая Сербия" должна была быть представлена невинной малой нацией, подвергшейся оскорбительной жестокости австрийцев.

Следующая выдержка из редакционной статьи The Times от 15 сентября 1914 года является хорошим примером взбудораживания общественного мнения:

Письмо, опубликованное сегодня утром Сэром Валентином Хиролом - это долгожданное напоминание о нашем долге перед доблестной армией и народом... Мы слишком склонны не замечать великолепного героизма сербского народа и жертв, которые он понес... И Сербия вполне заслужила поддержку... Мы также не должны забывать, что эта европейская освободительная война была спровоцирована Австро-Германской агрессией против Сербии. Обвинения в соучастии в сараевском преступлении, выдвинутые против Сербии в качестве предлога для агрессии, не подтвердились. Более чем сомнительно, что они вообще доказательны... Таким образом, имея все основания не принимать австрийские обвинения, есть самые веские причины оказать эффективную помощь доблестному союзнику, который на протяжении столетия сражался, защищая принцип независимости малых государств, который мы сами сейчас отстаиваем всеми силами нашей империи.

Г-н Ллойд Джордж, выступая в Куинс-холле 21 сентября 1914 года, сказал:

Если некие сербы были замешаны в убийстве эрцгерцога, они должны быть наказаны за это. Сербия это признает. Сербское правительство не имело к этому никакого отношения. Даже Австрия этого не утверждала. Премьер-министр Сербии — один из самых компетентных и уважаемых людей в Европе. Сербия была готова наказать любого из своих подданных, чья причастность к этому убийству была бы доказана. Чего еще можно было ожидать?

Журнал Punch преподнес нам "Героическую Сербию" - доблестного серба, защищающегося на горном перевале.

В период с 28 июня по 23 июля 1914 года сербское правительство не произвело арестов и не предоставило объяснений. Австрийскому представителю фон Шторку17 было сказано: "Полиция этим делом не занималась”.

Создавалось впечатление, что преступниками были совершенно безответственные люди, неизвестные властям. По мере продолжения войны, этот вопрос был упущен из виду, а наш сербский союзник и его правительство повсеместно признавались одной из малых оскорбленных наций, за освобождение и права которых британские солдаты были готовы добровольно пожертвовать своими жизнями.

Разоблачения причастности сербского правительства к преступлению не появлялись вплоть до 1924 года, когда была опубликована статья "После Видовдана, 1914" Любы Йовановича, председателя сербского Парламента, бывшего в 1914 году Министром образования в кабинете г-на Пашича. Можно привести относящиеся к делу выдержки из этой статьи.

Я не помню, был ли это конец мая или начало июня, когда однажды г-н Пашич сообщил нам, что некие лица готовятся отправиться в Сараево, чтобы убить Франца Фердинанда, которого ожидали там, на Видовдан (воскресенье, 28 июня). При нас он сказал лишь это, но далее он действовал только со Стояном Протичем, тогдашним Министром внутренних дел. Как они мне впоследствии рассказали, это было подготовлено секретной организацией и обществами патриотически настроенных студентов Боснии и Герцеговины в Белграде. Г-н Пашич и мы, остальные, сказали (и Стоян Протич согласился), что он, Стоян, должен приказать пограничной службе на реке Дрина не допустить перехода границы юношами, покинувшими для этого Белград. Но эти пограничники сами были членами организации и не выполнили приказа Стояна, а сказали ему, как он позднее рассказывал нам, что приказ пришел слишком поздно, так как юноши уже переправились. Таким образом, попытка Правительства предотвратить готовившееся покушение провалилась.

Отсюда очевидно, что весь Кабинет знал о заговоре за какое-то время до совершения убийства; что Премьер-министр и Министр внутренних дел знали, в каких обществах оно готовилось; что пограничная служба была глубоко замешана и работала по приказу организаторов преступления.

Провалилась также и попытка нашего посла в Вене, предпринятая по его собственной инициативе, обратиться к Министру Билинскому с предложением отговорить эрцгерцога от запланированной роковой поездки. Таким образом, смерть эрцгерцога свершилась при более ужасных обстоятельствах, чем ожидалось, и с последствиями, которых никто не мог даже вообразить.

Никаких официальных инструкций в Вену для предупреждения эрцгерцога не посылалось. Посол действовал по собственной инициативе. Это дополнительно подтверждается заявлением г-на Пашича, процитированным в газете Standard, 21 июля 1914 года:

Если бы мы знали о заговоре против покойного эрцгерцога Франца Фердинанда, мы, безусловно, информировали бы австро-венгерское правительство.

Он знал о заговоре, но не предупредил австро-венгерское правительство.

В статье в Neues Wiener Tageblatt от 28 июня 1924 года Йован Йованович, сербский посол в Вене, объяснил, что его предупреждение было выражено в форме личного, спонтанного мнения о том, что императорские маневры18 это провокация и что в эрцгерцога может выстрелить один из его собственных солдат.

Люба Йованович описывает, как он воспринял это известие:

В Видовдан (воскресенье, 28 июня 1914 г.) после полудня я был на даче в Сеняке19. Около 17 часов мне позвонил чиновник из Пресс-бюро и рассказал о происшествии в Сараево. И хотя я знал, что там готовится, все же, держа трубку, я будто получил неожиданный сильный удар. Когда позже новость подтвердили другие источники, меня охватила тяжелая тревога... Я видел, что положение нашего Правительства по отношению к другим правительствам будет очень трудным, гораздо хуже, чем после 29 мая 1905 года (убийство короля Александра).

В La Fédération Balkanique20 Никола Ненадович21 утверждает, что король Александр, посол России Гартвиг и русский военный атташе Артамонов22, а также Пашич23 были осведомлены о заговоре.

Австрийское правительство в своем ультиматуме потребовало ареста некоего Цыгановича. Он был найден, но таинственным образом исчез. Этот человек сыграл важную роль. Полковник Симич в Clarté, май 1925 г., описывает его связующим звеном между Пашичем и заговорщиками и говорит: "г-н Пашич послал своего агента в Албанию".

Отчет о суде в Салониках показывает, что он был шпионом и агентом-провокатором сербского правительства. Он числился под “номером 412” в списке членов "Черной руки", известного и поощряемого правительством революционного общества (племянник г-на Пашича был его членом). Ее главой был Дмитриевич, начальник разведывательного отдела генерального штаба, выдающаяся фигура, руководившая убийством короля Александра и его королевы в 1903 году.

Агентом «Черной руки» в Сараево был Гачинович, организовавший убийство, причем планы были составлены за несколько месяцев до этого.

Первую попытку с бомбой предпринял Чабринович, работник сербской государственной типографии.

Непосредственно убийство совершил Принцип, буйный молодой человек, бывший просто орудием.

Когда он и другие убийцы были арестовали, они признались, что именно через Цыгановича их познакомили с майором Танкосичем, снабдили оружием и обучили стрельбе. После суда в Салониках правительство Пашича отправило Цыгановича, в награду за его услуги, в Америку с фальшивым паспортом на имя Даниловича. По окончании войны Цыганович вернулся, и правительство предоставило ему участок земли в Ускубе, где он и поселился.

Неудивительно, что австрийское правительство усмотрело вину сербского правительства в его отказе либо найти Цыгановича либо разрешить его поиск другим, и поэтому начало войну.

В белградском почтовом отделении была найдена открытка "до востребования", написанная из Сараево одним из преступников его товарищу в Белграде. Но это не было расследовано. Как говорит Люба Йованович:

В целом можно было ожидать, что Вене не удастся доказать какую-либо связь между официальной Сербией и событием на Миляцке24.

Замечание сербского студента резюмирует дело: "Видите, план вполне удался. Мы создали Великую Сербию".

А сам г-н Пашич 13 августа 1915 года заявил: Никогда в истории не было лучших перспектив для сербской нации, чем возникшие после начала войны.

Для сербского правительства стало неожиданностью, что разоблачение Любы вызвало ажиотаж. Они полагали, что Великобритания поняла, что произошло, и в своем стремлении сразиться с Германией ухватилась за предлог. Однако когда всплыла правда, было возбуждено дело об исключении Любы из Радикальной партии. Тем не менее, ничто из происшедшего по этому поводу не вызвало у господина Пашича категорического отрицания обвинения, выдвинутого Любой. Насколько это было возможно, он избегал этого вопроса.

По всей видимости нет сомнений в том, что еще до окончания войны Британское военное министерство было официально проинформировано, что Димитриевич из сербского генерального штаба был главным организатором убийства. Он был казнен в Салониках в 1917 году, поскольку его существование сочли неудобным. Но когда дело дошло до разработки Версальских мирных договоров, по этому поводу возник заговор молчания.

Этот ужасный пример обмана следовало бы квалифицировать как сербскую ложь, но его принятие было настолько широко распространено, что половина Европы стала виновной в соучастии в нем. И даже если бы правда дошла до других канцелярий и министерств иностранных дел держав Антанты во время войны, им было бы совершенно невозможно раскрыть ее. Однако, если бы правда была известна в июле 1914 года, мнение английского народа об австрийском ультиматуме сильно отличалось бы от того, каким оно было.

3. Вторжение в Бельгию как причина войны

Каковы бы ни были причины Великой войны, вторжение Германии в Бельгию определенно не было одной из них. Оно стало одним из первых следствий войны. Оно даже не было причиной нашего вступления в войну. Однако Правительство, понимая, насколько сомнительна вероятность возбудить общественный резонанс тайными обязательствами перед Францией, смогло, благодаря роковой ошибке Германии, представить вторжение в Бельгию и нарушение Договора о нейтралитете как причину нашего участия в войне.

Теперь мы знаем, что мы были связаны с Францией долгом чести; теперь мы знаем, что сэр Эдвард Грей ушел бы в отставку, если бы мы не встали на сторону Франции, и мы также знаем, что г-н Бонар Лоу обязал Консервативную партию поддержать войну ещё до того, как возник вопрос о вторжении в Бельгию.

“Правительство уже знает, но теперь я заверяю их от имени партии, лидером которой я являюсь в этой Палате, что какие бы шаги они ни сочли необходимым предпринять ради чести и безопасности этой страны, они могут полагаться на безоговорочную поддержку оппозиции.” (Цитируется по книге Twenty Five Years виконта Грея)

Вторжение в Бельгию стало божьим даром для Правительства и Прессы, и они тут же ухватились за этот предлог, полностью осознавая его ценность с точки зрения сплочения общественного мнения.

“Мы вступаем в войну, навязанную нам как защитникам слабых и поборникам Европейских свобод.”

The Times, 5 августа 1914 года.

“Следует ясно понимать, когда именно и почему мы вмешались. Только оказавшись перед выбором между выполнением и нарушением торжественных обязательств, между исполнением обязывающего договора и бесстыдным подчинением неприкрытой силе, мы достали меч из ножен... Мы были связаны своим обещанием, ясным и нерушимым, подтвердить и сохранить находящуюся под угрозой независимость малого и нейтрального государства” (Бельгии).

Г-н Асквит, Палата общин, 27 августа 1914 года.

“Договорные обязательства Великобритании перед этой малой землей (Бельгией) втянули нас в войну”.

Г-н Ллойд Джордж, 5 января 1918 года.

Ни одно из этих заявлений сменявших друг друга премьер-министров не является правдой. Нас втянули в войну наши обязательства перед Францией. Нападение на Бельгию было использовано для возбуждения национального энтузиазма. Фраза того же смысла была включена ставлена в Тронную речь Короля от 18 сентября 1914 года.

“Я был вынужден, соблюдая договорные обязательства, намеренно сведенные на нет ... вступить в войну”.

Две следующих цитаты освещают этот вопрос верно:

“Они (заявления премьер-министров) не отражают того, что наша честь и наши интересы вынудили бы нас присоединиться к Франции и России, даже если бы Германия добросовестно уважала права своих малых соседей и стремилась прорубить себе дорогу во Францию через восточные крепости”.

The Times, 15 марта 1915 года.

Сэр Д. Маклин: “Мы вступили в войну из-за Бельгии.”

Г-н Чемберлен: “У нас был такой договор с Бельгией. Если бы подразумевалась только Франция, мы не смогли бы остаться в стороне после состоявшихся переговоров. Остаться в стороне было не в наших интересах, и мы не могли бы остаться в стороне не потеряв безопасности и чести.

Палата общин, 8 февраля 1922 года

Но помимо того, что нападение на Бельгию было объявлено причиной войны, оно также было представлено как беспрецедентное и неоправданное нарушение договора. До сих пор "Клочок бумаги25" (факсимиле договора) висит на стенах некоторых начальных школ.

Нет нации, которая не была бы виновна в нарушении договоров. После объявления войны договоры нарушаются направо и налево. Были и другие нарушения нейтралитета во время войны. Нарушение договора, к сожалению, является вопросом целесообразности, а не вопросом международной морали.

В 1887 году, когда возникла угроза начала войны между Францией и Германией, пресса, том числе и газета Standard, считавшаяся в то время более или менее правительственным органом, беспристрастно и со спокойной невозмутимостью обсуждали возможность позволить Германии пройти через Бельгию для нападения на Францию. Standard утверждала, что со стороны Великобритании было бы безумием препятствовать проходу немецких войск через Бельгию, а Spectator заявил: "Мы не будем препятствовать, да и не можем воспрепятствовать пересечению ее (Бельгии) территории".

В 1914 году мы были не более чувствительны к своим договорным обязательствам, чем в 1887 году. Но так случилось, что в 1887 году мы были в хороших отношениях с Германией и в напряженных отношениях с Францией. Следовательно, противоположная политика больше соответствовала нашим интересам.

Более того, нападение на Бельгию не стало неожиданностью. Все наши планы были составлены для подготовки к нему. Опубликованные бельгийские документы раскрыли тот факт, что "беседы" 1906 года касались весьма подробных планов военного сотрудничества на случай германского вторжения в Бельгию, но подобных планов между Бельгией и Германией не разрабатывалось. Французы и британцы именуются Союзными армиями, Германия - как "противник". Были составлены подробные и тщательно проработанные планы высадки британских войск.

Политически, вторжение в Бельгию было грубой ошибкой. Стратегически, это было естественным и очевидным решением. Кроме того, теперь мы знаем, что, если бы Германия не нарушила бельгийский нейтралитет, это сделала бы Франция. Источником этой информации, совершенно понятной с точки зрения военной стратегии, является генерал Персен, чьи статьи в l’Ère Nouvelle 1925 года цитируются и комментируются в газете Manchester Guardian от 27 января 1925 года.

НАРУШЕНИЕ БЕЛЬГИЙСКОГО НЕЙТРАЛИТЕТА ПЛАНИРОВАЛОСЬ ФРАНЦИЕЙ

Заявления французского генерала.

(От нашего собственного корреспондента. Париж, понедельник.)

Непосредственно перед вступлением Великобритании в войну в 1914 году, британское правительство запросило в Берлине и Париже, будет ли соблюдаться нейтралитет Бельгии.

Был ли этот запрос, адресованный Франции, чистой формальностью?

Если верить генералу Персену, известному радикальному французскому анти-католику, то, очевидно, нет, поскольку в серии его статей в Ère Nouvelle, он авторитетно заявляет, что нарушение нейтралитета Бельгии в течение многих лет было неотъемлемой частью военных планов Французского Генерального штаба и даже Французского Правительства.

Едва ли нужно говорить что начавшаяся полемика имеет мировое значение, поскольку это в значительной степени снимает с Германии моральное клеймо “клочка бумаги”.

Необходимо признать что Генерал Персен - это озлобленный человек, однако еще никто не усомнился в его чести или компетентности. Он протестант - что редкость у высших чинов французской армии - и всегда был не в ладах с военной иерархией Генерального штаба. И это неудивительно, ведь он был главой Кабинета генерала Андре, военного министра в кабинете Комба, когда в ходе дела Дрейфуса была предпринята более или менее тщетная попытка “зачистить” высший командный состав.

Главным интересом генерала Персена была артиллерия, и немецкие газеты времен войны приписывали ему основную заслугу за принятие на вооружение знаменитой 75-мм пушки. Смещение генерала Персена с поста командующего в Лилле в первые недели войны так и не было толком объяснено. Вероятно это было частью вендетты. Во всяком случае, это смещение не было позорным, что доказывает последующее пожалование ему титула Большого Креста Почетного легиона.

ОТКРЫТИЕ 1910-1911 годов.

Показания генерала Персена в Ère Nouvelle относятся ко времени, когда он был одним из руководителей Высшего Совета Антанты.

"Я принял личное участие, - пишет он, - зимой 1910/-1911 годов в крупных учениях, организованной Высшим Советом Антанты, членом которого я тогда был. Кампания длилась неделю. Она показала, что германское нападение на фронте Эльзас-Лотарингия не имело шансов на успех; что оно неизбежно будет разгромлено обороной, сосредоточенной в этом районе, и что Германия будет вынуждена нарушить нейтралитет Бельгии”.

Вопрос о том, следовать ли нам примеру Германии в таком нарушении нейтралитета и, если потребуется, опередить её, или же ждать противника по эту сторону бельгийской границы, не обсуждался. Этот вопрос был скорее государственным чем военным.

Но любой военачальник, который во время войны узнает намерение противника занять дающую тактическое преимущество позицию, обязан сам попытаться занять эту позицию, и как можно скорее. Если бы кто-либо из нас сказал, что из уважения к договору 1839 года он по собственной инициативе остался бы по эту сторону бельгийской границы, тем самым перенося войну на территорию Франции, он стал бы презираем своими товарищами самим Военным министром.

Все мы во французской армии были сторонниками тактического наступления. Это подразумевало нарушение бельгийского нейтралитета, ибо мы знали намерения немцев. Мне скажут, что с нашей стороны это было бы не французским преступлением, а ответным ударом на немецкое преступление. Без сомнений. Но каждое вступление в войну претендует быть таким ответным ударом. Вы атакуете противника потому что приписываете ему намерение атаковать вас.

31 августа 1911 года Начальники Генеральных Штабов Франции и России подписали соглашение о том, что слова “оборонительная война” не следует понимать буквально, а затем подтвердили “абсолютную необходимость для французской и русской армий перейти в решительное наступление, по возможности одновременно”.

По словам генерала Персена, это “решительное наступление” означало нарушение Францией нейтралитета Бельгии. “Могли ли мы предпринять решительное наступление без нарушения нейтралитета Бельгии? Могли ли мы действительно разместить наши 1,300,000 человек на узком фронте Эльзас-Лотарингия?”

НАРУШЕНИЕ ГРАНИЦ БЕЛЬГИИ НЕИЗБЕЖНО.

Он (генерал Персен) категорически утверждает, что, по мнению французского генерального штаба, война должна была вестись в Бельгии, и действительно, через шесть месяцев после подписания вышеупомянутого соглашения между французским и русским Генеральными Штабами, полковник артиллерии Пикар во главе группы офицеров Генерального штаба, совершил поездку по Бельгии для изучения возможности использования этой территории, когда придет время, для военных действий.

Генерал Персен заключает: “Договор 1839 года не мог не быть нарушен - либо немцами, либо нами. Его подготовили чтобы сделать войну невозможной. Поэтому вопрос, который мы должны решить, таков: кто из двух, Франция или Германия, больше хотел войны? А не в том, кто более пренебрег этим договором. Тот, кто хотел войны больше другого, не мог не посягнуть на бельгийскую территорию”.

Можно привести ряд цитат, свидетельствующих об ожидаемости вторжения в Бельгию. Тем не менее, в предвоенные годы не было предпринято никаких шагов, чтобы подтвердить обязательства по старому договору 1839 года, и чтобы сделать их еще более обязывающими, чем они были на самом деле.

Вторжение в Бельгию не было причиной войны; вторжение в Бельгию не было неожиданным; вторжение в Бельгию не потрясло моральные принципы ни Британского, ни Французского правительств. Но можно признать, что оказавшись в положении, созданию которого они сами в значительной степени содействовали, Британское и Французское правительства на первых этапах Великой войны имели полное право, и даже настоятельно были вынуждены подтасовать факты, исказить их последствия, как они это и сделали, всегда учитывая моральные нормы, диктуемые войной. Необходимо было раскрасить картину происходящего пигментами лжи, чтобы обы вызвать народное негодование, и это было сделано с полным успехом.